Лента контента

Он владел оранжереей, которая открывалась только после заката. Аня зашла случайно — была суббота, и она блуждала по незнакомому району, пытаясь забыть о разрыве, который всё ещё болел.

Дверь была приоткрыта. Запах цветов манил, как музыка — сладкий, тяжёлый, с нотой чего-то запретного.

Внутри было темно, но она видела — каким-то образом видела — растения, которых не было ни в одном справочнике. Чёрные розы с алыми прожилками, пульсирующими, как вены. Лилии цвета старой крови, источающие аромат мёда и железа. Орхидеи, светящиеся в темноте призрачным фиолетовым светом.

«Они живут ночью».

Он появился из теней — высокий, в фартуке садовника, с землёй на руках. Его лицо было бледным, волосы — тёмными, а глаза — цвета тех самых чёрных роз.

«Как и я», — добавил он, заметив её взгляд.

«Вы... садовник?»

«Хранитель. Эти цветы — моя семья. Единственная, которая у меня осталась».

Он повёл её между рядами. Рассказывал о каждом растении — как о живом существе. Эта роза была выведена в Трансильвании, три века назад. Эта лилия выросла на могиле казнённой ведьмы. Эта орхидея — единственная в своём роде, последний экземпляр вида, который считали вымершим.

«Откуда вы всё это знаете?»

«Я был там, — он улыбнулся. — Когда их создавали».

Аня остановилась.

«Сколько вам лет?»

«Достаточно, чтобы видеть, как мир меняется. И как цветы остаются».

Он сорвал одну из чёрных роз — без шипов, мягкую, как бархат — и протянул ей.

«Она не завянет, — сказал он. — Пока ты жива, она будет цвести».

«Почему?»

«Потому что я хочу, чтобы у тебя было что-то... от меня».

Она должна была испугаться. Должна была уйти. Но вместо этого взяла розу и вдохнула её аромат — и мир поплыл.

Она приходила каждую ночь. Сидела среди цветов, пока он работал — поливал, подрезал, шептал растениям на языках, которых она не знала. Иногда они разговаривали. Чаще молчали.

Однажды она спросила:

«Ты вампир?»

«Это одно из слов».

«А другие?»

«Проклятый. Бессмертный. Хранитель ночи, — он отложил секатор. — Но мне больше нравится — садовник».

«Почему цветы?»

«Потому что они честнее людей. Они не притворяются. Цветут, когда могут. Умирают, когда приходит срок. Не боятся темноты».

Он подошёл к ней. Его руки всё ещё пахли землёй.

«А ты? Ты боишься темноты?»

«Раньше боялась. Теперь... нет».

«Почему?»

«Потому что в темноте — ты. И эти цветы. И что-то... красивое».

Он коснулся её лица — пальцами, холодными, как ночная земля.

«Ты странный человек, Аня. Приходишь в оранжерею к монстру. Берёшь цветы из его рук. Не боишься».

«Ты не монстр».

«Откуда ты знаешь?»

«Монстры не выращивают цветы».

Он рассмеялся — тихо, хрипло, будто разучился.

«Ты ошибаешься. Но мне нравится твоя ошибка».

Он склонился к ней — медленно, давая время отстраниться. Она не отстранилась.

Его губы были прохладными, но поцелуй — горячим. Она чувствовала вкус земли, вкус цветов, вкус чего-то древнего и дикого.

Когда он отстранился, его глаза светились в темноте — багровым, как прожилки на чёрных розах.

«Я могу дать тебе вечность, — прошептал он. — Вечность среди цветов, которые никогда не вянут. Ночи без конца. Меня».

«А взамен?»

«Твоя кровь. Раз. Чтобы связать нас».

«Это больно?»

«Сначала. Потом — как цветение».

Она посмотрела на розу в своей руке — чёрную, живую, пульсирующую.

«Сделай меня частью твоего сада».

Он опустился перед ней на колени. Взял её руку — ту, что держала розу — и поднёс к губам.

Укус был острым — как шип, которого не было у розы. Боль вспыхнула и тут же растворилась в чём-то невозможном — тепле, свете, аромате сотни цветов одновременно.

Аня чувствовала, как его кровь — холодная, тёмная — течёт в неё. Как её кровь — тёплая, живая — течёт в него.

Когда он поднял голову, его губы были красными.

«Теперь ты — часть сада, — сказал он. — И сад — часть тебя».

Она посмотрела на свою руку. Два прокола уже затянулись — на их месте остались два маленьких шрама, похожих на лепестки.

«Я чувствую их, — прошептала она. — Все цветы. Они... живые».

«Они всегда были живые. Теперь ты просто слышишь».

Он встал и протянул ей руку.

«Пойдём. Я покажу тебе те, которые цветут только раз в столетие. Как раз сегодня — их ночь».

Она взяла его руку.

И они ушли в глубину оранжереи — туда, где распускались цветы, которых не видел никто из живых.

Но она больше не была просто живой.

Она была частью сада.

И сад был прекрасен.

Он играл на скрипке под старым каменным мостом, когда город засыпал. Ира услышала его впервые в три часа ночи, возвращаясь с ночной смены в больнице.

Мелодия была такой печальной и прекрасной, что она остановилась посреди моста и заплакала — сама не понимая почему. Это были не её слёзы. Это было чужое горе, настолько древнее и глубокое, что оно не могло принадлежать живому человеку.

Она спустилась вниз.

Музыкант стоял у воды — высокий, в чёрном, с лицом, которое казалось вырезанным из лунного света. Скрипка в его руках была старой, почти чёрной от времени.

«Эта музыка не для живых», — сказал он, увидев её.

Но не перестал играть.

Ира слушала до рассвета. Не двигаясь. Не дыша. Чувствуя, как мелодия проникает в неё — в кости, в кровь, в самое сердце.

Когда небо посветлело, он опустил скрипку.

«Почему ты пришла?»

«Не знаю. Музыка... позвала».

«Она не должна была. Живые не слышат её».

«Я услышала».

Он смотрел на неё долго — так долго, что Ира почувствовала, как время замедляется.

«Ты работаешь в больнице», — сказал он наконец.

«Откуда ты знаешь?»

«От тебя пахнет смертью. Не твоей. Чужой. Ты проводишь слишком много времени рядом с умирающими».

«Я медсестра. Это моя работа».

«Это больше, чем работа, — он убрал скрипку в футляр. — Ты любишь их. Каждого. Даже тех, кого не можешь спасти».

Ира не ответила. Это была правда — и она никогда никому не говорила об этом.

«Вот почему ты услышала музыку, — продолжил он. — Она для тех, кто знает смерть. Кто не боится её».

«А ты? Ты... мёртв?»

Он улыбнулся — и в этой улыбке было что-то нечеловеческое.

«Я между. Уже не живой. Ещё не мёртвый. Застрявший».

«Вампир?»

«Если тебе так проще».

Она приходила каждую ночь. После смены, когда город спал и мост был пустым. Он всегда был там — играл у воды, и река несла его музыку в темноту.

Они разговаривали. О жизни и смерти. О пациентах, которых она теряла. О столетиях, которые он прожил — один, всегда один.

«Зачем ты играешь?» — спросила она однажды.

«Чтобы помнить».

«О чём?»

«О том, каково это — чувствовать. Музыка — единственное, что осталось. Всё остальное... выгорело».

Он коснулся её руки — и Ира вздрогнула. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало.

«Ты возвращаешь это, — сказал он тихо. — Когда ты рядом, я чувствую. Не знаю, как. Не знаю, почему. Но ты... как струна, которая резонирует с моей».

