Лента контента

В Буэнос-Айресе зима — это июнь, июль и август, и она короткая, мокрая, ветреная. Когда с Рио-де-ла-Платы дует памперо, в Сан-Тельмо пахнет солью и нефтью с порта, и брусчатка на улице Дефенса покрывается коркой грязи. Я живу здесь сорок лет, в старом доме конца XIX века на углу с улицей Чили. Дом был построен для итальянской семьи лигурийцев, в нем высокие потолки, потолочные розетки из лепнины, и внутренний дворик с плющом.

Я таксидермист. По-нашему — embalsamador, хотя это не совсем то слово; правильнее taxidermista. Но в Аргентине вообще со словами сложно — у нас португалоиспанский, итальянский акцент, и местный лунфардо примешан. Я говорю на всех четырех сразу, как все портеньос.

Моя мастерская — на первом этаже того же дома. На двери табличка: 'L. Ferrari — Taxidermia desde 1962'. Дед открыл — он бежал из Италии после войны, я говорил вам, лигуриец. Отец продолжил. Я — третий. Профессия передается, как болезнь.

Я знаю про животных все. Я знаю, как пахнет шкура нутрии после первой обработки (карболкой и соленым жиром), как поправлять стеклянные глаза броненосца, чтобы они смотрели живо, а не пугали. Я могу за асадо обсуждать, как удобнее извлекать мозг из черепа фламинго (через носовое отверстие, не повреждая черепа), и моя жена давно к этому привыкла. Она художница, рисует ботанические иллюстрации, у нас в доме много кисточек, много пинцетов, и мы не путаем.

Я люблю свою работу. Я люблю, когда ко мне приходят со старыми чучелами — теми, что делали еще в начале XX века, в старых аргентинских школах было модно держать витрину с птицами и млекопитающими. Эти чучела теперь рассыхаются, шкуры трескаются, набивка лезет. Я их реставрирую.

В прошлом месяце пришел мужчина. Я никогда его раньше не видел. Лет шестидесяти, седой, с южным акцентом — кажется, из Ла-Платы. В руках — большая картонная коробка.

— Я нашел это на чердаке деда, — сказал он. — Дед умер в марте. Я не знаю, что с этим делать.

Он открыл коробку.

Внутри было чучело. Маленькое. Размером с младенца.

Только это не был младенец. Это была мартышка. Точнее — мартышка-капуцин. Чучело было сделано грубо, неумело, набивка торчала из-под распоротых швов, шкура серая, глаза стеклянные, мутные. На лапках — крошечная одежда. Платьице. Чепчик. Вязаные пинетки.

Меня передернуло. Я в этом ремесле сорок лет, я видел всякое — но это было странно. Кто наряжает мартышку как куклу?

— Сколько ей лет? — спросил я.

— Не знаю. Дед родился в десятом году. Может, еще его отец сделал.

То есть начало двадцатого века.

Я взял чучело в руки. Тяжелое. Странно тяжелое для такого размера.

— Я хочу, чтобы вы ее отреставрировали, — сказал мужчина. — Семейная память.

Я согласился. Он заплатил наличными, оставил телефон.

Вечером я положил чучело на верстак. Включил свою старую радиолу 'Грюндиг' пятидесятых годов — у меня от деда осталась. По радио передавали ночную программу 'Tango y otros mundos', иногда вставляли русские песни — у нас в Аргентине много русских. Передали Цоя.

Белый снег, серый лед
На растрескавшейся земле,
Одеялом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле...

В Буэнос-Айресе снега не бывает почти никогда. Но песня странно подходила к ночи — с реки задувало холодом, в комнате качались тени.

Я начал разбирать чучело. Снял одежду — платьице расходилось по швам. Под платьем — старая марля, пропитанная чем-то жирным, потемневшим. Я аккуратно срезал ее.

Набивка не была обычной. Не опилки, не сено, не вата. Это были тряпки. Старые, рваные, потемневшие тряпки. Я вытаскивал их по одной. И на третьей или четвертой — увидел, что это не тряпки.

Это были детские вещи.

Маленькая рубашечка, со следами стирки. Носочек. Кусок одеяльца с вышитым именем. Я разобрал: 'Arturo'.

Меня замутило.

Я бросил все. Сел. Налил себе фернет — мне нравится горький, с травами, аргентинцы пьют его с колой, но я — чистым. Сижу и думаю: что я нашел?

Я знаю историю своего города. Я знаю, что в начале XX века в Буэнос-Айресе была серия исчезновений и убийств детей — мальчиков, маленьких. Виновного нашли — он был совсем юный сам, едва за двадцать, с большими ушами, газеты его так и прозвали. Дело гремело по всей Аргентине. Это было до Первой мировой. Давно. Сто лет назад.

И еще я знаю, что он любил мучить животных. Кошек. Птиц. Маленьких обезьянок, которых тогда держали в портеньос-семьях как домашних любимцев.

Но я не понимал — какая связь между тем убийцей и этим чучелом?

Я позвонил мужчине, который принес коробку. Номер был отключен.

Я навел справки. Его дед — тот, что родился в десятом году, — был известным судьей, потом отставным судьей, жил в Ла-Плате, умер в марте. У него был большой архив.

Когда того, юного, с ушами, поймали в двенадцатом, его судили долго. Дело перевели в особую инстанцию. Среди молодых судебных секретарей был один — фамилию я нашел в архивах. Та же фамилия, что у деда моего клиента.

Что если он забрал улики?

Что если он забрал чучело?

Я сейчас сижу в мастерской. Уже четыре утра. Передо мной — то, что осталось от чучела. Я не знаю, что с этим делать. Идти в полицию — поздно, всем участникам по сто лет, мертвые. Но детские вещи. С именем.

Артуро.

Я только что заметил, что в углу мастерской сидит черный кот. Я не держу кошек. У меня их никогда не было. У жены — аллергия.

Кот смотрит на меня. Он не моргает.

В радио опять Цой:

И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым...

Кот не моргает.

Я не подойду к двери.

В Осаке дождь в сезон цую идет каждый день — июнь, июль, начало августа. Не сильный, не как тайфун, а мелкий, нудный, серый. Он сочится с неба, и асфальт в районе Тэннодзи становится зеркалом — отражает фонари, неоновые иероглифы рамэн-лавок, красные огоньки автоматов с напитками.

Я живу в Тэннодзи-ку, недалеко от храма Ситэннодзи. Это старая часть Осаки, не туристическая. Узкие улочки, низкие дома с черепичными крышами, маленькие дворики, где стоят горшки с азалиями. На углу моего переулка — киоск Хирано-сан, где двадцать лет покупаю сигареты Mild Seven и онигири с лососем. Хирано-сан старый, у него на руке татуировка, выцветшая, — карп. Он не любит, когда спрашивают.

Я работаю в архиве. Точнее — в архиве полицейского управления префектуры Осака. Я разбираю старые дела. Те, что закрыты, заархивированы, лежат в подвальном хранилище на улице Авадзи. Моя работа — оцифровывать. Сканировать документы, переводить в PDF, заносить в базу.

Скучно? Не очень.

Профдеформация у архивиста другая, чем у патологоанатома. Мы видим не тела. Мы видим бумаги. Протоколы допросов, заключения экспертов, фотографии вещдоков. И мы привыкаем к этому, как пекарь привыкает к запаху муки. Я могу за чаем рассказать жене, как именно эксперт описывает следы крови на ткани. Жена больше не садится со мной чай пить. Это нормально. Мы давно так живем.

Я люблю свою работу. У нас в подвале тихо, лампы жужжат, и пахнет старой бумагой и пылью. Я приношу с собой термос с холодным мугитя — ячменный чай, мать всегда так делала летом, я привык. У меня на столе стоит маленькая фигурка манэки-нэко, кошка с поднятой лапой, белая, с красным ошейником. Я купил ее на ярмарке в храме Тэнмангу пятнадцать лет назад. Кошка стоит, машет лапой на солнечной батарейке. Когда лампы выключают на ночь, она замирает.

В прошлом месяце мне передали дело из восемьдесят девятого года. Закрытое. Виновный установлен, осужден, давно мертв. Просто оцифровать и заархивировать.

Дело о видеокассетах.

В конце восьмидесятых в Канто и Тюбу произошла серия исчезновений детей. Маленьких девочек, от четырех до семи лет. Их находили потом — не буду описывать. Виновного взяли в восемьдесят девятом. Он жил с родителями, в его комнате нашли тысячи видеокассет — он записывал аниме, фильмы ужасов. И еще кое-что.

Я знал об этом деле. У нас все знают. Его прозвали 'отаку-убийцей', журналисты писали об этом годами.

Но в Осаке у нас осело только периферийное дело — одну из жертв нашли на территории нашей префектуры, поэтому копии материалов хранились у нас. Маленькая папка. Десяток фотографий. Протокол.

И — кассета.

Не та, которую он записал. Другая. Найденная в его комнате, но не относящаяся к делу. Случайная, какая-то посторонняя запись. Ее приобщили к делу как вещдок, потом, когда установили, что она не связана с преступлениями, ее собирались уничтожить — но не уничтожили. Так и осталась лежать.

Я нашел ее в коробке. VHS. Этикетка пожелтевшая, надпись чернилами, иероглифы выцвели. Я разобрал только три знака: 雨の夜 — 'Дождливая ночь'.

Мне стало интересно.

У меня дома есть видеомагнитофон. Я держу его для старых записей моего отца — он любил снимать на VHS-C, и у меня хранятся кассеты с его съемок. Отец давно умер. Я иногда пересматриваю.

Я взял кассету домой. Знаю, что нельзя. Но кассета была списана на уничтожение — формально она уже не существует.

Дома, после ужина (рамэн из лавки на углу, я его люблю за то, что бульон тонкоцу варят шестнадцать часов), я вставил кассету.

Помехи. Шум. Потом — изображение. Комната, татами, окно. За окном — дождь. Снимали на любительскую камеру, штатив, фиксированный план. Никого нет.

Я смотрел минут десять. Никого. Только окно, дождь, тишина, шум пленки.

Потом — звук. Музыка. Откуда-то из глубины записи, как будто за стенкой кто-то включил магнитофон. Русская песня. Я узнал, потому что у меня в институте была одна девушка, Аяко, она увлекалась русским роком, ставила мне слушать. Это был Наутилус Помпилиус. 'Я хочу быть с тобой'.

Я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того, что у них нет тебя
И они могут жить...

Я сидел и слушал. На записи. В комнате с татами. Где никого не было.

А потом в кадр вошел человек. Спиной к камере. Худой, в темной кофте. Он сел на татами, спиной к камере, и сидел. Минут двадцать. Не шевелясь.

