Лента контента

Скажи кому-нибудь, что «Лолита» — лучший роман на английском языке в XX веке. Посмотри на лицо. Там будет всё: замешательство, попытка улыбнуться, быстрый взгляд по сторонам — не слышит ли кто. Человек кашлянет. Скажет что-нибудь осторожное вроде «ну, технически да, но...» и уйдёт менять тему. Это называется литературная трусость, и ею заражено примерно восемьдесят процентов людей, которые книгу читали.

Набоков написал «Лолиту» по-английски — второй его язык, если считать, что первый был русским, а между ними ещё французский — и сделал это так, что большинство англичан, читая, испытывают нечто вроде лёгкого унижения. Не от содержания. От того, что не они это написали.

Вышла книга в 1955 году. В Париже. В издательстве Olympia Press, которое специализировалось на порнографии — потому что американские издатели отказывали одно за другим. Пять, семь, кажется девять рукописей отослали обратно. Представьте: в нью-йоркских редакционных кабинетах читают «Лолиту» и тихо кладут её обратно в конверт. «Это... нет. Нет-нет-нет.» Набоков, говорят, хотел сжечь рукопись. Жена Вера не дала. Потом книга выходит в Париже, её везут через границу контрабандой под одеждой, Грэм Грин называет её одной из трёх лучших книг года — скандал разгорается мгновенно — и она в итоге выходит в Америке тиражом сто тысяч. За три недели.

Стоп.

Сто тысяч экземпляров за три недели. В 1958 году. Для романа, который ещё вчера американские издательства считали непечатным. Это надо держать в голове, когда будете читать.

Так вот, о чём вообще книга. Гумберт Гумберт — европейский интеллектуал средних лет, педант, эстет, полиглот и педофил — влюбляется в двенадцатилетнюю Долорес Хейз по прозвищу Лолита. Снимает комнату в доме её матери. Мать погибает. Гумберт увозит девочку. Дальше — несколько лет странствий по Америке, мотелям, мелким городкам, ужасу. Написанному прекрасно — вот в чём проблема.

Потому что «Лолита» — прежде всего роман о языке. Не о педофилии. Не об Америке 50-х (хотя портрет получился точный, даже жестокий). Это роман о том, как человек пользуется словами, чтобы превратить омерзительное в красивое. Гумберт — чудовище, которое умеет писать. Вся книга — его монолог в свою защиту, составленный так виртуозно, что читатель полсотни страниц согласно кивает, прежде чем замечает, кому именно кивал.

Набоков расставил ловушку. Читатель в неё падает. И это — гениально.

Проза там такая, что хочется читать вслух, особенно первый абзац: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та». Три слога вперёд, два назад. Звучит как заклинание; как одержимость, упакованная в ритм. Набоков был профессиональным энтомологом — буквально ловил бабочек и классифицировал их по анатомии крыльев — и с английскими словами он делает то же самое: раскладывает, рассматривает на свет, прикалывает булавкой. Получается больно красиво.

Что касается настоящей Лолиты. Долорес Хейз. Двенадцать лет. Отец умер, мать погибнет, дальше — понятно. Набоков не позволяет читателю забыть, что за гумбертовской поэзией — конкретный ребёнок, конкретная жизнь. Делает это вскользь, почти безжалостно — несколькими деталями, которые не дают лирике закрыть тему окончательно. Это не книга о красивой любви. Это книга о том, как красивые слова прячут уродство. Разница принципиальная, и Набоков об этом знает прекрасно.

Стоит ли читать?

Если вы хотите комфортного чтения — нет. Серьёзно. Книга не даёт покоя; она липнет. Гумберт залезает в голову со своим барочным, чуть сумасшедшим голосом, и невозможно одновременно восхищаться стилем и не забывать, кто это говорит. Набоков специально создал этот дискомфорт — он требует от читателя постоянного умственного усилия: удерживать два образа разом, блестящий текст и грязная правда за ним. Это утомляет. Это и есть литература.

Перевод на русский Набоков сделал сам, в 1967 году. Хороший перевод. Но читать в оригинале — отдельный, немного злорадный опыт. Там есть кое-что, что при переводе теряется: ощущение, что человек пишет на неродном языке лучше всех носителей. Что-то в груди дёргается от этого, как рыба на крючке, — то ли восхищение, то ли зависть.

«Лолита» — не книга для всех, и это не её недостаток. Это её честность. Она сложная, неудобная, блестящая — и, что хуже всего, до сих пор актуальная. Семьдесят лет прошло с тех пор, как её провозили контрабандой через атлантическую границу. Она не устарела ни на строчку. Читайте. Но не притворяйтесь потом, что не читали.

В архиве Российской библиотеки обнаружен пакет писем, переворачивающий представление о взаимоотношениях между издателем Степаном Петровым и писательницей Анной Морозовой. На протяжении 50 лет они вели двойную жизнь: в печати Петров беспощадно критиковал её романы, но в приватных письмах писал проникновенные послания, анализирующие каждую фразу с невероятной нежностью.