«Это любовь?»

«Может быть. Или жажда. Или то и другое».

Он отстранился.

«Тебе нужно перестать приходить».

«Почему?»

«Потому что я хочу тебя. Не только твою кровь — хотя и её тоже. Я хочу тебя всю. И если ты будешь приходить... однажды я не смогу сдержаться».

Ира смотрела на него — на его бледное лицо, на его глаза, полные столетий одиночества, на его руки, которые создавали такую красоту.

«А что, если я хочу того же?»

Он замер.

«Ты не понимаешь...»

«Я медсестра, — перебила она. — Я каждый день вижу, как люди умирают. Как держатся за жизнь из последних сил. Как боятся того, что за гранью. И я устала бояться».

Она шагнула к нему.

«Сыграй для меня. Ту мелодию, которую я услышала в первую ночь».

Он поднял скрипку. Смычок коснулся струн.

Мелодия полилась — печальная, прекрасная, невозможная. Ира закрыла глаза и почувствовала, как музыка обнимает её, как чьи-то холодные руки.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней — так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Последний раз спрашиваю, — прошептал он. — Ты уверена?»

«Играй».

Он наклонился к её шее. Смычок продолжал двигаться по струнам. Укус был как нота — высокая, чистая, пронзительная.

Ира слышала музыку — изнутри, снаружи, везде. Чувствовала, как её кровь становится мелодией. Как её жизнь переливается в него — и что-то древнее течёт обратно.

Когда он отстранился, она всё ещё слышала музыку.

«Это навсегда теперь, — сказал он. — Моя музыка — в тебе. Твоя кровь — во мне. Мы связаны».

Ира коснулась своей шеи. Два прокола уже затягивались.

«Научишь меня играть?»

Он рассмеялся — первый раз за столетия.

«У нас впереди вечность».

Он протянул ей скрипку.

И она взяла её.

В самый сокровенный час ночи, когда луна становится молочно-белой и словно прислушивается к земле, на окраине старого города жил садовник по имени Тихон. Его сад был необычным — в нём росли не цветы и не деревья, а разные виды тишины.

Мягкая вечерняя тишина колыхалась серебристыми колокольчиками, что никогда не звенели. Глубокая лесная тишина стелилась изумрудным мхом у корней старого дуба. Тишина библиотек росла аккуратными рядами, похожая на пыльные книжные корешки. А самая редкая — тишина первого снега — распускалась лишь раз в году хрупкими хрустальными бутонами, которые таяли от одного лишь вздоха.

Каждую ночь Тихон обходил свой сад с лейкой, полной лунного света. Он собирал его в особую серебряную чашу, что досталась ему от прабабушки, и бережно поливал свои драгоценные посадки. Тишина любила лунный свет — от него она становилась гуще, глубже, целительнее.

Однажды в сад пришла девочка. Звали её Агата, и глаза её были красными от слёз, а в груди словно поселилась буря — столько шума, столько боли, столько невысказанных слов билось там, не находя выхода.

— Мне сказали, что вы выращиваете тишину, — прошептала она, боясь нарушить покой этого места. — А я... я больше не могу слышать. Голоса в голове, воспоминания, обиды — они кричат так громко, что я не сплю уже много ночей.

Тихон кивнул, будто ждал её. Старый садовник в выцветшем переднике с глубокими карманами подвёл девочку к дальнему углу сада, где росла особенная грядка — там он выращивал тишину утешения.

Эти цветы были похожи на маленькие луны — круглые, мерцающие, с лепестками из застывшего молчания. Они не имели запаха, но когда ветер касался их, в душу приходил покой.

— Садись рядом, — сказал Тихон, и голос его был мягким, как первые сумерки. — Просто посиди и послушай.

— Но здесь же тихо, — удивилась Агата. — Что я должна слушать?

— Вот именно это и слушай — тишину. Она тоже умеет говорить, только по-своему.

Агата села на маленькую скамеечку, сделанную из старого пня, и закрыла глаза. Сначала она слышала только свой шум — сердце колотилось, мысли метались, в висках пульсировала кровь. Но постепенно, минута за минутой, цветы тишины стали делать своё дело.

Сначала замолчали воспоминания. Потом утихли голоса упрёков. Затем успокоилось сердце. И наконец девочка услышала её — тишину. Настоящую, живую, дышащую.

Она была похожа на объятие. На тёплое молоко перед сном. На руку матери, гладящую волосы. Тишина обволакивала Агату, проникала в каждую трещинку её измученной души и залечивала раны, о которых девочка даже не знала.

— Тишина — это не отсутствие звука, — тихо произнёс Тихон, появляясь рядом с кружкой горячего травяного чая. — Это присутствие покоя. Люди путают, думают, что тишина — это пустота. Но пустота холодная и страшная, а настоящая тишина — тёплая и живая. Она лечит то, что не могут вылечить слова.

Агата открыла глаза. Слёзы всё ещё катились по щекам, но теперь они были другими — очищающими, освобождающими. Буря в груди унялась, превратившись в тихое озеро.

— Могу я взять немного с собой? — спросила она. — Этой тишины?

Тихон улыбнулся и достал из кармана передника маленький стеклянный флакончик, внутри которого мерцало что-то серебристое.

— Я знал, что ты придёшь, и заранее собрал для тебя. Это тишина рассвета — самая нежная из всех. Открывай флакончик, когда шум станет невыносимым. Но помни: настоящая тишина растёт не во флакончиках и не в садах.

— А где?

— Здесь, — старик коснулся её груди. — В самой глубине сердца есть место, где всегда тихо. Нужно просто научиться находить туда дорогу.

Агата прижала флакончик к груди и вдруг заметила то, чего не видела раньше: по всему саду, в тени кустов тишины, между грядками и под скамейками, дремали коты. Не один и не два — множество котов всех мастей и размеров. Они лежали так неподвижно, что казались частью самой тишины.

— Они помогают мне, — пояснил Тихон, заметив её взгляд. — Коты — лучшие хранители тишины. Они умеют молчать так, как не умеет ни одно существо на свете. Когда кот мурлычет — это особый вид тишины, целебной, сонной. А когда кот спит — он охраняет покой всего дома.

Самый старый кот — огромный серый, с белой грудкой — открыл один глаз, посмотрел на Агату мудрым янтарным взглядом и снова погрузился в дрёму.

Девочка возвращалась домой по тропинке, освещённой луной. Город спал, укутанный в синий туман. Ни один звук не нарушал покоя — только мягкие шаги Агаты по росистой траве.

Она думала о странном саде и его хозяине. О том, что тишина — это не то, что остаётся, когда замолкает мир. Это то, что мы носим внутри себя, если умеем её вырастить.

Придя домой, Агата легла в кровать и впервые за много недель уснула сразу — легко и глубоко. Ей снился сад, где растёт тишина, серебристые цветы под луной и старый садовник с кошачьими тенями у ног.

А Тихон тем временем продолжал обход. Ночь близилась к самому тихому своему часу — тому моменту, когда даже звёзды замолкают. Он склонился над грядкой, где только начинала прорастать новая тишина — тишина исцелённых сердец. Самая редкая и самая драгоценная из всех.

— Ещё одно семечко, — прошептал он, улыбаясь. — Ещё одна душа нашла покой.

И сад мерцал в лунном свете, баюкая мир своим бесконечным, целительным молчанием.

Старый ламповый приёмник достался Глебу от деда. Тяжёлый, в деревянном корпусе, с круглой шкалой настройки и тёплым янтарным светом индикатора. Дед никогда не включал его при внуке. «Не трогай, — говорил он сухо. — Там ловится то, что не следует слышать».