Я хотел выключить. Но не мог.

В какой-то момент он повернул голову. Чуть-чуть. И я увидел его профиль.

Я знал этот профиль. Я видел его фотографии в деле. Это был он. Убийца.

Но это была не его комната, не его дом — мы знаем, как выглядела его комната, она задокументирована. Это было где-то еще.

И кассета снята до его ареста. Незадолго до.

И музыка — наша, русская. В японском доме, в восьмидесятых, на фоне дождя. Бессмысленно, странно, нелепо.

Запись оборвалась. Помехи. Конец.

Я вернул кассету утром. Положил в коробку. Никому не сказал.

Ночью пошел дождь. Я не мог спать. Открыл окно. Слушал.

И мне показалось, что где-то в соседнем квартале, в одной из этих низких черепичных крыш, в одной из узких уличек Тэннодзи, играет та же песня.

'Я хочу быть с тобой...'

Манэки-нэко на моей полке машет лапой.

Хотя солнца нет.

Хотя солнца нет уже три часа как.

В Эдинбурге зимой солнце садится в три. Город уползает в туман, который ползет с залива Ферт-оф-Форт и оседает на черных камнях Старого города. Я живу на Кэндлмейкер-Роу, в узком доме XVII века, который кренится в одну сторону, как пьяный матрос. Окна выходят на кладбище Грейфраерс — да, то самое, где собачка Бобби и где паломники до сих пор оставляют монетки на могиле Макензи.

Я работаю в крематории. Точнее — смотрителем колумбария при крематории Mortonhall, на южной окраине, у Брэйд-Хиллз. Сорок восемь лет. Седьмой смотритель в нашей династии — был еще прадед, и дед, и дядя по матери.

Шотландцы вообще странный народ: мы любим смерть. Не в извращенном смысле, а в бытовом. У нас на ужине можно спокойно обсуждать, какие урны лучше держат тепло, какой пепел жирнее и почему у толстяков получается больше праха, чем у худых.

Моя жена не выдержала. Развелась пятнадцать лет назад. Перед уходом сказала: 'Ты говоришь о покойниках, как о соседях'.

А что не так-то? Соседи и есть.

Я хожу на работу пешком — через Медоус, мимо университета, через Грассмаркет, потом по Кэндлмейкер-Роу вверх, к Джордж-IV-Бридж. На углу есть паб 'The Last Drop' — название с подвохом: 'последняя капля' и 'последняя ступенька' (рядом раньше виселица стояла). Я там пью полпинты Belhaven каждую пятницу. Бармен Дункан меня знает двадцать лет, наливает не глядя.

В Эдинбурге всегда пахнет двумя вещами: углем и солодом. Угольный дым — наследство Старого Дымокурного, а солод — с винокурен и пивоварен. Если ветер с востока — добавляется запах моря.

Я веду журнал. Старый, кожаный, еще дедов. В нем — записи о невостребованных урнах. По закону, если за прахом не приходят пять лет, его захоранивают в общей могиле. Но у меня в подсобке стоят урны, которым уже больше пяти. Двадцать. Тридцать.

Я не могу их отдать в общую могилу. Не знаю почему. Жалко.

В прошлый вторник пришел человек. Шестьдесят с небольшим, в потертом сером пальто, говорил с северо-английским акцентом — Ньюкасл, кажется. Спросил: есть ли у меня урна на имя Маргарет Доу, кремирована в 1986 году.

Я проверил журнал. Была.

— Я ее сын, — сказал он. — Я тогда был маленький. Меня в приют отправили. А теперь хочу ее забрать.

Я отдал. Бумаги подписали. Он ушел с урной под мышкой.

Через два дня в крематорий пришла полиция. Старший инспектор Маккей, рыжий, как лиса, с глазами цвета мокрого асфальта. Спросил про того человека.

— У Маргарет Доу не было сына, — сказал Маккей. — Она была проституткой с Лейта. Бездетной. Ее убили в восемьдесят шестом. Дело не раскрыто.

Я похолодел.

— Кто был этот человек?

— Мы не знаем. Но у нас есть подозрение, что он коллекционирует. Точнее — возвращает себе. Понимаете?

Я понял.

В Эдинбурге есть давняя традиция — XIX век, два ирландца, постоялый двор на Уэст-Порте, шестнадцать жертв, проданных доктору для анатомических лекций в Surgeons' Hall. Об этом теперь книги пишут и туристам показывают темные переулки. Жуткая история, давно ставшая фольклором.

Но что если у этой традиции есть продолжение?

Маккей оставил мне свою карточку. Сказал: если придет еще — звоните.

Вчера я работал поздно. До полуночи. У меня радио в подсобке, старый 'Бакелит' пятидесятых, ловит только один канал — Radio Scotland. Передавали ночную программу русской музыки — есть тут у нас одна общинная программа. Включили БГ.

Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой...

Я слушал. Думал о Маргарет Доу. О том, что ее сын — выдумка. О том, что некто ходит по крематориям Эдинбурга, Глазго, Абердина и забирает урны давно убитых людей. Зачем?

В полночь я пошел проверять подсобку. Включил свет — лампочка под потолком на крюке, голая, мигает. У меня там полки до потолка, на каждой — урны. Сто двадцать три штуки. Я знаю каждую.

Одной не было на месте.

Я знал каждую полку наизусть. Третья сверху, четвертая слева. Урна Эдит Грей, 1991 год. Найдена в канале у Лейта. Не было.

Я подошел ближе. На пыльной полке — след. Овал, где стояла урна. И рядом — отпечаток пальца. Большого. На пыли.

Я не заходил туда два дня.

Кто-то был у меня в подсобке. Ключи только у меня.

Я позвонил Маккею. Он не взял трубку.

Я вернулся домой по Кэндлмейкер-Роу. Туман стелился по брусчатке, фонари желтые, и за мной кто-то шел. Я слышал шаги. Не оглядывался — шотландская примета: ночью на старых улицах не оглядываются. А то увидишь.

Дома я сел у окна. Налил Talisker — мне нравится, что от него во рту привкус йода, как от моря. Открыл журнал и начал листать. И на странице за 1986 год нашел запись, которую не помнил.

'15 марта. Кремация. Имя не указано. Тело передано из анатомического театра Эдинбургского университета. Прах оставлен на хранение'.

Без имени.

Кто этот человек, который забирает урны?

Может быть, он коллекционирует пепел своих жертв?

А может — он коллекционирует пепел своих учителей?

Сейчас три часа ночи. На двери внизу постучали.

Я не пойду открывать.

Я только слушаю.

И мне кажется, я слышу, как кто-то снизу шепчет мое имя.

В Новом Орлеане ночь начинается рано. То есть формально — в восемь, когда солнце валится за Миссисипи как пьяный матрос с парохода, но настоящая ночь, та самая, во Французском квартале начинается часам к одиннадцати. Когда туристы расползаются с Бурбон-стрит, потягивая дайкири из пластиковых стаканчиков, а в переулках остаются только мы. Те, кто работает по ночам.

Я — настройщик.

Точнее, реставратор: старые механические пианино, пианолы, фисгармонии с педальными мехами — все, что издает звук через дерево, войлок и волю покойного мастера. Хосе с Декатур-стрит чинит саксофоны (его дед играл с Кингом Оливером, и Хосе любит про это напомнить), а я чиню пианино. Так с дедушкой повелось: он держал мастерскую на Шартр-стрит еще в шестидесятые, когда квартал был не глянцевой открыткой для японцев, а просто старым, потным, дышащим городом.

Тишина.

Я работаю в тишине, потому что иначе не услышишь, как фальшивит молоточек на до-диез четвертой октавы — тот самый звук, похожий на скрип старой двери в сухую погоду, который большинство людей вообще не различает. А я различаю. Профессия такая — улавливать то, что другие пропускают.

Кофе у меня всегда черный, с цикорием. Café du Monde на Декатур работает круглосуточно, и я там завсегдатай уже лет двадцать — Мариза, кубинка с татуировкой колибри на запястье, наливает мне без сахара и без вопросов. Беньеты — это для туристов. Я ем соленые крекеры, потому что от сладкого зубы ноют, а зубной кабинет на Эспланейд-авеню обходится в полторы тысячи долларов за пломбу. Дороже, чем мой месячный заказ войлока из Германии.

Живу я на Дофин-стрит, в квартире над пустующей лавкой ритуальных товаров — раньше там продавали гри-гри, талисманы, корни и всякую вудуистскую дребедень, потом хозяйка умерла, а ее внучка переехала в Хьюстон и сдавать лавку никому не хочет. Так что подо мной — пустота. Иногда мне это даже нравится. Никто не стучит в потолок, когда я в три часа ночи проверяю строй на старом «Bösendorfer».

В ту ночь — а это был четверг, я помню точно, потому что по четвергам мадам Бошан с Эспланейд приносит мне жареную окру — в ту ночь я работал над пианолой 1908 года. Производство Aeolian, корпус из темного ореха, перфолента почти истлела. Привезли ее из дома на Эспланейд-Ридж, наследники разбирали имущество прадеда, какого-то итальянского бакалейщика, который, по их словам, «жил тихо и умер тихо».

Когда я разобрал верхнюю крышку, чтобы добраться до пневматического механизма, на дно корпуса упал конверт.

Не сразу упал. Сначала зашуршал — будто там, между струнами и резонансной декой, кто-то перевернулся во сне.

Конверт был желтый, как чай, заваренный третий раз. Бумага тонкая, с прожилками. Чернила выцветшие, но почерк — твердый, заостренный, с нажимом, который оставляет на бумаге маленькие порезы. Сверху — дата. Март 1919-го.

Я сел на пол. Колени хрустнули; в моем возрасте они хрустят всегда, но в тот момент звук показался непростительно громким.

Письмо было адресовано «обитателям этого дома». Я не буду пересказывать все — некоторые вещи лучше не повторять вслух, чтобы не повторять и в мыслях. Скажу только: автор представлялся демоном, утверждал, что прибыл из самых темных глубин преисподней, и обещал прийти в определенную ночь — но пощадить тот дом, в котором будет звучать джаз. Громко. Так, чтобы он услышал с улицы.

Я знал это письмо.

Каждый, кто прожил в Новом Орлеане больше десяти лет, его знает — в общих чертах, как городскую легенду, как страшилку, которой пугают друг друга подростки на Джексон-сквер. Дело давнее, очень давнее. Бакалейщики, в основном итальянцы. Топор всегда брался прямо во дворе жертвы, на ее собственной кухне. Преступника не нашли. Никогда. Газетчики назвали его... ну, неважно, как назвали.

