Лента контента

В Праге зимой темнеет рано — часа в четыре над Влтавой повисает та особенная сизая муть, которая в других городах бывает только в феврале, а здесь — каждый день с ноября. Я живу в Старом Месте, на углу Карловой и Лилиовой улицы. Дом семнадцатого века, толстые стены, окна выходят во двор, где растет старая липа и стоит каменный колодец — теперь, конечно, заколоченный.

Моя мастерская — на первом этаже. Над дверью висит латунная табличка с надписью на трех языках: чешском, немецком, русском. 'Реставрация старинных часов и автоматонов'. Дед открыл ее в сорок восьмом, отец держал до девяносто третьего, теперь — я. Третье поколение. Часы — это мой хлеб, моя кровь и, если хотите, моя профдеформация.

Я не могу пройти мимо башенных часов на Староместской без того, чтобы не прислушаться к ходу маятника. Я слышу его, представляете? Сквозь шум туристов, сквозь дребезжание трамваев на Жатецкой, сквозь крики чаек над рекой.

Тик. Так. Тик. Так.

Когда я был ребенком, отец говорил: 'Каждые часы — это маленькая смерть. Они отсчитывают секунды, которых у тебя больше не будет'. Меня это не пугало. Пугало другое — когда часы вдруг останавливались. Без причины. Просто — стоп.

В нашем ремесле есть примета: если в доме умирает человек, нужно остановить все часы. Иначе душа запутается во времени и не уйдет. Бабка моя, родом из Моравии, всегда так делала. Я не верю в это. Я вообще ни во что не верю, кроме хорошо смазанной шестеренки и точного баланса.

Хотя.

Хотя один случай был.

Месяц назад мне принесли каминные часы. Старуха из Винограды, лет восьмидесяти, привезла на такси. Часы — массивные, черного дерева, с бронзовыми накладками. Стиль — поздний бидермейер, но что-то в них было не так. Слишком тяжелые. Слишком темные. Внутри — клеймо мастера: 'F. Mrázek, Brno, 1898'.

Старуха сказала: 'Они стояли пятьдесят лет. Я хочу, чтобы они снова шли'.

Я спросил: откуда они у вас. Она ответила, что нашла их в подвале дома, в который въехала после войны. Дом ей дали как фольксдойче, выселили хозяев, и она въехала с мужем и тремя чемоданами. В подвале стояла мебель прежних жильцов. И вот эти часы.

— Почему сейчас? — спросил я. — Через семьдесят с лишним лет?

Она помолчала. Потом сказала: 'Внучка приезжает из Канады. Хочет их забрать. Говорит, это семейная история'.

Я не стал уточнять, чья семейная.

Я разобрал механизм у себя на верстаке. Включил радио — у меня старый 'Тесла' пятидесятых годов, ловит только два канала. Я пил кофе из синей чашки с трещиной (купил на блошином рынке на Бубне, мне нравится трещина, она похожа на молнию) и слушал 'Радио Влтава'. Передавали Сплина — чешское радио иногда крутит русские песни после полуночи.

Здесь нет начала и нет конца,
Здесь даже нету трех минут,
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду...

Я подкручивал балансир и слушал. Песня странно ложилась на работу. Часы не хотели идти. Я разобрал, собрал, почистил каждую шестеренку — а они стоят. Маятник качнется раз, два — и замирает. Как будто что-то его держит.

В три часа ночи — я часто работаю по ночам, в тишине лучше слышно механизм — я обнаружил под нижней крышкой полость. Маленький тайник, размером со спичечный коробок. Подцепил пинцетом.

Внутри был детский молочный зуб. И клочок бумаги, исписанный карандашом, по-немецки. Готическим шрифтом, со старыми завитушками. Я почти не знаю немецкого, но три слова разобрал: 'Verzeih mir, Anna'.

Прости меня, Анна.

Я положил зуб обратно. Закрыл крышку.

Маятник качнулся раз. И пошел.

Тик. Так. Тик. Так.

С тех пор часы стоят у меня в мастерской. Старуха не пришла за ними. Внучка из Канады не звонила. Я позвонил по номеру, что она оставила, — отключен.