Глеб считал это стариковскими причудами. После похорон он забрал приёмник к себе, поставил на тумбочку у кровати. Три месяца аппарат молчал — Глеб так и не удосужился его включить.

В ту ночь он проснулся от тишины. Странное ощущение — просыпаться от отсутствия звука. Но тишина была неправильной, густой, будто кто-то нажал на паузу посреди мира. Часы на телефоне показывали 01:01.

Приёмник светился.

Глеб точно помнил, что не включал его. Да он и в розетку не был воткнут — Глеб проверял, когда ставил. Но янтарный глазок индикатора горел ровным светом, и из динамика доносилось тихое шипение — белый шум, как прибой далёкого моря.

Он потянулся выключить, но пальцы замерли над тумблером. В шуме проступали слова.

— ...слышишь меня... — голос был странным, не мужским и не женским, будто несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга. — ...наконец слышишь...

Глеб отдёрнул руку. Сердце колотилось.

— Кто это?

Шипение усилилось, потом стихло, и голос стал чётче:

— Мы ждали. Ждали, когда ты останешься один.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда мы придём.

Глеб схватил приёмник, собираясь швырнуть его об стену. Но руки обожгло холодом — не обычным холодом металла, а чем-то более глубоким, проникающим внутрь, к самым костям. Он вскрикнул и отпустил.

Приёмник остался на тумбочке. Даже не качнулся.

— Твой дед пытался уничтожить нас, — голоса звучали теперь со всех сторон. — Топил. Сжигал. Закапывал. Мы всегда возвращались. Мы — не в приёмнике. Мы — на частоте. А частоту нельзя уничтожить.

Глеб рванул дверь. Выбежал в коридор, потом в прихожую, схватил ключи, вылетел из квартиры.

На лестничной клетке было темно — лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Глеб ринулся вниз по ступеням, считая этажи. Пять, четыре, три...

На втором этаже он услышал шипение.

Тихое. Равномерное. Белый шум.

Оно доносилось из-за соседской двери. И из-за следующей. И из-за каждой двери, мимо которой он пробегал.

Все приёмники в доме включились.

Глеб вырвался на улицу. Из открытого окна на первом этаже донеслось шипение. Потом из другого окна. И ещё из одного.

В кармане завибрировал телефон. Экран покрылся помехами, как старый телевизор без сигнала.

И сквозь помехи проступили слова:

«Мы уже в городе. Ты первый, кто услышит. Но не последний. Слушай внимательно, Глеб. Запоминай. Через семнадцать ночей — мы придём».

Шипение стихло так же внезапно, как началось.

Глеб стоял посреди пустой улицы, сжимая телефон, экран которого снова показывал обычный рабочий стол. Часы — 01:07.

Шесть минут. Всё произошло за шесть минут.

Он медленно повернулся к своему дому. Окно его спальни на пятом этаже светилось янтарным светом — тёплым, почти уютным.

И в каждом окне дома — он увидел это только сейчас — в каждом окне мерцал такой же свет.

Ночь только начиналась.

А до семнадцатой ночи оставалось совсем недолго.

***

Глеб не вернулся в квартиру до рассвета. Сидел на лавочке в сквере напротив, смотрел на свои окна. Янтарный свет погас ровно в 01:47 — он засёк время.

Днём всё казалось почти нормальным. Приёмник стоял на тумбочке, выключенный, мёртвый. Глеб отнёс его в подвал, завалил старыми вещами. Потом вернулся и залил бетоном.

Вечером он выпил снотворное. Много снотворного. Решил — просплю этот проклятый час, ничего не услышу.

Он проснулся ровно в 01:01.

Шипение шло отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Приёмник был не нужен. Голоса нашли другой путь.

— Ты сегодня услышишь имя первого, — сказали они. — Запоминай.

И назвали имя. Обычное имя. Женское.

На следующую ночь — другое имя. И ещё. И ещё.

Глеб вёл список. Он не знал зачем — просто не мог остановиться. К двенадцатой ночи имён было семьдесят три.

На тринадцатую ночь он набрал первое имя из списка в поисковике.

Некролог. Вчерашний.

«...скончалась после непродолжительной болезни...»

Он проверил остальные. Двадцать семь некрологов. Двадцать семь имён из его списка. Остальные — пока ничего.

Пока.

На шестнадцатую ночь голоса сказали:

— Завтра — твоё имя. Ты готов?

Глеб не ответил. Он давно перестал отвечать.

— Мы шутим, — голоса рассмеялись. — Твоё имя уже прозвучало. Давным-давно. Ещё до твоего рождения. Твой дед слышал.

Пауза. Шипение.

— Сорок три года назад.

Семнадцатая ночь начнётся через три часа.

Глеб сидит в комнате, где нет ни одного приёмника, ни одного электронного устройства. Он отключил электричество во всей квартире. Залил уши воском. Завязал глаза.

Но он всё равно знает: ровно в 01:01 он услышит.

Потому что частоту нельзя уничтожить.

А они — на частоте.

Его фотографии были странными — на каждой он стоял у зеркал, витрин, водной глади, но нигде не отражался. Ксения заметила это не сразу. Сначала её привлекло лицо — резкое, породистое, с едва заметным шрамом над бровью. Потом — взгляд, одновременно холодный и притягательный.

Она листала снимки: Виктор на фоне зеркального небоскрёба, Виктор у озера, Виктор в холле с мраморными колоннами. Везде — только он. Никаких отражений.

Ксения списала это на фотошоп. Богатые мужчины любят загадочность. А судя по часам на его запястье и интерьерам на фото, Виктор был очень богат.

Они переписывались неделю. Он был остроумен, образован, цитировал Бодлера в оригинале и знал, какое вино подавать к рыбе. Идеальный кандидат для женщины, уставшей от инфантильных ровесников.

«Встретимся в субботу», — написал он. — «Ресторан Зеркало. Символично, не находишь?»

Она не нашла. Тогда.

Ресторан оказался в старинном особняке — из тех, что строили для знати в позапрошлом веке. Высокие потолки, хрустальные люстры, официанты в перчатках. И зеркала. Они были везде: на стенах, на потолке, даже столешницы отражали лица посетителей.

Виктор уже ждал. Он встал, когда она подошла, и Ксения почувствовала, как её сердце пропустило удар. Вживую он был ещё красивее — высокий, с безупречной осанкой, в костюме, который стоил больше, чем её месячная зарплата.

«Ксения», — он взял её руку и поднёс к губам. Его дыхание было горячим. — «Рад, что вы согласились».

Она села напротив, и тогда увидела.

Огромное зеркало во всю стену показывало ей — одинокую женщину за столиком на двоих. Пустое кресло напротив. Бокал вина, парящий в воздухе.

Место было занято, но отражение врало.

«Вы побледнели», — голос Виктора был спокойным. Он даже не обернулся посмотреть. — «Догадались?»

«Что... кто вы?»

«Тот, кто давно не отражается. Слишком давно, чтобы помнить».

Он поднял бокал — и в зеркале красное вино повисло в пустоте.

«Вампир?» — прошептала она.

«Устаревший термин. Но если вам так понятнее — да. Хотя предпочитаю думать о себе как о... долгожителе».

Ксения должна была кричать. Бежать. Звонить в полицию. Вместо этого она сделала глоток собственного вина.

«И зачем я вам?»

Виктор улыбнулся — аккуратно, не показывая зубов.