Важно другое. Письмо в моих руках было не копией.

Я листал его, и пальцы дрожали так заметно, что я разозлился — на себя, на возраст, на то, что Мариза заварила кофе слабее обычного. На обороте, внизу, шла приписка карандашом, другим почерком — мельче, торопливее: «В эту ночь у нас играли. Спаслись. Но он вернется. Он любит, когда играют. Он слушает.»

Тишина в мастерской вдруг сделалась плотной. Как войлок. Как тот войлок, который я заказываю из Гамбурга — пять миллиметров, прессованный, дорогой.

Я положил письмо на верстак. Налил себе виски — «Old Forester», дешевый, я его держу для гостей и нервов. Включил проигрыватель. У меня там Луи Армстронг стоит постоянно, «St. James Infirmary».

И вот тогда я услышал.

Не сразу. Сначала играл Луи — труба, низкая, с хрипом, как простуженное горло старого друга:

*«I went down to St. James Infirmary,*
*Saw my baby there,*
*She was stretched out on a long white table,*
*So sweet, so cold, so fair...»*

А потом — между фразами, в паузе, когда Луи набирает воздух — стук.

Не в дверь. В стену. Со стороны пустой лавки внизу. Один удар. Глухой, деревянный. Будто кто-то проверил доску — не прогнила ли.

Я замер.

Луи запел снова, и в его голосе было все то, что мы знаем о смерти и не хотим знать: что она теплая, что она знакомая, что она умеет ждать. Стук повторился. Уже ближе. Уже не в стене, а в полу — будто внизу, в брошенной лавке гри-гри, кто-то прошел от прилавка к лестнице.

Я не дурак. Я взял телефон. Набрал 911. Сказал диспетчеру адрес — Дофин-стрит, 1140, второй этаж над бывшей лавкой Лафонтен. Диспетчер — женский голос, спокойный, профессиональный — переспросил адрес. Уточнил. Помолчал. И сказал:

— Сэр, по этому адресу нет жилого помещения. Здание снесено в 2009 году.

Я оглянулся.

Мастерская была на месте. Верстак, инструменты, пианола с открытой крышкой, проигрыватель, Луи Армстронг, шипящий в паузе между куплетами. Письмо на верстаке. Дрожащий свет от лампы Эдисона, которую я купил на блошином рынке у Френч-маркета. Запах канифоли и старого дерева.

Луи пел:

*«Let her go, let her go, God bless her,*
*Wherever she may be...»*

И снизу — теперь уже отчетливо, теперь уже не на полу, а на лестнице — пошли шаги.

Медленные. Деревянные. Тяжелые.

Я сделал единственное, что пришло в голову. Поднял громкость проигрывателя — до отказа, до хрипа, до того, что игла начала подскакивать на дорожке. Чтобы он услышал. Чтобы услышал с улицы, с лестницы, отовсюду — что у меня. Играют. Джаз.

Шаги остановились.

Я просидел так до рассвета. Под Луи. Под «St. James Infirmary», поставленную на повтор. Виски кончилось часам к четырем; я перешел на холодный цикорный кофе из термоса. Когда сквозь жалюзи пробилось серое утро над Миссисипи, я выключил проигрыватель.

Тишина была обычная. Пустая. Утренняя.

Письмо я сжег. На крыше, в железной банке из-под кофе. Пепел ссыпал в Миссисипи — с пристани у Джексон-сквера, рано утром, когда туристы еще спят, а пароход «Натчез» только заводит котлы.

Пианолу я доделал. Наследникам отдал. Денег взял по прейскуранту, без скидки.

С тех пор у меня в мастерской всегда играет музыка. Всегда. Даже когда я ухожу в Café du Monde за кофе — проигрыватель не выключаю. Соседи жалуются. Я плачу штрафы.

Потому что я думаю иногда — вот что я думаю — а вдруг та приписка карандашом была не предупреждением.

А приглашением.

И я его принял.

В Праге зимой темнеет рано — часа в четыре над Влтавой повисает та особенная сизая муть, которая в других городах бывает только в феврале, а здесь — каждый день с ноября. Я живу в Старом Месте, на углу Карловой и Лилиовой улицы. Дом семнадцатого века, толстые стены, окна выходят во двор, где растет старая липа и стоит каменный колодец — теперь, конечно, заколоченный.

Моя мастерская — на первом этаже. Над дверью висит латунная табличка с надписью на трех языках: чешском, немецком, русском. 'Реставрация старинных часов и автоматонов'. Дед открыл ее в сорок восьмом, отец держал до девяносто третьего, теперь — я. Третье поколение. Часы — это мой хлеб, моя кровь и, если хотите, моя профдеформация.

Я не могу пройти мимо башенных часов на Староместской без того, чтобы не прислушаться к ходу маятника. Я слышу его, представляете? Сквозь шум туристов, сквозь дребезжание трамваев на Жатецкой, сквозь крики чаек над рекой.

Тик. Так. Тик. Так.

Когда я был ребенком, отец говорил: 'Каждые часы — это маленькая смерть. Они отсчитывают секунды, которых у тебя больше не будет'. Меня это не пугало. Пугало другое — когда часы вдруг останавливались. Без причины. Просто — стоп.

В нашем ремесле есть примета: если в доме умирает человек, нужно остановить все часы. Иначе душа запутается во времени и не уйдет. Бабка моя, родом из Моравии, всегда так делала. Я не верю в это. Я вообще ни во что не верю, кроме хорошо смазанной шестеренки и точного баланса.

Хотя.

Хотя один случай был.

Месяц назад мне принесли каминные часы. Старуха из Винограды, лет восьмидесяти, привезла на такси. Часы — массивные, черного дерева, с бронзовыми накладками. Стиль — поздний бидермейер, но что-то в них было не так. Слишком тяжелые. Слишком темные. Внутри — клеймо мастера: 'F. Mrázek, Brno, 1898'.

Старуха сказала: 'Они стояли пятьдесят лет. Я хочу, чтобы они снова шли'.

Я спросил: откуда они у вас. Она ответила, что нашла их в подвале дома, в который въехала после войны. Дом ей дали как фольксдойче, выселили хозяев, и она въехала с мужем и тремя чемоданами. В подвале стояла мебель прежних жильцов. И вот эти часы.

— Почему сейчас? — спросил я. — Через семьдесят с лишним лет?

Она помолчала. Потом сказала: 'Внучка приезжает из Канады. Хочет их забрать. Говорит, это семейная история'.

Я не стал уточнять, чья семейная.

Я разобрал механизм у себя на верстаке. Включил радио — у меня старый 'Тесла' пятидесятых годов, ловит только два канала. Я пил кофе из синей чашки с трещиной (купил на блошином рынке на Бубне, мне нравится трещина, она похожа на молнию) и слушал 'Радио Влтава'. Передавали Сплина — чешское радио иногда крутит русские песни после полуночи.

Здесь нет начала и нет конца,
Здесь даже нету трех минут,
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду...

Я подкручивал балансир и слушал. Песня странно ложилась на работу. Часы не хотели идти. Я разобрал, собрал, почистил каждую шестеренку — а они стоят. Маятник качнется раз, два — и замирает. Как будто что-то его держит.

В три часа ночи — я часто работаю по ночам, в тишине лучше слышно механизм — я обнаружил под нижней крышкой полость. Маленький тайник, размером со спичечный коробок. Подцепил пинцетом.

Внутри был детский молочный зуб. И клочок бумаги, исписанный карандашом, по-немецки. Готическим шрифтом, со старыми завитушками. Я почти не знаю немецкого, но три слова разобрал: 'Verzeih mir, Anna'.

Прости меня, Анна.

Я положил зуб обратно. Закрыл крышку.

Маятник качнулся раз. И пошел.

Тик. Так. Тик. Так.

С тех пор часы стоят у меня в мастерской. Старуха не пришла за ними. Внучка из Канады не звонила. Я позвонил по номеру, что она оставила, — отключен.

Я навел справки. Адрес, который она дала, — это дом в Виноградах, который при немцах принадлежал семье часовщика Морица Грюнвальда. У него была дочь Анна. Семь лет. В сорок втором их вывезли в Терезин. Никто не вернулся.

Я не знаю, кем была эта старуха. И кем была ее 'внучка'. И почему она принесла часы именно мне — может, прочитала фамилию на табличке.

Но каждую ночь, ровно в три часа, маятник в этих часах останавливается. Сам. На минуту. Потом снова идет.

Я проверял. Ставил рядом другие часы для контроля. Все остальные идут нормально. А эти — стоят минуту в три. И только в три.

Вчера я понял, что это значит.

В Терезине документы вели аккуратно. Я нашел архив. Анна Грюнвальдова умерла 14 марта 1943 года. Время смерти зафиксировано в журнале: 03:00.

Сегодня ночью я пойду к себе в мастерскую. Хочу проверить — может, остановить часы окончательно? Может, отнести их на еврейское кладбище на Жижкове, оставить там, у стены? Я не знаю.

Я только знаю, что слышу маятник через две комнаты.

Тик. Так. Тик. Так.

И иногда мне кажется, что между 'тик' и 'так' я слышу что-то еще.

Тихое.

Детское.

Дыхание.

В Тобольске зимой ночь начинается рано. Часа в четыре над Иртышом синеет, к шести — уже густо-чернильный купол с прорезями звезд, а к полуночи мороз так схватывает воздух, что дышишь — и слышно, как вдох звенит.

Я живу в нижнем посаде, на улице Кирова, в деревянном доме с резными наличниками, которые мой дед сам вырезал в шестьдесят восьмом году. Дом скрипит. Печка трещит. И где-то на чердаке — кто-то ходит. Каждую ночь.

Меня зовут Варя. Реставратор. Работаю в мастерской при Софийско-Успенском соборе — это там, наверху, на горе, куда от нашего посада ведет Прямской взвоз, деревянная лестница в сто девяносто восемь ступенек. Зимой ступеньки обмерзают, и я каждое утро поднимаюсь как пьяная: цепляюсь за перила, выдыхаю белым, ругаюсь шепотом — ругаться вслух на горе, перед кремлем, рука не поднимается.

Наверху — другой мир. Кремль белокаменный, единственный в Сибири. Гостиный двор. Дворец наместника. Колокольня, которая зимой кажется выше неба. А внизу, за кручей, — посад, Иртыш, и огоньки, маленькие, как будто кто-то рассыпал угольки по черному снегу.

Вот туда я и хожу. Каждый день. И вот про эту ночь — особую — я и хочу рассказать.

Все началось со старой доски.