Я навел справки. Адрес, который она дала, — это дом в Виноградах, который при немцах принадлежал семье часовщика Морица Грюнвальда. У него была дочь Анна. Семь лет. В сорок втором их вывезли в Терезин. Никто не вернулся.

Я не знаю, кем была эта старуха. И кем была ее 'внучка'. И почему она принесла часы именно мне — может, прочитала фамилию на табличке.

Но каждую ночь, ровно в три часа, маятник в этих часах останавливается. Сам. На минуту. Потом снова идет.

Я проверял. Ставил рядом другие часы для контроля. Все остальные идут нормально. А эти — стоят минуту в три. И только в три.

Вчера я понял, что это значит.

В Терезине документы вели аккуратно. Я нашел архив. Анна Грюнвальдова умерла 14 марта 1943 года. Время смерти зафиксировано в журнале: 03:00.

Сегодня ночью я пойду к себе в мастерскую. Хочу проверить — может, остановить часы окончательно? Может, отнести их на еврейское кладбище на Жижкове, оставить там, у стены? Я не знаю.

Я только знаю, что слышу маятник через две комнаты.

Тик. Так. Тик. Так.

И иногда мне кажется, что между 'тик' и 'так' я слышу что-то еще.

Тихое.

Детское.

Дыхание.

Прага в феврале серая. Не белая, не черная — серая, как старая фотография, которую долго держали в подвале. Малая Страна — район, в который туристов гонят табунами днем и который пустеет к десяти вечера. Малостранска намести, узкие улочки, дом с двумя солнцами, дом с золотым ключом — у каждого второго здания тут свое имя.

Ян жил и работал на Тржиште — улице, которая сбегает к Малостранской площади. Реставратор часов. Сорок седьмой год. Очки в круглой оправе, кожаный фартук, которому лет пятнадцать. Маленькая мастерская в первом этаже, во дворе — узкий, с одним окошком, выходящим на брусчатку.

Он любил три вещи: пльзеньский «Урквелл» (только в стеклянной кружке, не в банке), брнские горки на сале — тетя присылала из Брно, и тишину механических часов. Чужих. Когда стоишь, ничего не делаешь, а вокруг тикают сорок-пятьдесят разных механизмов, каждый со своим голосом, и через минуту перестаешь различать отдельные тики, и слышишь только один общий, мягкий, как сердцебиение чего-то большого, что задремало.

В ноябре девяносто восьмого года к нему принесли часы. Карманные, серебряные, конец девятнадцатого века, австрийская работа. Мастер — некий Фридрих Шотт из Вены. Хозяин — мужчина лет шестидесяти, говорил с легким акцентом, скорее всего северо-чешским. Приехал из Усти-над-Лабем, как сказал.

— Они идут назад, — сказал хозяин.

Ян открыл крышку. Часы шли. Стрелки двигались правильно, по часовой. Тикали ровно.

— Не сейчас, — пояснил мужчина. — В полнолуние. Только в полнолуние, и только если рядом кто-то стоит. Один — идут нормально. Двое — идут назад.

Ян улыбнулся вежливо. Понял, что человек чудак. Принял заказ. Назначил цену. Положил часы на полку.

В ту же ночь было полнолуние.

Ян засиделся допоздна. Двенадцатый час. На полке тикали часы — все, кроме одних, серебряных. Те шли назад. Стрелки двигались против часовой, отчетливо, ровно. Тиканье было такое же, только зеркальное.

Ян встал. Подошел. Посмотрел.

Кошка во дворе мяукнула — серая бездомная, которую местные подкармливали. Ян слышал ее через окно.

Он отошел от полки. Часы пошли вперед.

Вернулся. Часы пошли назад.

Он просидел до утра. Полнолуние закончилось — часы пошли вперед и больше назад не шли. До следующего полнолуния.

Через месяц — повторилось.

Ян стал записывать. Журнал, как у врача. Дата, время, продолжительность. Только при свидетелях. Только в полнолуние. Только эти часы.

Ему было интересно. Это была хорошая загадка для реставратора. Он любил загадки.

Он открыл часы. Полностью. Разобрал на части. Изучил каждый винтик. Никаких ловушек, никаких скрытых механизмов. Обычные карманные часы Фридриха Шотта, девяносто восьмой год девятнадцатого века.