«Вы интересны. Вы не кричите, не теряете сознание, не убегаете. За триста лет я встречал такое... трижды».

«Что случилось с теми тремя?»

«Две стали моими спутницами. На время. Одна — врагом. Тоже на время. Люди так недолговечны».

Он наклонился ближе, и в полумраке ресторана его глаза блеснули золотом.

«Я не охочусь на людей, Ксения. Не пью кровь невинных. Это дикость, оставленная в прошлых веках. Сейчас у меня есть... источники. Легальные, если вам интересно».

«Тогда зачем Тиндер?»

«Одиночество. Оно не щадит даже бессмертных. Особенно бессмертных».

Он отодвинулся, и в его голосе впервые прозвучала усталость — древняя, тяжёлая.

«Вы можете уйти. Я не стану преследовать. Просто хотел поужинать с интересной женщиной. Услышать новые мысли, новые истории. Мир меняется так быстро, а я... остаюсь».

Ксения посмотрела на него — на этот безупречный фасад, за которым скрывались века одиночества. На руки, которые, возможно, помнили прикосновения женщин, умерших столетия назад.

«Расскажите мне», — сказала она внезапно.

«Что именно?»

«Всё. Как это — жить триста лет. Что вы видели. Кого любили».

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

«Это длинная история».

«Я никуда не спешу».

Он начал говорить — о Петербурге при Екатерине, о пожаре Москвы, о революции и эмиграции. О женщинах, которых любил и терял. О врагах, которые умирали от старости, пока он оставался молодым. О ночах, тянувшихся вечность, и рассветах, которых он не видел двести лет.

Ксения слушала, не перебивая. За окном темнело, ресторан пустел, а они всё сидели — женщина и её странный спутник, которого не показывали зеркала.

«Уже поздно», — сказал он наконец. — «Вам нужно домой».

«А вам?»

«Мне — в темноту. Как всегда».

Он встал и подал ей руку. Его ладонь была прохладной, но не мёртвенно-холодной — просто как у человека, которому всегда немного зябко.

«Мы увидимся снова?» — спросила она.

«Если захотите. Мой телефон у вас есть. Только... предупреждаю».

«О чём?»

«Те, кто остаются рядом со мной, меняются. Видят мир иначе. Тени становятся глубже, а ночь — манящей. Это не проклятие. Но и не благословение».

Ксения посмотрела на зеркало — на своё отражение, одинокое посреди пустого зала.

«Может, я хочу видеть мир иначе».

Виктор улыбнулся — и в этот раз она увидела клыки. Небольшие, изящные, почти незаметные.

«Тогда до встречи, Ксения. В следующий раз я покажу вам настоящую ночь».

Он исчез — не вышел, не ушёл, просто перестал быть. А Ксения осталась стоять у зеркала, глядя на своё отражение.

Ей показалось, или её собственные глаза на мгновение блеснули золотом?

Она улыбнулась и вышла в ночь, которая впервые казалась не тёмной, а манящей.

«Интересы: долгие прогулки при луне, старинные книги, вечность».

Маргарита прочитала профиль трижды. Ни возраста, ни места работы, ни банальных фраз про «ищу свою половинку». Только три фотографии — на всех он смотрел прямо в камеру, и что-то в этих глазах цвета расплавленного золота не давало ей покоя.

Арсений. Без фамилии.

Она свайпнула вправо — и телефон обожёг ей пальцы. Буквально. Она отдёрнула руку, но на экране уже горело: «Match!»

Сообщение пришло мгновенно:

«Я ждал тебя очень долго, Рита».

Она замерла. Её профиль говорил «Маргарита». Ритой её называла только бабушка. Умершая три года назад.

«Откуда вы знаете это имя?» — напечатала она дрожащими пальцами.

«Я знаю много. Например, что сейчас ты сидишь у окна, за которым начинается дождь. Что пьёшь остывший чай. Что тебе одиноко так давно, что ты уже забыла, как это — быть по-настоящему с кем-то».

Маргарита посмотрела на окно. Первые капли ударили в стекло именно в этот момент.

«Это какой-то розыгрыш?»

«Нет. Это приглашение. Встретимся сегодня в полночь. Сквер у старой церкви. Ты знаешь какой».

Она знала. Церковь, где её крестили. Где отпевали бабушку. Место, которое она избегала годами.

«С чего мне туда приходить?»

«Потому что ты хочешь ответов. Потому что устала от серой жизни. Потому что где-то внутри ты всегда знала, что заслуживаешь большего. Чего-то... сверхъестественного».

Маргарита должна была удалить приложение. Позвонить в полицию. Сделать хоть что-то разумное.

Вместо этого в 23:45 она накинула пальто и вышла в дождь.

Сквер был пуст. Старые фонари горели мутным жёлтым светом, и церковь за ними казалась вырезанной из чёрной бумаги. Маргарита остановилась у скамейки, где когда-то сидела с бабушкой, и стала ждать.

Ровно в полночь колокол на церкви ударил — хотя она точно знала, что колокольня пустует уже двадцать лет.

Он появился из теней так, будто был их частью. Высокий, в длинном пальто, с лицом настолько красивым, что оно казалось нечеловеческим. Потому что не было.

«Ты пришла», — его голос был низким, бархатным, обволакивающим.

«Я сумасшедшая, что пришла».

«Нет. Ты храбрая. Это разные вещи».

Он подошёл ближе, и Маргарита почувствовала исходящий от него жар — как от камина в зимнюю ночь.

«Что ты такое?»

«То, у чего много имён. Демон — самое известное. Хотя и не самое точное».

«И что тебе нужно от меня?»

Он склонил голову, и в его золотых глазах отразились капли дождя.

«Компания. Разговор. Возможно — больше, если ты захочешь. Вечность — это очень долго, Рита. И очень одиноко».

«Демоны бывают одиноки?»

«Демоны бывают всем, чем бывают люди. Мы просто живём с этим дольше».

Он протянул ей руку — изящную, с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивало кольцо с чёрным камнем.

«Прогуляемся?»

Она не должна была брать его руку. Но его пальцы оказались тёплыми и удивительно нежными, и когда их кожа соприкоснулась, по телу Маргариты пробежала волна — не страха, а чего-то похожего на узнавание.

«Мы встречались раньше?»

«В некотором смысле», — он повёл её по мокрой аллее, и дождь, казалось, обходил их стороной. — «Триста лет назад, в этом же городе. Ты была другой женщиной, с другим именем. Но глаза — те же».

«Ты говоришь о реинкарнации?»

«Я говорю о душах. Некоторые из них... притягивают. Твоя всегда притягивала меня. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я нахожу тебя».

Они вышли к набережной. Река под ними была чёрной и гладкой, как зеркало.

«И что происходит, когда ты находишь меня?»

«По-разному», — в его голосе прозвучала древняя печаль. — «Иногда ты боишься и убегаешь. Иногда — остаёшься ненадолго. Один раз... один раз ты любила меня. До самого конца».

«Что случилось потом?»

«Люди смертны. Это их проклятие. И моё».

Он остановился и повернулся к ней. В лунном свете его лицо было бледным и прекрасным, как мраморная статуя.

«Я не прошу вечности, Рита. Не прошу твою душу. Я прошу только сейчас. Этот момент. Эту ночь. Позволь мне напомнить тебе, каково это — чувствовать».

Он наклонился к ней, и она чувствовала его дыхание — горячее, пахнущее дымом и специями.

«А если я скажу нет?»

«Тогда я исчезну. И буду ждать следующей встречи. Может, через сто лет».