Ее принес отец Никодим, келарь, в коробке из-под елочных игрушек. Сказал — нашли на колокольне, под половицами, когда чинили перекрытия. Доска была размером с ладонь, темная, лак потрескался, изображение почти не читалось — но в нижнем правом углу я разглядела крошечную фигурку: то ли птица, то ли ребенок в куколе. И глаза. Два светлых глаза, которые смотрели на меня так пристально, будто ждали — давно, очень давно.

— Посмотри, — сказал отец Никодим. — Может, что-то получится.

Я забрала доску домой. Не положено, конечно. Но в мастерской ночью холодно, а у меня дома — печка, лампа, кот Прокоп и тишина, в которой хорошо думается.

Вечер был обычный. Чай. Сухари. Прокоп на коленях. Доска — на столе под лампой. Я разглядывала ее через лупу и не могла понять: то ли это икона, то ли просто старая роспись, может, светская миниатюра конца восемнадцатого века. Краски — темпера, левкас осыпался, золотой фон почти весь сошел. А фигурка в углу — живая. Я не могу сказать иначе. Живая.

Я заснула за столом. Голова на руках, лампа горит, Прокоп сопит где-то у печки.

И вот тогда — это случилось.

Меня разбудил стук. Тихий. Будто кто-то костяшкой пальца — по дереву. Тук. Тук-тук. Я подняла голову. В доме холодно — печка прогорела. Лампа мигает. А с доски на меня смотрит — уже не фигурка в углу — а целая птица, маленькая, серая, с большими янтарными глазами. Совенок. И он моргает.

— Здравствуй, — сказал он.

Вот так. Запросто. Будто мы с ним сто лет знакомы.

Я молчала. Что тут скажешь. Сижу, смотрю, и в груди что-то дернулось, как рыба на крючке — не страх, нет, скорее удивление пополам с узнаванием. Будто я этого совенка всю жизнь ждала и не знала.

— Меня зовут Филин, — сказал он. — Хотя я не филин. Просто совенок. Меня так нарисовали и так подписали — мастер был с юмором.

— Какой мастер?

— Семен Ремезов. Слышала?

Еще бы я не слышала. Семен Ульянович Ремезов — тот самый, что Тобольский кремль строил, картограф, иконописец, человек-эпоха. Триста с лишним лет назад.

— Это он тебя нарисовал?

— Не совсем. — Совенок повел крылом, будто пожал плечами. — Это он меня сюда посадил. Я — душа одной маленькой девочки, которая в моровое поветрие умерла, не доросши до семи лет. Звали меня Дуняшей. Мастер пожалел — нарисовал меня совенком, чтобы я ночами летала по городу и смотрела, как люди живут. Чтобы не скучно было.

Я сглотнула. В горле сухо.

— И ты летала?

— Летала. Триста лет. А потом доску спрятали под половицы — какой-то монах испугался, подумал, что бесовщина. И я застряла. Не вылететь. Слышу — а лететь не могу. Триста лет, Варя. Триста лет под досками. Знаешь, как это.

Я не знала. Я и трех дней без неба не выдерживаю.

— Что мне сделать?

— Дорисуй. — Совенок смотрел на меня в упор. — Мастер не успел закончить. Тут не хватает одного крыла и одной звезды. Если ты дорисуешь правильно — я смогу выйти. Полетать. Хоть одну ночь.

— А потом?

— Потом — посмотрим. Может, останусь. Может, улечу совсем. Триста лет — это долго, я устала. Но сначала — полетать. Очень хочется.

Я встала. Натянула валенки. Сунула доску за пазуху, под тулуп — чтобы краски не схватило морозом. Прокоп проснулся, посмотрел осуждающе и снова уснул — он у меня философ, в чужие дела не лезет.

На улице — минус тридцать два. Я знаю, потому что в сенях градусник, и я его проверила, прежде чем выйти. Снег скрипит так, будто под ногами лопаются маленькие стеклянные шарики. Луна — полная, тяжелая, висит над колокольней, как будто кто-то ее туда специально подвесил для красоты.

Я пошла наверх. По Прямскому взвозу.

Сто девяносто восемь ступенек.

На сто двадцатой я остановилась — отдышаться. Совенок шевельнулся за пазухой.

— Тише, — сказал он. — Слышишь?

Я прислушалась. Тишина. Огромная, ватная, разбавленная только треском мороза в бревнах нижних домов и далеким лаем какой-то собаки на той стороне Иртыша.

— Что слышать-то?

— Как город дышит.

И я услышала. Правда. Тобольск дышал. Медленно, глубоко, во сне — как большой зверь, свернувшийся под снегом. Печные трубы выпускали белые струи в небо. Окна светились янтарно. Где-то на Базарной площади тарахтел снегоуборщик — единственный звук, который выдавал, что сейчас две тысячи двадцать шестой, а не тысяча семьсот восемнадцатый.

Я поднялась наверх. К кремлю.

Мастерская моя — в подклете Гостиного двора. Ключ — в кармане тулупа. Я отперла, зашла, зажгла лампу. Внутри пахло клеем, олифой, старым деревом — родными запахами.

Достала доску. Положила под лампу. Открыла краски — у меня свои, ручной работы, темпера на яичном желтке, как положено.

— Покажи, — сказала я совенку. — Где крыло. Где звезда.

Совенок вышел из доски — буквально вышел, как из окна, — и сел мне на плечо. Легкий, как перышко, и теплый. Я не ожидала, что он будет теплый. Краска же должна быть холодной.

— Вот тут, — он показал клювом. — Левое крыло. Мастер начал, но не довел. И вот тут, в верхнем левом углу, должна быть звезда. Одна. Маленькая. Но самая важная.

— Какая?

— Полярная. Чтобы я дорогу не потеряла.

Я взяла кисть. Самую тонкую, беличью, номер ноль. Развела охру и сурик. Руки дрожали — не от страха, от какого-то другого волнения, для которого у меня даже слова нет. Будто я сейчас не доску дорисовываю, а — не знаю — выпускаю что-то живое из клетки.

Я работала час. Может, два. Может, три — кто считал.

Крыло получилось. Легкое, серое с белыми пестринами, точно как у настоящего совенка. Я не знаю, откуда я знала, как его рисовать — рука сама вела, будто кто-то ее направлял. Может, сам Ремезов. Может, Дуняша. Может, просто ночь, которая в Тобольске зимой такая густая, что в ней растворяется все лишнее, и остается только самое главное.

Потом — звезда. В верхнем углу. Маленькая, шестилучевая, с теплым желтым центром.

Я положила кисть.

Совенок вспорхнул с моего плеча. Облетел мастерскую раз, другой. Сел на полку с банками. Посмотрел на меня янтарными глазами — и я увидела в них то, чего не видела раньше: благодарность.

— Спасибо, Варя.

— Пожалуйста, — сказала я. И горло перехватило.

Мы вышли наружу. На площадь перед Софийским собором. Луна стояла прямо над крестом главного купола, и снег вокруг был такой синий, что казался не белым, а лунно-голубым, как будто кто-то разлил по нему чернила и забыл вытереть.

Совенок взлетел.

Я смотрела, как он кружит над колокольней — серая точка на фоне луны, потом — точка на фоне звезд, потом — просто звезда среди звезд. Он летел над Иртышом, над посадом, над моим домом, над улицей Кирова и резными наличниками. Я знала, что он сейчас видит. Дед когда-то рассказывал, что с колокольни в ясную ночь видно на сорок верст — до самой Абалакской обители.

Совенок облетел все.

Потом вернулся. Сел мне на варежку.

— Налеталась? — спросила я.

— Налеталась. Триста лет ждала — налеталась.

— Останешься?

Он подумал. Янтарные глаза мигнули.

— Останусь. Только не в доске. В доске — скучно. Я буду жить на твоей колокольне. На той, что в кремле. Буду ночами летать, а днем — спать в гнездышке под крестом. Согласна?

— А кто меня будет ночью на работу провожать?

— Я. С колокольни видно весь Прямской взвоз. Я буду тебя встречать на сто двадцатой ступеньке. Там, где ты сегодня остановилась.

Мы спустились вниз вместе. Совенок — на моем плече. Я — пешком, осторожно, чтобы не поскользнуться на обмерзших ступенях.

У моей калитки совенок взлетел.

— Доброй ночи, Варя.

— Доброй ночи, Филин. То есть — Дуня.

— Можно и так, и так. Мне все равно. Главное — я снова летаю.

Он исчез где-то за крышами, в сторону кремля.

Я зашла домой. Печка совсем погасла. Прокоп спал на табурете. Доска лежала на столе — с дорисованным крылом и маленькой звездой в углу. Но фигурки совенка на ней больше не было. Доска была пустая. Просто старая темпера на старом дереве.

Я положила ее обратно в коробку из-под елочных игрушек. Утром отдам отцу Никодиму. Скажу — реставрации не подлежит. Слишком много утрат. Пусть лежит в музейном фонде.

Легла спать. Уже под одеялом услышала — стук в окно. Тихий. Клювом по стеклу.

Я подняла голову. На подоконнике сидел серый совенок и смотрел на меня янтарными глазами.

Я улыбнулась. Помахала ему.

Он моргнул — и улетел.

А я уснула. Так крепко и спокойно, как не спала с детства. И снилось мне, что я лечу. Над Тобольском, над Иртышом, над белыми стенами кремля. И рядом со мной летит маленькая девочка в куколе, держит меня за руку, и смеется — звонко, как звенит мороз в зимнем воздухе.

С тех пор я каждую ночь, поднимаясь по Прямскому взвозу, на сто двадцатой ступеньке слышу — тихий стук крыльев. И знаю: меня встречают.

Спите спокойно. Если у вас за окном кто-то стучит клювом в стекло — не пугайтесь. Может, это просто маленькая Дуня прилетела пожелать вам добрых снов.

Снег в Суздале падает медленно. Будто кто-то на небе вытряхивает старую перину — не торопясь, обстоятельно, перья за перьями. К полуночи на Кремлевской уже никого. Только фонарь у Рождественского собора качается, и тень от него ложится на снег синей рыбой.

Я живу здесь третий год. Снимаю комнатку у бабы Веры на Старой улице — это та, что огибает Каменку с восточной стороны, мимо Покровского монастыря, мимо лугов, где летом коровы, а зимой — сугробы по пояс. Работаю реставратором в музее деревянного зодчества. Реставратор — это громко. Я просто чищу старые иконы и латаю фрески там, где разрешат. Молодую к серьезной работе не подпускают.

Зовут меня Любой. Хотя в детстве звали Глашей — отец так звал. Не суть.