И вот что было странно. Внутри корпуса, на задней стенке, была выгравирована дата: 14 февраля 1899. И инициалы: F.B. Не «F.S.» от Фридриха Шотта. F.B.

Ян полез в архивы. Прага, F.B., 1899, ремонт часов. Нашел нескольких ремесленников. Один из них — Франц Б. — жил на Малой Стране, работал часовщиком, держал лавку как раз на Тржиште. Тот же дом, где сейчас была мастерская Яна.

Франц Б. умер в девятьсот первом году. От странных причин. Газеты того времени писали туманно — «несчастный случай в квартире», «сильное душевное волнение». Потом — про него больше ни слова.

Но жена Франца Б. в девятьсот пятом году обвинялась в убийстве трех постояльцев. Двух мужчин и одной женщины. Их трупы нашли в подвале на Тржиште. Она сошла с ума и умерла в больнице.

Часы — вот эти серебряные — принадлежали мужу. Полиция изъяла. Потом они переходили из рук в руки.

Ян закрыл архив. Вечер был полнолунный.

Он вернулся в мастерскую. Включил радио. У него стояла маленькая «Тесла», и она ловила радио «Свобода» — там шла русская программа. Кино.

«Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою»

Ян смотрел на часы. Они шли назад.

Теперь — он один.

Должны идти вперед.

Но они шли назад.

На полу мастерской отражались стрелки в стекле полки. Отражение шло вперед.

Ян понял, что в мастерской он не один.

Он не обернулся. Так и не обернулся. Ни разу за всю жизнь — а прожил он еще сорок лет. Часы хозяин так и не забрал. Ян хранит их до сих пор.

И если зайдешь к нему на Тржиште в полнолуние и постоишь рядом с этими часами, они начнут идти назад. Только теперь это значит — что в комнате не двое.

Трое.

Дина прилетела в Прагу умирать.

Ну, не то чтобы умирать — скорее, перестать бояться этого. Разница есть? Есть. Наверное.

Диагноз поставили в октябре. Что-то в голове; она не запомнила название, потому что врач произнес его скороговоркой, как будто от скорости слово станет менее страшным. Неоперабельное. Полгода-год. «Мы рекомендуем...» — дальше не слушала.

Прагу выбрала случайно. Подбросила монетку — орел Прага, решка Лиссабон. Можно было в Лиссабон. Но монетка легла орлом, и вот: Рузине, паспортный контроль, такси мимо Летенских садов, где деревья стояли еще голые, с черными мокрыми ветками, как нервная система, вывернутая наизнанку.

Старе Место в марте — как открытка, которую забыли на подоконнике: выцветшая, но красивая. Орлой на ратуше бьет каждый час, толпа запрокидывает головы, ждет, пока скелет дернет за веревку и апостолы пройдут свой вечный круг. Скелет. Дина смотрела на него и думала: «Мы с тобой скоро познакомимся поближе, дружок.»

Дурацкая мысль. Но другие в голову не лезли.

Отель — Целетная улица, третий этаж, потолки четыре метра, лепнина в трещинах, паркет скрипит так, будто жалуется на жизнь. Окно выходит на крыши: черепица, антенны, голуби; вдалеке — шпили Тынского храма, два черных пальца, тычущих в небо. Дине показалось — угрожающих. Но это, наверное, настроение.

Карлов мост. Туда она пошла в первый вечер.

Мост в темноте — не тот, что днем. Днем — туристы, карикатуристы, селфи-палки, продавцы бижутерии; шумно, глупо, безопасно. Ночью мост вспоминает, что ему шестьсот лет, что под камнями — кости, что тридцать статуй на парапетах — не украшения, а стражи. От чего стерегут — вопрос открытый.

Дина шла, и фонари горели желтым — тусклым, старческим желтым; как в больничном коридоре. (О нет, только не это сравнение; но оно лезло само, как таракан из-под плинтуса.) Влтава внизу — черная, маслянистая, молчаливая. Течет и не спрашивает разрешения.