Первые письма начинаются сухо: «Ваша седьмая глава требует переработки» — но уже в следующих предложениях видны следы слёз на бумаге и характерные помарки от дрожащей руки. Исследователи предположили, что это была классическая история: издатель был женат и не мог открыто признавать чувства.

После смерти Морозовой его критические статьи прекратились, а сам он замкнулся. В последнем письме, датированном 1987 годом, Петров написал: «Я помню каждое слово, которое Вы когда-либо мне сказали. Не прощайте меня за то, что я был трусом».

Письма готовятся к публикации. Литературоведы спорят о том, является ли эта переписка вторым романом Морозовой — романом о критике как проявлении любви, скрытой под маской враждебности.

22 февраля 1942 года в отеле «Альпина» в Петрополисе (Бразилия) нашли два тела. Стефан Цвейг и его жена Шарлотта приняли смертельную дозу вероналя в спальне под номером 211. Ему было 60 лет. Он был знаменит, переводился на двадцать языков, его книги переиздавались волнами по всему миру. Но он выбрал выход в летнюю бразильскую ночь, оставив письмо-завещание с фразой, которая звучит как последний аккорд его творчества: «Я ухожу добровольно и с ясным разумом».

Вот в чём интрига: сегодня, 84 года спустя, мир сходит с ума по его книгам. «Королевская игра» лежит на столах стриминговых сервисов. «Письмо незнакомки» срежиссирована Максом Офюльсом. Его новеллы обсуждают в подкастах, цитируют в интервью успешные люди, которые не знают, как жить. При его жизни вокруг него были толпы поклонников. Это не спасло ни его, ни мир. Так зачем же мы вернулись к автору, который не пережил собственный роман о человеческой безнадёжности? И главное — что он нам говорит сейчас?

Цвейг был не просто писателем. Это был человек, который путешествовал по планете как миссионер гуманизма, пока мир становился всё более бесчеловечным. Рождённый в Вене в 1881 году в зажиточной еврейской семье, он стал переводчиком Рильке, подражателем Гётева гения, поэтом, драматургом, мемуаристом — одним словом, человеком, который отчаянно пытался понять, что происходит с человечеством. Но в отличие от своих современников, он не верил, что человечество можно спасти. И в этом была его честность.

«Королевская игра» — это не про шахматы, хотя шахматы есть. Это про то, как талант может стать клеткой. Главный герой Чентович — гений доски, но гений механический, как компьютер до появления компьютеров. Он побеждает всех потому, что видит доску как машина видит цифры. Но когда он встречает своего противника — человека, способного играть эмоционально, творчески, с ошибками человека — Чентович понимает: его жизнь — это автоматическая победа без смысла. Цвейг написал эту новеллу в 1941 году, в изгнании, всего за несколько дней, и она была его последним полноценным произведением. Люди поняли: это не про шахматы. Но о том, что гений жить не может.

«Письмо незнакомки» — одна из самых томящих литературных новелл. Женщина, тихо любившая мужчину всю жизнь в молчании, раскрывает ему эту любовь только в письме после своей смерти. Он не знал. Она не сказала. Её чувства прожили полную жизнь, а его жизнь прошла мимо них. И Цвейг издевается над нами: каждый из нас — предмет такой скрытой страсти, которую мы никогда не узнаем.

Потом была «Избегайте сочувствия». Заголовок звучит провокационно: зачем избегать добродетель? Но Цвейг говорит: когда ты жалеешь кого-то, ты проникаешь в его пространство с неправильными мотивами. Молодой офицер жалеет девочку, ставшую инвалидом, и эта жалость трансформируется в разрушение. Его сочувствие толкает её к самоубийству. Цвейг говорит радикально: спасение через сочувствие — это всегда ложь.

цвейг отличался тем, что не верил. Толстой верил в борьбу. Достоевский — в страдание и веру. Кафка — во что-то тёмное, но верил. Цвейг не верил ни в какое спасение. Его персонажи — это не герои, а чиновники, влюблённые, изгнанники — люди, которые потеряны в тумане. Художественные хроники его не оканчиваются открытием— они просто заканчиваются.

Пессимизм Цвейга абсолютен, но до полу лишен романтизма. Он говорит о тем, как человек идёт на работу, влюбляется, не мога ничего связать. Шнэдший падение высы в овачия в черных тонах становится красивым, лишь бы им была Постояннная честность. Тя в 1938 году Гитлер аннексировал Австрию, Цвейг сразу понял: всю его Вену покончила. Еврей, гуманист, космополит и писатель в одном явицю — четырёхслойный пирог в эпоху, когда нацизм не внюсно. Его книги горят, друзья гибнут. Он убегает. Лондон, Америка, Бразилия. Всегда одно чувство: его Вена, его язык, его культура сторт куда-то далье. Он становится пристаньем.

И в этот момент случается чудо. Его книги, полные безнадёжности и цинизма, дают людям интернета что-то драгоценное. Мы рекогнизируем осебя. Она читает о пропасти, а мы искали путь в ночи. Ныне, спустя десятилетия, его слова по-прежнему задевают нас. Ты открываешь книгу и снова слышишь его голос, говорящий простое и страшное: посмотри вокруг, пойми себя. Всё может быть иначе. Это горько. Это страшно. Но это правда.