Маргарита посмотрела в его золотые глаза — древние, полные тоски и надежды одновременно. Демон, который искал её сквозь века. Который ждал в дурацком приложении для знакомств, потому что так теперь ищут друг друга люди.

«Это безумие», — прошептала она.

«Лучшие вещи — безумны».

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Его губы были горячими и голодными, и когда он обнял её, мир вокруг вспыхнул золотым светом. Она видела картины из других жизней — себя в старинных платьях, его неизменного рядом, их руки, переплетённые в разных веках.

Когда поцелуй закончился, она дрожала.

«Это было...»

«Только начало», — он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание тысячи ночей. — «Если хочешь».

Небо на востоке едва заметно посветлело. Скоро рассвет.

«Ты исчезнешь с солнцем?»

«Это сказки. Но мне нужно уйти. Ненадолго».

Он достал из кармана визитку — чёрную, с золотым номером телефона.

«Когда захочешь продолжить — позвони. Никакого Тиндера в следующий раз, обещаю».

Она взяла визитку, и та была тёплой.

«До встречи, Арсений».

«До встречи, Рита. В этой жизни или в следующей».

Он шагнул назад — и растворился в предрассветных тенях.

Маргарита осталась на набережной одна. В её кармане грелась визитка, на губах горел вкус чего-то древнего и запретного.

Она достала телефон и удалила Тиндер.

Она уже нашла то, что искала.

Профиль был идеальным: тёмные глаза, ироничная улыбка, и ни одного фото при дневном свете. Катя листала Тиндер уже третий час, между бесконечными фотографиями с рыбами и качалками, и вдруг — он. Даниил, 28 лет. Без банальностей в описании, только одна строчка: «Ищу ту, что не боится темноты».

Она свайпнула вправо, не подозревая, что это решение изменит всё.

Match.

Первое сообщение пришло мгновенно, будто он ждал.

«Ты веришь в судьбу, Катя?»

Она усмехнулась. Очередной любитель глубокомысленных фраз. Но что-то заставило её ответить.

«Верю в хороший кофе и плохие решения».

«Идеально. Я как раз специализируюсь на вторых».

Они переписывались три дня. Он был остроумен, загадочен, никогда не отвечал на прямые вопросы о работе или прошлом. Когда Катя спросила, чем он занимается, пришёл ответ: «Заключаю сделки. Очень долгосрочные».

Он назначил встречу в баре на окраине города — «Алый полумрак», место, о котором Катя никогда не слышала, хотя жила здесь всю жизнь. Навигатор вёл её узкими улочками, которых она не помнила, мимо фонарей, горевших тусклым багровым светом.

Бар оказался в подвале старого особняка. Тяжёлая дверь, бархатные портьеры, свечи вместо электричества. Катя почувствовала себя героиней готического романа и одновременно — жертвой в фильме ужасов.

Когда Даниил вошёл, воздух стал плотнее. Он был выше, чем на фотографиях, и двигался так, будто пространство расступалось перед ним. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала ключицы с едва заметными шрамами — геометрическими, как древние символы. Он пах грозой и чем-то древним, забытым.

«Ты смелая», — сказал он вместо приветствия, садясь напротив. Его глаза в свете свечей отливали янтарём. — «Обычно люди чувствуют опасность».

Катя почувствовала. Каждая клеточка её тела кричала «беги». Но она осталась.

«Может, мне нравится опасность».

Он улыбнулся, и на мгновение ей показалось, что его тень на стене движется отдельно от него.

«Расскажи мне, Катя, — он наклонился ближе, и она уловила аромат дыма и специй, — чего ты хочешь больше всего?»

Вопрос был простым, но что-то в его голосе заставило её задуматься по-настоящему. Не о карьере, не о деньгах — о чём-то глубже.

«Чувствовать себя живой», — ответила она раньше, чем успела подумать.

Даниил откинулся назад, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на голод.

«Это можно устроить».

Официант — бледный юноша с пустым взглядом — принёс два бокала вина цвета венозной крови. Катя не помнила, чтобы кто-то делал заказ.

«Что это за место?» — спросила она, оглядываясь. Другие посетители сидели в тени, их лица размывались, как на пересвеченной фотографии.

«Место для тех, кто ищет», — Даниил поднял бокал. — «И для тех, кто находит».

Вино было густым, тёплым, с привкусом чего-то незнакомого. После первого глотка Катя почувствовала, как напряжение уходит из плеч. После второго — как обостряются все чувства. Она слышала стук собственного сердца, видела пылинки, танцующие в пламени свечей.

«Твои глаза», — прошептала она. — «Они светятся».

«Только когда я рядом с чем-то, чего желаю».

Он взял её руку. Его пальцы были горячими — слишком горячими для человека.

«Ты не человек», — это не было вопросом.

«Нет», — он не отвёл взгляда. — «Но я могу дать тебе то, чего ты хочешь. Настоящую жизнь. Страсть, от которой горит кровь. Ты будешь чувствовать каждую секунду так остро, как никогда раньше».

«А взамен?»

«Взамен ты проведёшь со мной эту ночь. До рассвета. А потом решишь сама — хочешь ли большего».

Катя должна была встать и уйти. Должна была вызвать такси, заблокировать его номер, забыть этот бар и его янтарные глаза. Но его рука на её запястье жгла так сладко.

«Одну ночь?»

«Одну ночь. Без обязательств. Без мелкого шрифта».

Она засмеялась — нервно, чуть истерично.

«Демон из Тиндера предлагает мне сделку без мелкого шрифта?»

Даниил улыбнулся — и в этой улыбке было больше тепла, чем она ожидала.

«Я устал от стандартных контрактов. Иногда хочется просто... компании».

Он встал, не отпуская её руки, и мир вокруг поплыл багровым туманом. Когда он рассеялся, они стояли на крыше — над ночным городом, под небом, полным звёзд, которых не видно сквозь городской смог.

«Как?..» — начала Катя.

«Преимущества профессии».

Он обнял её со спины, и она почувствовала жар его тела сквозь одежду. Ветер играл с её волосами, а внизу мерцали тысячи огней.

«Это реально?»

«Реальнее, чем что-либо в твоей жизни».

Он развернул её к себе, и его глаза теперь горели открытым пламенем — золотым, древним, опасным.

«Последний шанс уйти, Катя. Сказать, что это был странный глюк, вернуться в свою квартиру, к своей работе, к своему безопасному одиночеству».

Она посмотрела на город внизу. На жизнь, которую прожила на автопилоте. На годы, слившиеся в серую ленту.

Потом посмотрела на него — на это невозможное существо, которое нашло её через дурацкое приложение для знакомств.

«А если я останусь?»

«Тогда эта ночь будет принадлежать только нам. И ты узнаешь, каково это — гореть по-настоящему».

Катя сделала шаг вперёд.

Его губы были горячими, как угли, и сладкими, как грех. Где-то внизу город продолжал жить своей сонной жизнью, не подозревая, что на крыше небоскрёба смертная женщина целует демона, которого нашла в Тиндере.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Катя увидела, что небо на востоке начинает светлеть.

«Рассвет», — прошептала она.

«Ещё несколько часов», — он провёл пальцем по её щеке. — «Ночь ещё не закончилась».

И в его голосе было обещание — тёмное, сладкое, опасное.

Катя улыбнулась.

Впервые за много лет она чувствовала себя абсолютно, отчаянно живой.

А что будет после рассвета — она решит позже.

Он переехал в конце октября — высокий, бледный, с глазами цвета тёмного янтаря. Марина впервые увидела его в лифте: незнакомец стоял в углу, словно избегая тусклого света плафона.