Он стоял у статуи Яна Непомуцкого. Той самой — с бронзовой табличкой, которую все трут на счастье, до золотого блеска; затерта тысячами ладоней, и Дина подумала: сколько из этих тысяч получили, что просили?

Высокий. Худой. Лицо — из тех, что рисуют на иконах: строгое, симметричное, с глазами такого цвета... какого? Серые. Или голубые. Или вообще без цвета, как талая вода в марте.

— Вы стоите на моем месте, — сказал он по-русски. Чисто. Без акцента.

— Это мост, — ответила Дина. — Тут нет чьих-то мест.

— Есть. Вы просто не знаете правил.

Он улыбнулся, и улыбка была неуместной. Как цветок, воткнутый в трещину надгробия — красиво, но зачем?

Его звали Матей. Или он так представился. «Матей — чешское, от Матвей, дар Божий», — объяснил он. Дина решила, что это ложь. Не имя; имя, может, и настоящее. Ложь — «дар Божий».

Они сели в кафе на Кампе — остров под мостом, где желтая стена с младенцами-пауками. Скульптура Давида Черны; жуткая штука, без лиц, со штрих-кодами вместо лиц. Прага любит жуткое; прячет среди красивого, как иголку в стоге. Кафе закрывалось, но Матей что-то сказал бармену, и тот кивнул молча, не глядя в глаза.

— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Матей. Перешел на «ты» без спроса, и Дина не возразила. — Ты приехала, потому что боишься.

— Все боятся.

— Нет. Ты — иначе. Ты боишься не смерти. Ты боишься, что после нее — ничего.

Она хотела возразить. Не смогла. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

Они встречались три дня. Он водил ее по городу, и Прага открывалась изнутри, как часовой механизм с задней крышки: Вышеград с кладбищем, где Дворжак и Сметана среди мха и каменных ангелов; переулки Малой Страны с граффити поверх штукатурки восемнадцатого века; Злата уличка, где Кафка писал свои кошмары. «Тут все пишут кошмары, — сказал Матей. — Город располагает.»

Он предложил сделку на Вышеграде. Ветер гнал облака так низко — казалось, протяни руку и заденешь. Прага внизу, рыжая, черепичная, утыканная шпилями, как подушка для булавок.

— Я могу забрать твой страх, — сказал он.

— Как?

— Поцелуй. Один. После него ты перестанешь бояться. Совсем. Навсегда.

Дина рассмеялась. Короткий смех; больше похожий на кашель.

— Волшебный поцелуй? Мы в сказке?

— Мы в Праге, — ответил Матей без улыбки. — Здесь лепили гомункулов из глины. Алхимики варили золото для императора. Каждый камень помнит что-то, чего не бывает. Сказки — это когда хорошо заканчивается. У нас не сказка.

— Что ты получишь?

Его глаза были пустые. Не злые, не добрые. Комната, из которой вынесли мебель.

— Способность чувствовать. Страх — тоже чувство. Сильное. Живое. Мне нужна эта живость.

— Ты мертвый?

— Между. Не здесь и не там. Застрял. Давно. Очень давно.

Думала два дня. Бродила. Прага подсовывала напоминания: кладбище на Ольшанах, чумной столб на Малостранской, часы со скелетом. Ела трдельники на Староместской — горячие, с корицей, сахарные — и думала о том, что скоро не сможет есть ничего. Стояла в соборе Святого Вита; витражи бросали на лицо цветные пятна — как сигналы с другой стороны. Только непонятно: стоп или вперед.

Согласилась.

Карлов мост. Полночь. Мартовский холод — не зимний, не весенний; промежуточный. Как сам Матей.

Он стоял у статуи Распятия — единственной с надписью на иврите, золотые буквы горели в темноте.

— Ты уверена?

— Нет.

— Хорошо. Уверенные мне не нужны.

Он поцеловал ее.

Не холодно. Не горячо. Как выпасть из окна во сне: секунда невесомости, когда тело еще не поняло, что падает, а мозг уже знает. Секунда свободы между «еще жив» и «уже все».

Страх ушел. Разом. Как щелкнули выключателем. Дина стояла на мосту, и впервые за пять месяцев ей было спокойно. Невозможно, неправильно спокойно. Как в эпицентре урагана, где тишина.