В ту ночь я возвращалась поздно. С Ивановской горки, где раньше стоял дом купца Агапова — теперь там кафешка «У Юрика», чай с облепихой и пироги с тыквой по сто восемьдесят. Сидела долго. Юрик сам подсел, рассказывал, как в шестидесятом году в Суздале снимали «Метель», и какая-то старуха кричала с балкона: «Не свое снимаете, не свое!»

Снег. Тишина. Ноги в валенках вязнут, дыхание паром стоит перед лицом, и кажется — между мной и фонарем только этот пар, больше ничего.

И тут — звон.

Один удар. Тяжелый, медный, низкий — как будто колокол вспомнил, что он колокол, и пробует голос.

Я остановилась. Звон шел со стороны Спасо-Евфимиева монастыря. А он закрыт с восьми вечера. И колокола там… ну, не то чтобы немые — днем звонят для туристов. Но ночью — никогда.

Второй удар. Третий.

Семь раз. Я считала.

Можно было пройти мимо. Дом близко — за поворотом, у бабы Веры уже свет в окошке гаснет, и самовар, наверное, остыл. Но я свернула.

Калитка у северной стены — той, что выходит на овраг — оказалась не заперта. Это уже странно. Снег у калитки нетронутый, ни одного следа. Я прошла. Снег скрипел так, как умеет только сухой суздальский снег — высокими нотками, будто кто-то под ним играет на скрипке мизинцем.

В монастыре — пусто. Звонница — слева. Высокая, белая, с шатром. Я подошла. И увидела его.

Снегирь.

Сидел на каменном выступе у второго яруса. Грудка ярко-красная — даже в темноте видно, словно кто-то приложил теплое пятно к холодной стене. Маленький, нахохлившийся, со снегом на хохолке.

— Долго ты, — сказал он.

Я сначала не поняла, что это он. Подумала — кто-то рядом. Огляделась. Никого.

— Я тебе говорю, — повторил снегирь. — Семь раз звонил. Думал, не придешь.

Голос у него был… как у моего деда. Я деда не помню — он умер, когда мне было два, — но помню его голос с пленки, которую мама хранила. Хрипловатый, с прищуром.

— Ты говоришь, — сказала я. Глупо сказала, но что еще скажешь.

— А как же иначе. Полночь. Январь. Луна вон какая.

Я подняла голову. Луна и правда была — полная, желтоватая, висела над шатром звонницы как медный таз.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Не мне. Тебе.

Снегирь взлетел. Перепорхнул на нижний ярус, потом на снег. Запрыгал по дорожке к двери звонницы — той самой, что днем заперта на здоровенный замок, а сейчас стояла приоткрытая. Будто кто-то торопился и забыл закрыть.

— Иди.

Я пошла.

Внутри звонницы пахло пылью, мерзлым деревом и чем-то еще — кажется, ладаном, но очень старым, выдохшимся. Лестница винтовая, узкая. Я поднималась медленно, держась за веревку, натянутую вместо перил. Снегирь летел впереди — мелькал красным пятном где-то у поворотов.

На втором ярусе — площадка. Колокола. Большой, средний, и три маленьких — «зазвонные», как их называют. На большом — медная плита с надписью. Я ее знала: «Лит лета 1654-го, во славу…» — дальше стерто. Сто раз ходила мимо, сто раз читала.

Но сейчас на плите было другое.

Тонкими, как паутина, царапинами — буквы. Свежие. Будто кто-то только что нацарапал гвоздем.

«Найди и отдай. Зимовала тут с осени. Холодно ей.»

Я обернулась. Снегирь сидел на перекладине, смотрел на меня — головку наклонил.

— Кому отдать? — спросила я.

— Сначала найди.

Я стала искать. Что — не знаю. Просто стала шарить руками по доскам, по балкам, по углам. Снегирь смотрел молча. Минут десять прошло. Или пятнадцать. Или пять — я не считала.

И нашла.

В нише за большим колоколом — старый платок. Серый, шерстяной, в темную клетку. Внутри — что-то тяжеленькое. Я развернула.

Гребень.

Деревянный, с зубьями частыми-частыми, и по спинке — резьба. Цветы, листочки, и в середине — маленькая птичка. Снегирь.

— Это твое? — спросила я снегиря.

Он засмеялся. Тоненько, как будто кто-то перебирает стеклянные бусины.

— Я не снегирь.

— А кто?

— А кто я тебе по голосу?

Я посмотрела ему в глаза. И поняла.

— Дед?

— Зови как хочешь. Я тут на одну ночь. На семь ударов. А гребень — бабкин. Она его в сорок втором сюда принесла, спрятала, когда монастырь под лагерь отдали. Думала — вернется. Не вернулась.

Я держала гребень. Он был теплый. Не комнатный теплый — а как будто я его в ладонях согревала весь вечер.

— Что с ним делать?

— Отнеси.

— Куда?

— На Покровку. На могилу. Знаешь, где?

Я знала. Бабушку мою — мамину маму — похоронили на старом кладбище у Покровского монастыря. Я туда раз в год, на родительский день, прихожу. Кладу конфеты и хлеб, как мама учила.

— Холодно ей, — повторил снегирь. — Без него.

Я кивнула.

Спускалась медленнее, чем поднималась. Гребень держала за пазухой — он грел сквозь свитер. На улице снег пошел гуще, и луна спряталась за перышко облака.

До Покровского — минут двадцать. Через мост над Каменкой, мимо аптеки на углу, мимо дома, где живет глухой Степаныч с овчаркой Тильдой. Тильда меня знает — даже из-за забора не лает. Сегодня тоже не лаяла. Только посмотрела сквозь щель и зевнула — длинно, по-собачьи, с легким взвизгом на выдохе.

Кладбище у Покровки маленькое. Старые могилы — почти все шестидесятых-семидесятых. Бабушкина — у самой стены, под рябиной. Я подошла. Снег на могиле гладкий, нетронутый. Я разгребла его рукой — на ладонь, не глубже. И положила гребень. Прямо на землю, под рябиновую ветку.

И сказала — тихо, чтобы только она слышала:

— Вот. Принесла. Не сердись, что долго.

Снег пошел сразу. Будто ждал. Засыпал гребень белым покрывалом за минуту.

Снегирь сидел на рябине. Молчал. Потом перепорхнул мне на плечо — легонький, почти невесомый.

— Иди домой, Глаша.

Я пошла. На обратном пути все мне казалось мягким — снег, фонари, тени. Будто я шла не по Суздалю, а по картинке из старой книжки, где все края размыты акварелью. Прошла мимо «У Юрика» — у него еще горел свет в кухне, и из трубы валил дым, пахнущий яблоневой щепой. Прошла мимо валов — тех земляных, с одиннадцатого века; они под снегом становятся похожи на спины спящих зверей.

У калитки бабы Веры снегирь вспорхнул с плеча. Сел на березу, посмотрел.

— Спасибо, — сказал. И добавил: — Ты сны хорошо видишь?

— Иногда.

— Сегодня увидишь хороший.

И улетел. Красным пятнышком, потом точкой, потом — ничем.

Я вошла. Баба Вера спала на печи, посапывала. Самовар правда остыл. Я разделась, легла под лоскутное одеяло, которое баба Вера сшила еще в восемьдесят шестом.

Снилась мне бабушка. Молодая, лет двадцати. Расчесывала длинные темные волосы тем самым гребнем — у окна, в комнатке с белеными стенами. За окном цвела вишня. Она увидела меня и улыбнулась — не сказала ничего, только улыбнулась, и я почувствовала тепло. То самое, как от гребня.

А утром на подоконнике лежало перышко. Красное. От грудки снегиря.

Я положила его в книжку. Между страниц «Снегурочки» Островского — там, где она тает. И с тех пор сплю крепко.

Каждую зиму.

В Бергене зимой темнеет в три. Не плавно, не как везде — а резко, будто кто-то рукой накрывает витрину. Только что был сизый дневной свет над Бриггеном, его деревянные дома цвета засохшей крови еще горели по карнизам — и вдруг уже ничего, только желтые окна, черный фьорд и фонари, которые качаются на ветру с моря.

Я это люблю. Странно говорить, но люблю.

Меня зовут Эйнар. Сорок один год, разведен, живу один в квартире на Нюгордсгатен, окна на холм, где зимой ничего не растет, кроме мха и обиды. Работаю в звуковом архиве при университете — реставрирую старые записи. Магнитная пленка, восковые валики, ацетатные диски. Все то, что отслужило век и теперь хрустит на катушках, как осенние листья.

Профессия тихая. Слишком тихая, говорит мой бывший терапевт. Но он не понимает: когда работаешь со звуком, тишины не существует. Пленка всегда что-то говорит — даже пустая, нерезанная, выдыхает свой ровный белый шум, как спящий человек.

Кофе пью без молока, с коричневым сахаром — два кусочка. Раньше пил с молоком, но молоко прокисает в холодильнике подвала, а ходить наверх лень. Сэндвичи беру в кафешке на углу Маркен — у Бьорна. Бьорн делает их с лососем, укропом и каким-то странным белым соусом, рецепт которого он мне не скажет даже под угрозой расстрела. Я их ем за столом, на котором лежат катушки с записями людей, которых давно нет. Профессиональная деформация: я привык, что мертвые говорят громче живых.

Подвал у нас на Сюдснесплассен, в здании бывшей радиостанции. Низкие потолки, флуоресцентные лампы, которые гудят на сорока герцах — я этот гул слышу даже во сне. Стеллажи до потолка. Коробки, коробки, коробки. На каждой — номер, дата, штамп. Запах ацетата, пыли и — да, чего-то еще. Чего-то, что въелось в стены за полвека и не уйдет, даже если стены снести.

В среду мне привезли коробку из старого полицейского архива. Семь катушек, маркировка от ноября семидесятого. Сверху ярлык: «Исдален, материалы по делу №…» — номер замазан, не разобрать. Я знал, какое это дело. Тут все знают.

Женщина в долине Исдален. Ее нашли среди камней, обгоревшую, без лица. Без документов. Без имени. С двенадцатью таблетками снотворного в желудке и часами, остановившимися в неизвестный момент. Говорила на семи языках. Носила парики. Записывалась в отелях под разными фамилиями — Женевьева, Клаудия, Алексия — все вымышленные. Полиция полвека ищет, кто она. Не нашла.

Я не люблю это дело. Я его боюсь. И не потому, что страшно — а потому, что оно как незакрытая дверь в коридоре: вроде ничего, но сквозит.

Коробку я отложил на пятницу. В пятницу никто в подвал не спустится — все уезжают на хюгге, в свои хижины у воды. Можно работать без оглядки.

Катушки оказались в плохом состоянии. Пленка хрустит, оксидный слой осыпается. Я аккуратно протер головки, выставил скорость девятнадцать сантиметров в секунду и поставил первую.