«Я ваш новый сосед, — произнёс он голосом, от которого по спине пробежала дрожь. — Виктор».

Его рука оказалась холодной, как мрамор. С того дня Марина стала замечать странности: он никогда не выходил днём, в его квартире не горел свет, а по ночам из-за стены доносилась музыка — старинная, будто из другого века.

Марина работала переводчиком и часто засиживалась допоздна. Однажды около трёх ночи раздался стук в дверь. На пороге стоял Виктор — в чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, с бокалом красного вина в руке.

«Не спится? — спросил он, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Мне тоже. Может, составите компанию?»

Она должна была отказаться. Должна была закрыть дверь. Но вместо этого Марина кивнула и шагнула в коридор.

Его квартира оказалась зеркальным отражением её собственной, но выглядела совершенно иначе. Тяжёлые бархатные портьеры закрывали окна. Мебель была антикварной — тёмное дерево, резные подлокотники. На стенах висели картины в тяжёлых рамах: пейзажи, которые Марина не могла узнать, и портреты людей в одежде прошлых веков.

«Семейные реликвии», — пояснил Виктор, перехватив её взгляд.

Он налил ей вина из хрустального графина. Марина пригубила — терпкое, с привкусом чего-то неуловимого, почти металлического.

«Вы странный человек, — сказала она. — Я никогда не вижу вас днём».

«У меня редкое заболевание, — ответил Виктор, садясь напротив. — Солнечный свет... причиняет мне боль».

Он сказал это так просто, что Марина почти поверила. Почти.

Они разговаривали до рассвета. Виктор рассказывал о городах, которые она видела только на фотографиях, — Вене, Праге, Флоренции, — с такими деталями, словно жил там веками. Он цитировал поэтов, которых она любила, и знал наизусть страницы книг, которые она только собиралась прочитать.

Когда небо за окнами начало светлеть, Виктор вдруг напрягся.

«Вам пора», — сказал он резко.

Марина встала, чувствуя странную пустоту. Уже у двери она обернулась:

«Увидимся завтра?»

«Сегодня, — поправил он. — Ночью».

Так начались их ночные встречи. Каждый вечер, когда солнце опускалось за горизонт, Марина слышала стук в дверь. Иногда они разговаривали. Иногда молчали, слушая пластинки, которые Виктор ставил на старый граммофон. Иногда он читал ей вслух — на языках, которых она не знала, но которые звучали как музыка.

Она начала замечать изменения в себе. Стала бледнее. Стала спать днём и бодрствовать ночью. Перестала есть — вино Виктора утоляло и голод, и жажду.

«Что ты со мной делаешь?» — спросила она однажды, когда его губы оказались слишком близко к её шее.

«Только то, что ты хочешь сама», — прошептал он.

Его дыхание было холодным. Его глаза в полутьме светились янтарным огнём.

Марина знала, что должна испугаться. Знала, что должна бежать. Но вместо этого она запрокинула голову, открывая шею, и прошептала:

«Тогда не останавливайся».

Он отстранился так резко, что она едва не упала.

«Ты не понимаешь, о чём просишь, — его голос звучал хрипло. — Это не игра. Это навсегда».

«А если я хочу навсегда?»

Виктор смотрел на неё долго — так долго, что Марина почувствовала, как время остановилось. Потом он отвернулся к окну, за которым занималась заря.

«Вечность — это не романтика, — сказал он тихо. — Это одиночество. Это — смотреть, как умирают все, кого ты любишь. Это — забывать собственное имя».

«Но я буду не одна. Я буду с тобой».

Он обернулся. В его глазах стояла тоска — древняя, бездонная.

«Именно этого я и боюсь».

Он исчез на три ночи. Марина металась по квартире, не находя себе места. Звонила в его дверь — никто не открывал. Прислушивалась — за стеной стояла мёртвая тишина.

На четвёртую ночь она нашла под дверью письмо. Старинный конверт, запечатанный воском. Внутри — один лист, исписанный каллиграфическим почерком:

«Я уезжаю. Так будет лучше для нас обоих. Ты заслуживаешь солнца, а я могу дать тебе только тьму. Прощай, Марина. Помни обо мне — или забудь. Как тебе будет легче. В.»

Она скомкала письмо и швырнула в стену.

Прошёл год. Марина научилась снова жить днём. Научилась снова есть обычную еду.

А потом однажды вечером раздался стук в дверь.

На пороге стоял Виктор — такой же, как год назад. Ни дня не постаревший.

«Я пытался, — сказал он. — Пытался забыть тебя. Пытался уехать. Но...

Он не договорил. Марина шагнула к нему и прижалась губами к его ледяным губам.

«Я знаю», — прошептала она.

Она знала, что это безумие. Знала, что это опасно. Знала, что однажды ей придётся выбрать — солнце или он.

Но сейчас, в его объятиях, ей было всё равно.

Потому что некоторые вещи сильнее страха.

И некоторая тьма теплее солнца.

Антонина купила зеркало на блошином рынке — овальное, в потемневшей бронзовой раме, с мутноватым стеклом. Продавец отдал его почти даром, только странно посмотрел, когда она спросила о его истории.

— Не смотрите в него ночью, — сказал он.

Она рассмеялась. Антонина не верила в приметы, суеверия и прочую чепуху. Она была программистом, человеком логики и алгоритмов. Зеркало понравилось ей своей старинной красотой — такое отлично впишется в интерьер её студии.

Она повесила его в прихожей, напротив входной двери. Первую неделю всё было нормально. Зеркало отражало её усталое лицо по утрам, её спину по вечерам, когда она уходила на пробежку. Обычное зеркало.

А потом она заметила.

Это случилось поздно вечером. Антонина вернулась с работы около полуночи, включила свет в прихожей и мельком взглянула на своё отражение. Поправила выбившуюся прядь волос.

Отражение поправило прядь на мгновение позже.

Совсем чуть-чуть. Может, полсекунды. Настолько мало, что она решила — показалось. Усталость, переработка, нужно больше спать.

Но на следующую ночь она уже смотрела внимательнее. Встала перед зеркалом в час ночи, подняла правую руку.

Отражение подняло руку. Синхронно. Идеально.

Она опустила руку.

Отражение задержало свою. На секунду. На полную секунду.

А потом улыбнулось.

Антонина отшатнулась. Она не улыбалась. Она точно не улыбалась. Но её лицо в зеркале — искривлённое в жуткой, неестественной ухмылке — смотрело на неё с каким-то голодным любопытством.

Она завесила зеркало полотенцем и легла спать. Утром сказала себе, что это был просто кошмар, галлюцинация от недосыпа. Сняла полотенце. Отражение было нормальным — усталая женщина тридцати двух лет с тёмными кругами под глазами.

Но вечером она заметила кое-что ещё.

В зеркале, за её спиной, была видна часть коридора. И в этом отражённом коридоре, в тени у стены, стояла фигура. Тёмный силуэт человека. Неподвижный.

Антонина резко обернулась. Коридор был пуст.

Она снова посмотрела в зеркало. Фигура исчезла.

Ночью она не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. Около трёх часов услышала звук — тихий, еле различимый. Скрип. Как будто кто-то царапал стекло.

Она знала, что это зеркало. Знала, но всё равно встала и пошла в прихожую.

Зеркало было непрозрачным. Словно его залили чёрной краской изнутри. Она стояла перед ним, но не видела своего отражения. Только темнота. Густая, вязкая темнота, которая, казалось, пульсировала.