Матей отступил. Его глаза блестели. На щеке — дорожка.

Он плакал.

— Спасибо, — прошептал. — Я забыл, как это... бояться. Это красиво.

— Красиво?

— Бояться — значит хотеть жить. Я отвык.

Ушел. Растворился в тумане над Влтавой — банально, как в кино, но так и было.

Дина вернулась в отель. Уснула сразу — впервые за месяцы, без таблеток.

Утром позвонил врач из Москвы. Повторное МРТ.

— Мы не понимаем, — голос растерянный. — Образования нет. Чисто. Проверили трижды. Такого не бывает.

Она была здорова. И не боялась. Ничего. Вообще.

Это должно было радовать. Но Дина понимала: отсутствие страха — не свобода. Это пустота. Та самая, что была в глазах Матея до поцелуя. А теперь — в ее.

Она оделась. Вышла. Карлов мост. Статуя Непомуцкого. Бронзовая табличка, затертая до золота.

Потерла.

На счастье? Или чтобы вернуть то, что отдала.

Мост молчал. Влтава текла. Где-то внизу в тумане кто-то стоял у парапета — или ей показалось.

Дина развернулась и пошла обратно. Медленно. Не оглядываясь.

Не потому что не хотела.

Потому что больше не умела бояться — того, что увидит.

Мастерскую на Нерудовой улице ему оставил двоюродный дед. Томаш его не видел ни разу в жизни — зато нотариус развел его подписями на документах, протянул ключ (латунный, тяжелый, весь в завитушках) и махнул рукой, как бы говоря: вот, твоя. Дед был часовщик. Томаш тоже. Ну, совпадение так совпадение.

Прага встретила его, как всегда: дождь, запах мокрого камня, толпы туристов с рюкзаками. Мастерская же оказалась узкая — шире чем пенал, но ненамного, — первый этаж барочного дома, и стены весь в часах. Десятки их, может, сотни: маятниковые (громадные, с гирями), каретные (изящные, позолоченные), настольные, напольные. Стояли. Молчали. Ни одни не шли — вот это был удар.

Томаш провел рукой по столу. Пыль. В палец толщиной, может, полтора. Дед умер два года назад. Два года — и никто.

Он начал разбирать всё это добро. Инструменты попались великолепные, ручная работа, такое теперь за деньги не купишь. Ящики с запчастями (аккуратно промаркированы — чешский порядок), лупы, тиски, пинцеты, все дорогое, все на месте. Мастер свой ремесло знал. Или любил. Может, оба сразу.

Подвал обнаружил на третий день. Люк под ковриком — он сначала думал, просто тряпка, которую забыли убрать. Лестница каменная, крутая; фонарик выхватил своды — сводчатый подвал, старый (времен Рудольфа Второго, может быть, или еще ранее), и вдоль стены — бочки. Тринадцать штук. Металлические, запаянные оловом. По пояс человеку каждая. Стоят ровно, как солдаты на плацу, один не выбивается из ряда. Томаш постучал по ближайшей. Гулкий звук, но не пустая — что-то внутри шумит, переливается.

Вскрыл первую.

Часовой механизм. Огромный, ужас какой сложный — сотни шестеренок, три балансира, анкерный ход, которого в учебниках не видел, в музеях не видел. Залит маслом консервирующим. И тикает. Ходит, тикает.

Вторую открыл. Третью. Все тринадцать — механизмы, все работают, каждый свое время показывает. Один быстрее, другой медленнее, третий — как-то неровно, с перебоями.

Вечером сидел в мастерской и слушал. Нерудова тихая сама по себе, а вечером — совсем тишина. Только издалека из какого-то бара донеслось: кто-то поет (русский язык, кажется, или болгарский), гитара акустическая: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет — пропасть или взлет, омут или брод...» Томаш не знал русского языка, но слово "поворот" — оборот, цикл — почему-то запало. Крутилось в голове.

Дневник деда нашел на четвертый день. Жестяная коробка, стена за шкафом; тетрадь кожаный переплет, мелкий почерк, чередуются страницы по-чешски и по-венгерски, местами комбинируются оба языка.