Тишина. Потом голос — мужской, норвежский, протокольный. Дата, время, имена офицеров. Шуршание бумаг. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал по-английски: «She had no fingerprints. They were sanded off». Стоп. Дальше — снова норвежский, монотонный, как чтение Библии в воскресной школе.

Вторая катушка — то же самое. Допрос горничной из отеля «Розенкранц». Третья — техническая запись с осмотра места. Четвертая, пятая — переговоры с Интерполом, плохое качество, помехи.

Шестую я слушать не стал.

Не спрашивайте почему. Я не суеверный. Я ученый — насколько может быть ученым человек, копающийся в ушах у мертвых. Но шестая катушка была тяжелее остальных. Физически тяжелее. Я взвесил ее на ладони — и положил обратно в коробку. Сказал себе: завтра. Сегодня устал.

Седьмая включилась сама.

Я это понял не сразу. Я работал с другой пленкой — нейтральной, ни к чему не относящейся, заказ от музыкального факультета. И вдруг услышал в наушниках женский голос. Тихий. Низкий. Поет.

Я снял наушники. Голос не прекратился — он шел из колонок монитора. На катушечнике крутилась седьмая бобина. Я ее не ставил. Я к ней не прикасался.

Женщина пела по-русски. Я русский почти не знаю — учил в школе три года, забыл все, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Но эти строки я узнал. Их полстраны знает.

«Я смотрел в эти лица, и не мог им простить
Того, что у них нет тебя, и они могут жить…»

Наутилус Помпилиус. Я ставил эту пластинку в восемьдесят девятом, когда учился по обмену в Ленинграде. Я ее любил. Я ее ненавидел. Я ее похоронил вместе с той девушкой, которую звали Лена и которая исчезла из моей жизни как туман с фьорда — без следа, без объяснений, без последнего слова.

Катушка крутилась. Голос пел дальше:

«Я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой…»

Лампа на потолке мигнула. Один раз. Лениво, как глаз спросонья.

Я подошел к катушечнику. Снял пленку с правой бобины — она была пуста. То есть катушка крутилась, головки работали — а пленки на ней не было. Звук шел из ниоткуда.

Или из всего сразу.

Я выключил питание. Голос продолжал петь — теперь уже не из колонок, а откуда-то из-за стеллажей, со стороны коробок с записями шестидесятых. Слабее. Будто удаляется. Будто зовет за собой.

Я должен был уйти. Я мужчина сорока одного года, я разведен, я не верю в потустороннее, у меня высшее образование и кардиостимулятор после инфаркта в тридцать восемь. Я не должен был идти на голос.

Я пошел.

За последним стеллажом — глухая стена. Бетон, серый, в потеках. И на бетоне — пятно. Темное, неровное, размером с человека. Я работаю в этом подвале одиннадцать лет. Этого пятна тут не было.

Голос смолк.

В тишине я услышал — отчетливо, в полуметре от уха — женский шепот по-английски: «Don't look for me».

Я обернулся. Никого. Лампа гудела на своих сорока герцах. Катушечник стоял мертвый. На столе остывал кофе.

Домой я шел пешком. Через Маркен, через Брюгген, через мост. Фонари качались. Снег пошел — мокрый, бергенский, который не лежит, а сразу тает на плечах. На углу Нюгордсгатен меня обогнала женщина в темном пальто. Я не видел ее лица — только затылок, темные волосы, парик; челка ровная, как нарисованная. Она шла быстро. Свернула в подъезд напротив моего дома. В подъезд, в котором, я знал точно, уже три года никто не живет — дом расселен, ждет сноса.

Я постоял. Закурил — впервые за восемь лет. Сигарета была горькая, отсыревшая, дрянь. Впрочем, любая сигарета — дрянь, я и тогда это знал, и сейчас.

Дома я выпил. Налил аквавит — тминный, теплый от батареи. Сел у окна. Включил ноутбук. Полез в сеть — искать тот альбом, ту песню. Хотел убедиться, что мне не послышалось.

Песня была. Альбом «Разлука», восемьдесят шестой год. Все слова — те самые. Никаких изменений.

Но в комментариях под клипом я увидел один — на русском, переведенном гугл-транслейтом на норвежский. Кто-то писал: «Эту песню крутила моя бабушка осенью семьдесят первого, когда уехала в Норвегию и не вернулась. Если кто-то знает, что с ней — напишите».

Комментарий был оставлен неделю назад.

Я закрыл ноутбук. Подошел к окну.

В подъезде напротив, на третьем этаже, в окне расселенной квартиры — горел свет. Желтый, ровный, домашний. И в окне стояла женщина. Без лица — только силуэт, челка, темное пальто.

Она подняла руку.

И помахала мне.

Как знакомому.

Катушку номер шесть я так и не послушал. Она лежит у меня в подвале, в коробке, на третьей полке слева. Иногда, когда я работаю поздно, мне кажется, что она тихо гудит. Не звук — вибрация. Будто кто-то внутри пленки дышит и ждет, когда я наконец нажму кнопку.

Я не нажму.

Но завтра пятница. И, возможно, она нажмет сама.

Ночь.

В Томске зимой ночь приходит рано и остается надолго — садится на крыши, как большая снежная птица, и никуда не торопится. Снег на Красноармейской улице лежал такой чистый, такой нетронутый, что и ступить было боязно: казалось, под валенком хрустнут не снежинки, а чьи-то сны.

Варя не спала.

Она лежала на бабушкиной кровати, под периной, что пахла сухой ромашкой и чуть-чуть — старым деревом, и слушала дом. Дома ведь тоже разговаривают, если их не перебивать. Этот был особенный: весь в резьбе, в деревянных кружевах, с наличниками, которые бабушка называла теремными. А над окнами, под самым карнизом, сидели они — семь жар-птиц, вырезанных мастером сто с лишним лет назад. Днем их толком и не разглядеть. Серые, потемневшие, они просто были частью дома, как водосточная труба или скрипучая третья ступенька, на которую все наступали и все ругались.

Но сейчас была ночь. А ночью все иначе.

Варя приехала к бабушке на зимние каникулы из шумной квартиры, где за стеной вечно гудел лифт и кто-то сверлил. Здесь же тишина была другая — мохнатая, добрая, со скрипом снега под редким прохожим да с дальним гудком поезда где-то у Лагерного сада. Девочка лежала и смотрела, как лунный свет ползет по обоям, медленно, будто пробуя каждый цветок на вкус.

И тут кто-то вздохнул.

Не она. И не бабушка — та давно спала за стенкой, посвистывая носом, как старый чайник. Вздохнул кто-то третий, у самого порога. Варя приподнялась на локте.

На сундуке сидел кот. Серый, дымчатый, с одним надорванным ухом — соседский Кисель, который ходил по всей Татарской слободе как хозяин и которого бабушка подкармливала молоком, хотя и ворчала при этом, что кот наглый и неблагодарный. Кисель смотрел на Варю желтыми глазами, и в этих глазах плавали две крошечные луны.

— Не спится? — спросил кот.

Варя не испугалась. Странно, да? Глубокой ночью, когда заговорил кот, надо бы испугаться — а ей вдруг стало так, словно все правильно. Будто она этого и ждала.

— Не спится, — согласилась она шепотом. — А ты разговариваешь.

— Только по ночам, — Кисель зевнул, показав розовый язык. — И только когда птицам нужна помощь. Идем. Покажу тебе кое-что.

Он спрыгнул с сундука — мягко, без единого звука — и пошел к двери. Варя натянула бабушкин платок поверх ночной рубашки, сунула ноги в большие валенки и вышла за ним на крыльцо.

Мороз.

Он ущипнул за щеки, забрался под платок, и в груди у Вари что-то дернулось — не от страха, а от какого-то острого, незнакомого восторга. Двор тонул в синем. Луна висела над крышей дома с драконами, что стоял напротив, и снег под ней не белел, а будто светился изнутри, как молоко в стакане, если поставить стакан на подоконник в ясную ночь.

Кисель сел посреди двора и задрал морду к карнизу.

— Считай, — велел он.

Варя подняла голову. Жар-птицы. Раз, два, три... Она считала медленно, потому что в темноте резные хвосты сливались. Семь. Семь деревянных птиц сидели в ряд под крышей, и — Варя моргнула — они уже не были серыми. Каждая чуть теплилась, как уголек под пеплом: тронь — и вспыхнет.

— Семь, — сказала она.

— А должно быть восемь.

Кот произнес это просто, без всякого нажима, как говорят о погоде. Но от этих слов в воздухе что-то изменилось. Птицы на карнизе зашевелились — заскрипели сухим деревянным скрипом, повернули головы, и Варя увидела, что в ряду и вправду есть пустое место. Седьмая и — пробел. Будто кто-то вынул из гребенки один зуб.

— Мастер вырезал восемь, — сказал Кисель, и голос его стал тише, мягче. — В тот год, когда строили дом. Семь птиц грели окна, чтобы зимой в комнатах было тепло, а одна, самая маленькая, восьмая, должна была улетать в самую долгую ночь года — туда, где кому-то холодно. И возвращаться к утру. Так было заведено. Каждую зиму.

— А потом?

— А потом ее забыли. — Кот помолчал. — Однажды она улетела и не вернулась. Не потому что не хотела. Просто маленькая птица, отдав все свое тепло, забывает дорогу домой. Сто лет дом ждет. Семь сестер греют окна вполсилы — берегут жар на тот случай, если восьмая все-таки вернется. Оттого зимы тут такие долгие.

Варя посмотрела на дом — на свой, на бабушкин, на теплый. И ей вдруг сделалось до слез жалко эту маленькую деревянную птицу, что где-то заблудилась в снегу сто лет назад и до сих пор не нашла обратной тропинки.

— Где ее искать?

Кисель встал. Хвост его поднялся трубой.

— Там, где сегодня холоднее всего. Садись.

И кот стал расти. Это случилось так плавно, что Варя даже не удивилась толком: вот он был обычным дворовым котом, а вот уже — большой, с доброго теленка, теплый, как печка. Она забралась ему на спину, вцепилась в густую шерсть, и Кисель пошел по снегу — не проваливаясь, легко, словно снег держал его нарочно.

Они шли по ночному Томску. Мимо спящих деревянных теремов с заиндевелыми наличниками. Вниз, к замерзшей Ушайке, где лед под луной отливал зеленью бутылочного стекла. Вверх, на Воскресенскую гору, откуда весь город лежал как на ладони — в снегу, в редких желтых фонарях, в тонких струйках печного дыма, что поднимались вертикально вверх, потому что не было ни ветерка. Туман стелился по низинам, и казалось, будто город плывет.