А потом в этой темноте появилось лицо.

Не её лицо. Лицо женщины — старше, с впалыми щеками и запавшими глазами. Оно медленно проступало из черноты, как фотография в проявителе. И смотрело прямо на Антонину.

Губы женщины двигались. Она что-то говорила, но звука не было. Антонина смотрела, заворожённая ужасом, пытаясь прочитать по губам.

«Выпусти».

Она поняла это слово. Женщина повторяла его снова и снова: «Выпусти. Выпусти. Выпусти».

Антонина закричала и ударила по зеркалу кулаком. Стекло не разбилось. Оно было холодным, ледяным, и под её пальцами она почувствовала движение — словно что-то с той стороны пыталось пробиться наружу.

Она отдёрнула руку. На стекле остались её отпечатки. Но рядом с ними появились другие — изнутри. Пальцы, ладонь, прижатая к стеклу с той стороны.

Утром Антонина вызвала мастера, чтобы снять зеркало. Он пришёл, осмотрел раму, присвистнул:

— Красивая вещь. Старинная. Восемнадцатый век, наверное. Где взяли?

— Блошиный рынок, — ответила она. — Снимите, пожалуйста. Я хочу от него избавиться.

Мастер пожал плечами и начал работу. Когда он снял зеркало со стены, за ним обнаружилась ниша. Небольшая, заложенная кирпичом. Один кирпич выпал, и в темноте ниши что-то белело.

— Это ещё что? — мастер достал фонарик, посветил внутрь. И отшатнулся. — Господи...

Антонина подошла ближе. Заглянула в нишу.

Там лежали кости. Человеческий скелет, свернувшийся в позе эмбриона. Маленький, хрупкий. Детский.

Полиция приехала через двадцать минут. Квартиру оцепили. Антонину допрашивали несколько часов. Она рассказала всё — кроме того, что видела в зеркале. Это бы прозвучало безумием.

Экспертиза установила: останкам более ста лет. Ребёнок, девочка, примерно восьми лет. Причина смерти — неизвестна. Дело закрыли как «глухарь».

Зеркало исчезло. Антонина не знала, куда его унесли — не то мастер забрал, не то полиция изъяла как улику. Она не спрашивала. Она хотела забыть.

Но каждую ночь, в три часа, она просыпается и идёт в прихожую. Там, на стене, где раньше висело зеркало, теперь пустое место. Но иногда — только иногда — она видит в нём отражение. Своё собственное.

И рядом с ним — маленькую девочку с впалыми щеками и запавшими глазами.

Девочка улыбается.

И Антонина знает: зеркало можно унести. Но то, что внутри него, никуда не ушло.

Оно теперь здесь. В стенах. В тенях. В ней самой.

И оно всё ещё хочет выйти.

Виктор нашёл дневник на чердаке съёмного дома. Пожелтевшие страницы были исписаны детским почерком — одна и та же фраза, сотни раз: «Она считает до семи. Когда досчитает — войдёт». Он усмехнулся и отложил тетрадь. Старые дома полны чужих странностей.

Дом достался ему на удивление дёшево. Хозяйка, пожилая женщина с потухшим взглядом, почти не торговалась. Только попросила не трогать чердак без крайней необходимости. Виктор, конечно, полез туда в первый же день — искал, где проложить новую проводку.

Теперь он лежал в темноте спальни, слушая, как старый дом скрипит и вздыхает. Ветер за окном стих около полуночи, и наступила та особенная тишина, которая бывает только в деревенских домах — когда слышишь собственное сердцебиение.

— Один... — прошелестело откуда-то из-за стены.

Виктор замер. Голос был тихим, почти неразличимым — как будто кто-то шептал, прижавшись губами к обоям с той стороны.

Он сел на кровати, прислушиваясь. Тишина. Наверное, показалось. Нервы после переезда, новое место, странный дневник...

Он снова лёг и закрыл глаза.

— Два...

Теперь он отчётливо слышал — женский голос, но странно искажённый, словно говорившая забыла, как правильно произносить слова. Как будто она не говорила много-много лет и теперь заново училась.

Виктор включил лампу. Комната была пуста. За окном — непроглядная темнота августовской ночи без луны. Он встал, подошёл к стене. Приложил ухо.

Ничего.

Минуту он стоял так, чувствуя себя идиотом. Потом вернулся в кровать, но свет выключать не стал. Достал телефон — три часа ночи. До рассвета ещё далеко.

Он, должно быть, задремал, потому что следующее, что услышал, заставило его подскочить:

— Три...

Голос стал ближе. Теперь он шёл не из-за стены, а откуда-то из угла комнаты. Из того тёмного угла, куда не доставал свет лампы.

Виктор схватил телефон, включил фонарик, направил луч в угол. Пусто. Только старые обои с выцветшими розами и паутина под потолком.

Он заставил себя рассмеяться. Вышло неубедительно.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит себя накручивать.

Его голос прозвучал глухо, словно комната проглотила звук. И в наступившей тишине он услышал:

— Четыре...

Это было прямо за дверью. За закрытой дверью спальни.

Виктор не считал себя трусом. Он вырос в неблагополучном районе, служил в армии, работал на стройке. Он видел вещи, от которых другие теряли сон. Но сейчас, в этой комнате, в этом чужом доме посреди ночи, он почувствовал, как его позвоночник сковывает первобытный, животный страх.

Он медленно поднялся с кровати. Подошёл к двери. Взялся за ручку.

Дерево было ледяным, хотя в доме топилась печь.

Он распахнул дверь.

Коридор был пуст. Лунный свет — откуда? ведь ночь была безлунной — лился через окно в конце, рисуя на полу бледные прямоугольники. И в этом свете Виктор увидел следы.

Мокрые следы босых ног. Маленьких, детских ног. Они вели от чердачной лестницы к его двери.

И обрывались прямо у порога.

— Пять...

Он обернулся. Голос был у него за спиной. В комнате.

Свет лампы мигнул. Раз. Другой. Погас.

Виктор стоял в дверном проёме, не в силах пошевелиться. Темнота заполнила комнату, густая, почти осязаемая. И в этой темноте что-то двигалось. Он не видел этого, но чувствовал — движение воздуха, лёгкий шорох, как будто кто-то очень маленький и очень терпеливый подбирался всё ближе.

— Шесть...

Голос был совсем рядом. Так близко, что он почувствовал холодное дыхание на своей щеке. Оно пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилым.

Виктор хотел закричать, но не мог. Хотел бежать, но ноги не слушались. Он стоял, парализованный ужасом, и ждал.

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — ничего. Просто ничего. Рассвет застал его стоящим в дверном проёме, с закрытыми глазами, с пересохшим ртом. Он не помнил, как прошла остальная ночь. Только знал, что «семь» так и не прозвучало.

Он съехал в тот же день. Не стал ничего собирать — просто сел в машину и уехал.

Прошёл месяц. Виктор снял квартиру в городе, на девятом этаже многоэтажки. Старался не думать о той ночи. Почти получалось.

А вчера, засыпая, он снова услышал это.

— Один...

И понял: она не осталась в доме. Она идёт за ним. И рано или поздно досчитает до семи.

Он лежит сейчас без сна, глядя в потолок. За стеной — соседи, обычные люди, живые и тёплые. Но он знает: это не поможет. Потому что вчера было «один». Сегодня будет «два». И так далее.

Она очень терпелива.

Она умеет ждать.

Она считает до семи.