Дед писал так: бочки привез из деревни в Северной Венгрии. Купил на аукционе имущества одного человека (арестован за неуплату налога армейского в 1914 году; пошел на фронт и не пришел обратно). Бочки стояли в доме покойного. Соседи боялись подходить к ним. Страх был — какой, не объяснял.

"Вскрыл, — писал дед, — думал, вино найду, или палинку. Механизмы. Двадцать четыре бочки. В одиннадцати — только механизмы. В остальных..."

Дальше вырвано. Лист вырван аккуратно, не рвано; специально вырвано.

Томаш листал дальше (руки дрожали, впрочем, почему дрожали — не понимал). Дед изучал механизмы тридцать лет. Они ничего не требовали. Ход — вечный, не в переносном смысле, буквально: энергия не убывает, не расходуется, балансиры качаются без подвода внешнего источника. Дед предполагал: источник внутри. Органический. "Тринадцать механизмов, — написал он аккуратным почерком, — тринадцать девушек. Из полицейских рапортов деревни. 1912, 1913, 1914. По одной в несколько месяцев. Ищут. Не находят."

Томаш закрыл тетрадь.

Спустился вниз. Стоял в подвале. Слушал — тринадцать механизмов тикали, каждый свой ритм держит. Один быстро, другой медленнее, третий — нерегулярно, как будто сбивается, потом снова восстанавливается. Пульсы. Разных людей. Или... ну, не знает Томаш.

Вызвал полицию.

Приехали, осмотрели (скривились, как-то странно смотрели на бочки, особенно когда они тикали). Забрали. Через месяц звонили: механизмы, говорят, просто механизмы. Сложные, да. Необычные. Но металл. Латунь, сталь. Никакой органики. Анализы показали.

Томаш не поверил. Он же слышал — часов как сердца, как реальные сердца, как если бы прижал ухо к чужой груди.

Переехал в мастерскую. Живет там (сколько уже лет? пять? семь?). Чинит часы туристам, продает открытки с видами Праги (совсем не его занятие, но деньги нужны). В подвал не спускается.

Но каждую ночь — в три часа семнадцать минут ровно (он проверял по часам, по разным часам, результат один) — слышит снизу. Тиканье. Тихое, терпеливое, настойчивое (или может быть, просящее; Томаш не знает, как это назвать). И если прижать ухо к полу — звук такой, будто лопнула пружина, или голос, который вместо слов тикает, уже — сколько? — сто десять лет.

Серый кот (живет во дворе, никому не принадлежит, никто его не кормит, и тем не менее существует) никогда в мастерскую не заходит. Сидит на пороге, смотрит внутрь (в темноту за дверью), и — Томаш готов поклясться, готов подписать кровью — считает. Удары. Тринадцать. Всегда тринадцать.

Орлой бьет шесть.

Карел слышит это через три квартала — астрономические часы на Староместской так бьют, что в Малой Стране дребезжат стекла, — и мысль, как всегда: домой. Только вот беда. Домой теперь это пансион «У Золотого Грифа», второй этаж, комната девять. И сорок три часа, которые обязан чинить до конца месяца. Все до единого.

Посчитал в первый день. Настенные, каминные, напольные, один астрономический маленький, с лунными фазами. Стояли. Без стрелок все.

Хозяин — немец, Мюллер, или не совсем Мюллер; письмо на столе показывало что-то другое, но Карел не запомнил, не счел важным. Нанял через объявление в газете. Карел позвонил. Голос приятный, деловой, с акцентом — не немецким, скорее американский. Приехал. Мюллер показал пансион: трехэтажный, узкий, втиснутый между двумя домами на Нерудовой улице, как книга между книг. Крыша острая, двор-колодец, черепица рыжая, потрескавшаяся. Стены толстые — полметра кирпича, штукатурка, снова кирпич. Странная, необычная кладка, слоистая, как тесто.

«Перестраивал, — объяснил Мюллер. — Прежний владелец... да и я кое-что добавил. Должен быть удобным дом.»