— Холодно, — сказала Варя. — Везде холодно.

— Ищи, где холоднее всего, — повторил кот. — Не где мороз. Где одиноко.

И Варя поняла.

Она закрыла глаза. Подумала о том, кому в эту ночь хуже всех — не от мороза, а так, изнутри. И сердцем своим маленьким нащупала где-то у самого Лагерного сада, в старой беседке над обрывом, тоненький, дрожащий огонек. Чуть теплый. Совсем гаснущий.

— Туда.

Кисель домчал в три прыжка.

В беседке, на промерзшей доске, лежала она. Восьмая жар-птица. Маленькая, не больше Вариной ладони, деревянная, потемневшая до черноты. Она не светилась. Она просто лежала, и от нее шел такой холод и такая тихая, столетняя усталость, что Варя без слов опустилась рядом на колени.

— Ты замерзла, — сказала девочка.

Птица не ответила. Конечно, не ответила — она же отдала весь свой жар, до последней искры, кому-то давным-давно, а домой не дошла. И сама остыла. И забыла, что когда-то умела гореть.

Варя не знала, что делать. Никто не учил, как греть деревянных птиц. Поэтому она сделала единственное, что умела: взяла птицу в ладони, поднесла к губам и подышала на нее — так бабушка дышала Варе на замерзшие пальцы, когда они приходили с горки. А потом, сама не зная зачем, тихонько запела. Старую колыбельную, бабушкину, про серого котика, что придет и качнет зыбку. Голос дрожал на морозе. Слова она помнила не все. Но это, кажется, было неважно.

И птица потеплела.

Сначала чуть — будто уголек под золой шевельнулся. Потом по деревянному перышку пробежала тонкая золотая жилка. Потом — другая. Чернота сходила, как сходит лед с реки по весне, и вот уже вся птица светилась мягким, медовым светом, и в этом свете растаял иней на Вариных ресницах, и беседка сделалась теплой, как изба.

— Домой, — прошелестела птица голоском, тонким, как звон сосульки. — Я вспомнила. Дорога — на свет окон.

Обратно они летели. Да, летели — потому что Кисель снова стал маленьким и сел Варе на плечо, а несла их теперь птица, выросшая до размаха крыльев в целую улицу, и под этими крыльями было так тепло, что снег внизу подтаивал и пах талой водой и весной, хотя до весны было еще ох как далеко.

Дом на Красноармейской встретил их всеми семью окнами разом. Семь жар-птиц на карнизе вспыхнули — наконец-то в полную силу, в полный жар, — и восьмая опустилась на свое пустое место, и ряд стал целым. Восемь. Дом вздохнул — глубоко, как вздыхает человек, который сто лет держал в себе что-то важное и наконец отпустил. И весь, до последнего бревна, до скрипучей третьей ступеньки, погрузился в теплый, спокойный сон.

— Спасибо, — сказала восьмая птица. — Теперь дом будет спать. И ты спи.

Варя и не заметила, как оказалась снова в кровати, под периной с запахом ромашки. Платок висел на спинке стула, валенки стояли у порога — сухие, будто и не выходила. Может, и не выходила. Может, ей все это приснилось. Кто разберет, где у зимней ночи кончается явь.

Но утром на подоконнике, в полоске розового рассветного снега за стеклом, она нашла одно деревянное перышко. Теплое. И серый кот сидел на сундуке, умывался и смотрел на нее одним глазом — будто хотел сказать что-то, да передумал. Коты ведь разговаривают только по ночам.

А в комнате было тепло. Так тепло, как не было всю зиму.

Спи и ты.

Ночь.

Касимов спал — весь, до последней занавески, до последнего фонаря на Набережной. Так умеют спать только городки, что стоят на большой воде: тяжело, основательно, уткнувшись лицом в реку. Ока дышала под обрывом медленно, будто корова в теплом хлеву. И туман — белый, сытый — полз вверх по улицам, к Соборной площади, обнимал длинные торговые ряды старых купцов Алянчиковых, заглядывал в подворотни и облизывал темные окна.

А Варе не спалось.

Она жила с бабушкой в деревянном доме на Набережной, там, где улица сворачивает к обрыву и где из окна, если влезть с ногами на подоконник, видно сразу две вещи: черную реку внизу и старый минарет на той стороне площади. Минарет был очень древний. Каменный, кряжистый, с зубчатой шапкой наверху — такой стоит здесь чуть ли не с тех пор, как в Касимове правили татарские ханы, и бабушка говорила, что он старше всех домов, всех людей и, кажется, самого тумана.

Часы на кухне тикали. Половицы остывали и щелкали. Где-то на Советской лаяла собака — лениво, для порядка, сама себе не веря.

И тут в форточку постучали.

Варя обернулась. На раме сидела галка. Старая, взъерошенная, с глазами цвета остывшего чая — и смотрела она так пристально, так по-человечески укоризненно, что девочка чуть не свалилась с подоконника.

— Ну наконец-то, — сказала галка. — Я думала, ты до утра проворочаешься. У нас, между прочим, беда.

Варя могла бы испугаться. Могла бы залезть под одеяло с головой и решить, что это сон — мало ли что приснится в час ночи. Но голос у галки был ворчливый и теплый, как у бабушкиной соседки тети Фаи, и вместо страха в груди у Вари что-то тихонько екнуло — не от ужаса, а от любопытства.

— Ты кто? — шепотом спросила она.

— Фируза. Живу на минарете. Триста лет, если хочешь знать, хотя считать в моем возрасте — занятие неблагодарное. — Птица переступила лапками. — Лампа погасла. Понимаешь? Лампа.

Варя не понимала.

Галка вздохнула — длинно, со свистом, как чайник, который снимают с огня. И рассказала.

Наверху минарета, под самой зубчатой шапкой, в нише, которую снизу не разглядеть, испокон веку горит маленькая лампа. Не для света — ее и не видно толком с земли. Она для другого. Пока лампа горит, городу снятся хорошие сны: реки молока, теплые печки, мамы, которые никуда не уходят, поезда, которые приходят вовремя. А если лампа гаснет — а гаснет она раз в сто лет, не чаще, — то по всему Касимову расползаются дурные, липкие сны. И люди ворочаются, и плачут во сне старики, и младенцы кричат без причины, и даже собаки скулят.

— Сегодня погасла, — сказала Фируза. — Я чувствую. Воздух уже кислый. К утру весь город встанет разбитый, злой, будто его всю ночь жевали. А зажечь ее может только тот, кто не спит. Кто не спит — и при этом не боится. Таких мало, девочка. Совсем мало.

Варя посмотрела на минарет за рекой тумана.

И слезла с подоконника.

Она оделась — тихо, чтобы не разбудить бабушку. Сунула ноги в резиновые сапоги. И, сама не зная зачем, прихватила из кухонного шкафчика бабушкину медную поварешку — старую, тяжелую, надраенную до желтого блеска. Просто рука потянулась. Бывает.

На улице было — тишина.

Не обычная ночная тишина, когда все-таки что-то где-то шуршит, а настоящая, плотная; такая тишина, в которую можно завернуться, как в одеяло, и в которой собственные шаги кажутся неприлично громкими. Фонари на Набережной горели вполнакала. Туман стоял до колен, и Варя шла сквозь него, словно вброд через молочную реку.

Галка летела впереди, низко, оглядываясь.

Они прошли мимо спящих торговых рядов. Мимо темной булочной, где днем пахнет теплым хлебом, а сейчас не пахло ничем. Через площадь, где брусчатка блестела от росы. К подножию минарета.

Внутри была лестница. Винтовая, узкая, стертая множеством ног до гладкости речных голышей. Варя полезла наверх в темноте, держась рукой за холодную стену, и считала ступени, пока не сбилась. Сорок? Шестьдесят? Кто их считал. Голова кружилась от поворотов.

А наверху — небо.

Оно распахнулось разом, огромное, и Варя ахнула. Звезды висели так низко, что хотелось протянуть руку. Луна — круглая, желтая, как разрезанная дыня — лежала прямо на реке, в черной воде, и слегка покачивалась.

В нише и вправду стояла лампа. Медная, старинная, с тонким закопченным стеклом. Холодная. Мертвая.

— И как ее зажечь? — спросила Варя. Спичек у нее не было. Зажигалки — тоже.

Фируза села на край ниши.

— Не спичками, глупая. Эту лампу зажигают не огнем. Слушай внимательно, повторять не буду. Нужны три вещи. Горсть речного тумана — но не схватить, а попросить. Луна — настоящая, хотя достать ее можно только из отражения. И еще одно. Третье. О третьем я тебе не скажу. Сама поймешь. Или не поймешь — и тогда город проснется разбитым.

Варя закусила губу.

Туман. Она перегнулась через каменный край, туда, где белая муть клубилась внизу, протянула ладони и — не схватила, нет. Попросила. Тихо, одними губами: «Можно немножко?» И туман, который только что был всюду и нигде, вдруг сгустился, скользнул к ее рукам и улегся в ладони прохладным, влажным, чуть дрожащим комком. Как живой котенок.

Луна.

Вот тут было труднее. Луна на небе — далеко, не дотянуться. А луна в реке — рядом, прямо под обрывом, качается на воде. Варя вспомнила про поварешку. Достала ее, перегнулась — страшно, высоко, в животе все обмерло — и медной поварешкой зачерпнула с поверхности реки то желтое, дрожащее, дынное пятно.

И — зачерпнула.

В поварешке плескалась луна. Маленькая, теплая, она светилась снизу Варино лицо, и девочка чуть не засмеялась от этой невозможной красоты.

— Лей в лампу, — велела галка. — Туман — следом.

Варя вылила луну в лампу. Опустила туда туманный комок. Стекло засветилось — слабо, неуверенно, будто спросонья. И — погасло опять.

Не хватало третьего.

Варя стояла на ветру, на верхушке древнего минарета, под низкими звездами, и не знала, что делать. Туман есть. Луна есть. А что еще? Что у нее еще есть-то, у девочки в резиновых сапогах посреди ночи?

И тут она поняла.

Бабушка. Каждый вечер, сколько Варя себя помнила, бабушка пела ей на ночь одну и ту же песенку — без слов почти, так, мурлыканье, про серого волчка, про краешек да про лесок. Варя уже большая, ей даже немножко стыдно, что ее до сих пор укладывают с песней. Но песня жила в ней. Теплая. Своя.

И Варя запела.

Тихо. Чуть слышно. Свою колыбельную — ту, что пела бабушка, а бабушке — ее бабушка, и так до самого донышка времени, до тех ханов, до тех первых, кто складывал этот минарет камень к камню.

Лампа вспыхнула.