В самый тихий час ночи, когда даже ветер засыпает в кронах старых лип, а луна роняет на землю серебряные монетки света, по узким улочкам маленького города ходил необычный почтальон. Никто не знал его имени, но все называли его просто — Ночной. Он носил выцветший синий плащ цвета предрассветного неба и сумку, сшитую из лоскутков тумана. А письма, которые он разносил, были адресованы не людям — они предназначались звёздам.

Каждую ночь, ровно в час пополуночи, Ночной выходил из своего домика, что прятался между корнями древнего дуба на городской окраине. Дуб этот был таким старым, что помнил времена, когда город был ещё деревней, а деревня — поляной посреди дремучего леса.

В ту особенную ночь, о которой пойдёт наш рассказ, к домику Ночного прибежала маленькая девочка. Звали её Полина, и было ей семь лет от роду. Она была в ночной рубашке и босиком, а в руках сжимала конверт, склеенный из обёрточной бумаги и украшенный рисунком кривоватой звезды.

— Господин Почтальон! — прошептала Полина, потому что ночью все говорят шёпотом, даже если не знают почему. — Мне очень нужно отправить письмо!

Ночной вышел на порог. Вблизи он оказался совсем не страшным — морщинистое лицо, добрые глаза цвета вечернего неба и борода, в которой запутались мелкие серебристые искорки, похожие на звёздную пыль.

— Кому же ты пишешь так поздно, малышка? — спросил он голосом, похожим на шелест страниц старой книги.

— Моей бабушке, — ответила Полина. — Мама говорит, что бабушка теперь живёт на небе, среди звёзд. Но я не знаю, какая именно звезда — её. Может быть, вы знаете?

Ночной присел на корточки, чтобы его глаза оказались напротив глаз девочки. В них блеснуло что-то влажное, но, может быть, это просто отразился лунный свет.

— Знаешь что, — сказал он, — сегодня я возьму тебя с собой в доставку. Ты сама сможешь найти нужную звезду.

Он достал из кармана плаща маленький свисток, вырезанный из лунного камня, и тихонько дунул. Звук был почти неслышным, похожим на вздох спящего ребёнка.

Из тумана, что клубился между домами, появилась лодка. Она была сделана из серебристого дерева и покачивалась в воздухе, будто плыла по невидимым волнам. На носу лодки сидел пушистый кот дымчатого цвета. Его глаза светились мягким янтарным светом.

— Это Навигатор, — представил кота Ночной. — Он знает дорогу ко всем звёздам.

Полина забралась в лодку, и та бесшумно поднялась над крышами спящих домов. Город внизу казался игрушечным — крохотные окошки, тоненькие улицы, пушистые деревья, похожие на кусочки мха.

Ночной достал из сумки первое письмо и посмотрел на адрес.

— Третья звезда от Полярной, западное направление, — прочитал он. — Это письмо от мальчика, который просит подарить ему храбрость перед завтрашним выступлением в школе.

Лодка подплыла к маленькой мерцающей звёздочке. Вблизи она оказалась живой — переливалась голубым и розовым, будто дышала. Ночной опустил письмо в её сияние, и оно растворилось, превратившись в светлячка, который нырнул в самое сердце звезды.

— Теперь мальчик получит свой подарок? — спросила Полина.

— Завтра утром он проснётся и почувствует в груди маленький тёплый огонёк. Это и будет храбрость.

Они плыли от звезды к звезде. Навигатор указывал путь взмахом пушистого хвоста, и лодка послушно поворачивала. Ночной доставил письмо от старушки, которая просила вернуть ей память о первом поцелуе. Письмо от рыбака, который хотел узнать, вернётся ли его сын из дальнего плавания. Письмо от маленькой собаки — да-да, животные тоже умеют писать звёздам, просто делают это лаем и скулением, а Ночной переводит.

Наконец лодка остановилась.

— Посмотри вокруг, — сказал Ночной. — Прислушайся. Какая звезда зовёт тебя?

Полина закрыла глаза. Вокруг было так тихо, что она слышала, как мерцают звёзды — каждая со своим звуком, похожим на далёкую музыку. И вдруг она услышала знакомый мотив — колыбельную, которую бабушка пела ей перед сном.

— Вон та! — Полина указала на звезду, которая светилась чуть теплее остальных, янтарным, медовым светом.

Лодка подплыла ближе, и девочка увидела, что звезда похожа на маленький домик с круглыми окошками. В окошках горел свет, а на крылечке в кресле-качалке сидела... бабушка. Она выглядела моложе, чем Полина её помнила, и вязала шарф из лунных лучей.

— Бабуля! — закричала Полина, забыв, что ночью нужно говорить шёпотом.

Бабушка подняла голову и улыбнулась той самой улыбкой, от которой внутри становилось тепло и спокойно.

— Здравствуй, ягодка моя, — сказала она голосом, похожим на журчание летнего ручья. — Я знала, что ты найдёшь дорогу.

Полина протянула письмо, но бабушка покачала головой.

— Оставь его себе. Я уже знаю, что в нём написано. Ты скучаешь, и я тоже скучаю. Но посмотри — я теперь всегда рядом. Каждую ночь, когда ты смотришь в окно, ты видишь мой домик. Мой свет.

— Но я хочу обнять тебя, — прошептала Полина, и слёзы покатились по её щекам.

— А ты закрой глаза и представь, — сказала бабушка. — Чувствуешь?

Полина закрыла глаза. И почувствовала — тепло, запах бабушкиных пирогов с яблоками, мягкое прикосновение морщинистых рук.

— Я буду приходить к тебе в снах, — пообещала бабушка. — Каждую ночь. А когда тебе будет грустно, просто посмотри на мою звезду и помаши рукой. Я помашу в ответ.

Лодка медленно поплыла вниз, к земле. Полина оглядывалась на янтарную звезду до тех пор, пока та не стала просто яркой точкой среди тысяч других.

Когда они опустились к домику под дубом, Ночной достал из кармана что-то маленькое и вложил в ладонь Полине. Это была крошечная бутылочка со светящейся пылью внутри.

— Звёздная пыль, — объяснил он. — Если когда-нибудь тебе станет очень одиноко ночью, высыпь немного на подоконник. И жди.

— Чего ждать? — спросила Полина.

— Увидишь, — улыбнулся Ночной, и его улыбка была похожа на свет далёкой звезды.

Навигатор проводил девочку до дома, бесшумно ступая по лунным дорожкам. У калитки он потёрся о её ноги, мурлыкнул что-то на своём кошачьем языке и растворился в тумане.

Полина забралась в постель. Письмо, которое она так и не отдала, лежало на подушке. Она развернула его и перечитала:

«Дорогая бабушка! Я скучаю. Приходи ко мне во сне. Люблю тебя. Полина».

А потом приписала карандашом: «P.S. Ты уже пришла. Спасибо».

За окном, на самом краю неба, мигнула янтарная звезда. Полина помахала ей рукой, прежде чем глаза сами собой закрылись.

Той ночью ей приснился самый тёплый сон в её жизни — бабушкин домик, пироги с яблоками и колыбельная, которая никогда не заканчивается.

А Ночной всё ещё ходил по улицам, разнося письма звёздам. Потому что каждую ночь кто-то пишет небу — о любви, о потерях, о мечтах. И каждую ночь звёзды отвечают — тихо, едва заметно, языком снов и предчувствий.

Нужно только знать, как прислушаться.

И вот сейчас, пока ты читаешь эти строки, Ночной, может быть, проходит мимо твоего окна. И если тебе когда-нибудь захочется написать письмо звезде — просто положи его на подоконник перед сном.

Он обязательно заберёт.

Спокойной ночи.