Теплый, ровный, золотой свет разлился из ниши, потек вниз по каменным бокам минарета, растекся по площади, по торговым рядам, по Набережной, по крышам — по всему сонному, теплому, любимому Касимову. И Варя почувствовала, как разгладились дурные сны, как старики перестали плакать, как младенцы причмокнули и затихли, как собака на Советской вздохнула и положила морду на лапы.

— Вот теперь — сто лет покоя, — сказала Фируза, и в чайных глазах ее блеснуло что-то подозрительно влажное. — Молодец, девочка. Через сто лет, глядишь, твоя правнучка полезет. Кто-нибудь да полезет — у вас в роду все не спят по ночам, я заметила.

Варя спустилась вниз. Туман уже не полз вверх — он оседал, укладывался, тоже устраивался спать. Луна вернулась на небо, целая, и река под обрывом снова держала ее отражение, как держат на руках спящего ребенка.

Дома Варя сунула поварешку обратно в шкафчик. Стянула сапоги. Залезла под одеяло — и оно показалось ей теплым-теплым, будто кто-то нагрел его, пока ее не было.

За окном, на той стороне площади, ровно горела лампа на старом минарете. Совсем неприметно. Если не знать — и не разглядишь.

А Варя знала.

И, засыпая, она слышала — или ей приснилось, кто разберет в такой час, — как старая галка где-то высоко-высоко негромко напевает про серого волчка, про краешек да про лесок.

Спи, Касимов.

Спи.

Ночь в Плесе была такая, что ее можно было щупать.

Не метафора — буквально. Туман с Волги поднялся еще засветло, к девяти заполз в переулки, к одиннадцати накрыл всю Соборную гору так плотно, что фонари на набережной превратились в бледные пятна, как будто кто-то нарисовал их акварелью на мокрой бумаге.

Лизе не спалось.

Она сидела в своей чайной на углу Советской и Кропоткинской — в той самой, с резным крыльцом и медным самоваром на витрине. Чайная называлась «У Левитана», хотя Левитан никогда сюда, конечно, не заходил — он умер за сто с лишним лет до того, как Лиза купила этот дом у внучки бывшей хозяйки. Но название держалось. И туристы шли. Особенно летом.

А сейчас был октябрь. Туристов — никого. Сезон закрыт, последний теплоход ушел в Ярославль еще в среду. Город спал, как медведь в берлоге; глубоко, тяжело, с присвистом.

Лиза заваривала себе чай — третий за вечер. Чабрец, душица, немного зверобоя. Кружка остывала быстрее, чем она успевала сделать пару глотков. Холодно. Печь топить было лень — да и ради кого.

И тут — стук.

Не в дверь. Не в окно. А по подоконнику. Тук-тук-тук. Будто кто-то постучал коготком.

Она подняла глаза.

На мокром от тумана подоконнике сидела птица. Размером с воробья, может, чуть больше. Только... фарфоровая. То есть — нет, ну как объяснить. Перья у нее были, и крылышки, и грудка. Но все это белое-белое, гладкое, отливало синеватым в свете лампы. Голубые прожилки на крыльях. Глаза — две золотые точки.

Лиза сидела и смотрела.

Птица тоже смотрела.

— Ты... — начала Лиза и осеклась. Что вообще говорят фарфоровым птицам в час ночи?

— Я с горы упала, — сказала птица. Голос у нее оказался тонкий, как звон колокольчика, который слышишь сквозь сон. — С Соборной. Меня уронили.

Лиза молчала. Переваривала. Чай в кружке окончательно остыл.

— Кто уронил?

— Шкатулка, — печально ответила птица. — Я из нее. А ее сегодня никто не завел. И теперь луна не уснет. И утро не придет. И я не смогу вернуться.

— Подожди, — Лиза потерла глаза. — Какая шкатулка?

— Музыкальная. На чердаке у Натальи Сергеевны. В синем доме за церковью.

Лиза знала этот дом. Все знали. Старый купеческий, двухэтажный, с резными наличниками, выкрашенными когда-то в густо-синий, а теперь — в серовато-голубой, потому что краска выцвела за сто лет. Наталья Сергеевна жила одна, лет семидесяти, преподавала когда-то музыку в местной школе. Умерла этой весной. Дом стоял пустой; родственников не нашли.

— Туда нельзя, — сказала Лиза. — Заперто.

— Ключ под крыльцом, — невозмутимо ответила птица. — Третий камень слева. Под ним.

Откуда она это знала?

Впрочем, кого волновало откуда. Час ночи, туман, фарфоровая птица. Лиза поняла, что или она спит, или сошла с ума. И в обоих случаях можно было идти в синий дом — хуже не будет.

Она надела пальто. Серое, шерстяное, с поднятым воротником. Взяла керосиновую лампу — электрический фонарь почему-то казался неуместным; в эту ночь он бы оскорбил туман. Птицу посадила на плечо. Та оказалась неожиданно тяжелой — как будто фарфор внутри был налит чем-то плотным, чем-то живым.

И они вышли.

Улица Советская в эту пору превращалась в реку молока. Лизины шаги — тук-тук по мокрым доскам набережной — глохли, не успев отлететь от стен. Где-то внизу, под обрывом, плескалась Волга; невидимая, но громадная. Пахло водорослями и стылым деревом. И еще — почему-то — яблоками, хотя в это время года яблок уже не должно было быть.

Они свернули у Воскресенской церкви. Та самая, деревянная, восемнадцатого века, с темными чешуйками на маковках. Лиза прошла мимо нее, не глядя — не потому что боялась, а потому что не хотела отвлекаться. Птица на плече тихонько позвякивала: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. Как будто в ней внутри был маленький бубенчик.

— Почему ты упала?

— Меня выронили, — снова сказала птица. — Сто лет назад.

— Сто?

— Или двести. Я не очень помню. Меня сделал мастер из Гжели — для одной девочки, у которой не было матери. Я жила в шкатулке. Когда шкатулку заводили, я пела.

— А когда не заводили?

— Спала.

— И что — все эти годы...

— Меня заводила Наталья Сергеевна. Каждый вечер. С тех пор как ей было восемь.

Лиза остановилась. Туман плыл мимо, гладил лицо.

— А весной?

— Весной никто не завел. И теперь я не могу спать. И не могу петь. И болтаюсь — то на крыше, то на ветке, то на твоем окне. Сегодня меня уронил ветер. Хорошо, что не разбилась.

В ее тонком голосе было что-то такое — не печаль даже, а очень-очень тихая обида. Как у ребенка, которого забыли в саду.

Синий дом стоял в конце переулка Калинина — узкого, кривого, заросшего лопухами, которые в темноте казались черными. Лиза нагнулась к крыльцу. Третий камень слева. Поковыряла. Камень поддался — снизу, в землянистой ямке, лежал ключ. Большой, медный, с прорезной бородкой.

Дверь открылась с тем особенным скрипом, какой бывает только у старых русских домов: жалобным, длинным, чуть-чуть с обидой на хозяина, который давно не приходил.

Внутри пахло пылью, кошками (хотя кошек не было — или были?) и чем-то еще. Сухими цветами. Шалфеем. И почему-то — ладаном.

Лиза подняла лампу.

Прихожая. Половики. На вешалке — старое пальто Натальи Сергеевны; то самое, в котором она ходила в магазин на углу. Лиза помнила. Ей вдруг стало очень тихо в груди — не больно, не страшно, а тихо. Как бывает, когда вспоминаешь о ком-то, кого больше нет.

— Чердак наверху, — шепнула птица.

Лестница скрипела. Каждая ступенька — на свой лад. До-диез. Соль. Ми-бемоль. Целая партитура подъема.

Чердак.

Низкий потолок. Балки. Запах сухого дерева. Пыль клубилась в свете лампы, как маленькие галактики. У стены — сундук. Стулья. Швейная машинка «Зингер», вся в паутине. И на старом круглом столике посреди — она.

Шкатулка.

Темное дерево, инкрустация перламутром. Размером с буханку хлеба. Ключик торчал из бока — медный, изогнутый, с резной головкой в виде цветка.

Лиза подошла. Птица соскочила с ее плеча на стол; стукнула — дзынь — но не разбилась.

— Заведи, — попросила она.

Лиза взялась за ключ. Тот пошел туго — заржавел, видно. Один оборот. Второй. Третий. На четвертом внутри что-то пружинно щелкнуло; на пятом ключ остановился сам.

Тишина.

Потом — музыка.

Маленькая, простая, но такая знакомая, что у Лизы что-то дернулось под ребрами; не сердце, нет, а что-то рядом с ним. Колыбельная. Та самая, которую ее мама пела ей лет в пять, и Лиза давно ее забыла, но мелодия — вот она. Откуда. Откуда у Натальи Сергеевны эта же колыбельная.

Шкатулка открылась.

Внутри, на синем бархате, лежала маленькая серебряная птица. Точно такая же, как фарфоровая, только серебряная и неподвижная. А рядом с ней — пустое место. Углубление в форме птицы. Куда фарфоровая, видимо, всегда ложилась.

Фарфоровая птица посмотрела на Лизу. Золотые глазки моргнули.

— Спасибо, — сказала она. И прыгнула в углубление. Легла. Уютно прижалась к серебряной — как сестра к сестре.

Музыка играла.

И что-то происходило за окном — Лиза не сразу поняла что. Туман редел. Не уходил, нет — но становился прозрачнее. И в этой прозрачности проступала луна. Большая, медная, низкая. Она опускалась к Волге — медленно, как уставший человек ложится в кровать. И вот уже коснулась воды. И вот уже наполовину утонула. И вот — совсем.

Где-то далеко — не в Плесе, нет, дальше, может быть, аж за Кинешмой — крикнул петух.

Шкатулка щелкнула. Закрылась сама.

Лиза стояла в темноте. Лампа догорала.

На столе, рядом со шкатулкой, лежало одно крошечное фарфоровое перышко. Голубое.

Она взяла его. Положила в карман пальто.

Спустилась по лестнице. Заперла дверь. Положила ключ обратно — третий камень слева. И пошла домой по Калинина, мимо церкви, по Советской, к чайной.

Туман отступал. Над Волгой расцветал серенький, какой-то очень тихий рассвет.

Дома Лиза разделась. Поставила чайник. Нет, не поставила — забыла. Просто легла в кровать как была, в халате. Перышко переложила под подушку.

И заснула.

Заснула так, как не спала уже много лет — глубоко, без снов, и в этом глубоком сне ей казалось, что где-то очень далеко, в синем доме за церковью, тихо-тихо играет колыбельная. Та самая, которую пела ей мама.

И больше никто никогда ее не уронит.