Удобным не был. Коридоры петляли. Первую неделю Карел дважды заблудился на втором этаже, в собственном месте работы, повернул не туда, дверь, что вчера в ванную, сегодня открывалась в кладовку, или это была другая дверь вообще, кто разберет. Выпил кофе из термоса — варил дома, в пражских кавярнях стоило столько, что имело смысл таскать с собой в алюминии. Сел рисовать план. Правило простое: поймешь механизм, потом его чинишь, в обратном порядке везенье, а не мастерство.

Первый этаж — шесть комнат, холл, кухня. Второй — восемь. Третий — чердак и три для персонала. Семнадцать комнат, плюс подсобные.

По плану вышло двадцать три.

Шесть лишних. Перемерил, перечертил. Шесть комнат без дверей. Существовали в стенах — между помещениями видимыми. Обнаружил, когда мерил внутренние стены пешком и сравнивал с наружными. Два метра разницы здесь, метр сорок там, полметра в углу. Пустоты в кирпиче, в толще, места, которых не должно быть, но есть.

Постучал в одну.

Пусто.

Из динамика лилась «Машина Времени» — слушал русское радио, мать из Воронежа, музыка в детстве прилипла, хотя говорил по-русски как иностранец, скрипя, заикаясь. Макаревич пел про поворот, про мотор, про то, что впереди — пропасть или взлет, омут или брод, не разберешь, пока не повернешь.

На третью неделю в комнате двенадцать, когда снимал корпус часов, нашел трубы. Газовые, медные, в стенах проложенные, тонкие, как кровеносные сосуды. Выходила из кирпича, поворачивала вверх, к потолку, в перекрытие исчезала. Проследил — поднялся на третий этаж, доску половую вскрыл. Ветвилась. К каждой комнате ответвления. К каждой. С вентилями.

Но пансион электричеством отапливался. Газовой плиты в кухне не было.

Зачем?

В подвал якобы за инструментом и нашел желоб. Металлический, наклонный, от стены к стене. Один конец потолок (второй этаж, под комнатой восемь), другой — в нишу кирпичную. Печь там. Промышленная, дверца широкая, холодная, но стенки — копоть. Толстая, старая, въевшаяся, черная, как память, как ржавчина.

Желоб.
Газ.
Комнаты без выходов.
Печь.

Карел стоял в подвале и понимал устройство дома как понимал часы — потому что механизм это был, только большой, только в железе. Комнаты без дверей — камеры, капсулы, откуда не выйти. Газ через трубы. Тело по желобу скользит. Печь — чтобы остатков не осталось. Всё.

«У Золотого Грифа» не пансион был.

Машина.

«...пока не повернешь за поворот», — допевал кто-то наверху из динамика.

Лестница из подвала винтовая, тесная, чугун, холодный. На половине — площадка, дверь. Карел не помнил её. Её не было, когда спускался. Или была? Или по другой лестнице спускался? Комната память подводит, или дом подводит, или оба сразу.

Заперта была.

Из-за неё запах. Не громкий, но однозначный: мясо, в жаре неделю забытое, пахнет ровно так, сладковато-мерзко.

Наверху хлопнула входная дверь. Шаги. Голос Мюллера:

«Карел? Вы в подвале? Я же просил — не ходите туда. Небезопасно.»

Шаги на чугуне. Медленные, размеренные. Как часы, которые вновь пошли.

Карел посмотрел вверх.

На дверь запёртую.

На желоб к печи.

Механизм работал. Без стрелок — но работал.

Каждую ночь — один и тот же сон. Терраса с видом на город огней. Бокал вина, который я никогда не пью. И он — мужчина без лица, чьи губы я знала лучше, чем своё отражение.

«Найди меня», — шептал он перед пробуждением. — «Времени осталось мало».

А потом — телефонный звонок от нотариуса. Я унаследовала квартиру в Праге. От человека, которого никогда не знала.

***

Квартира была на последнем этаже старого дома в Малой Стране. Узкая лестница, скрипучие ступени, запах старых книг и чего-то пряного — корицы? сандала?

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.

Я застыла на пороге.

Терраса. Вид на город огней. Те же перила, тот же угол, то же кресло, в котором я сидела каждую ночь во сне.

— Ты узнала это место, — произнёс голос за моей спиной.

Я развернулась так резко, что едва не упала.

Он стоял в дверях спальни — высокий, тёмноволосый, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. И лицо — лицо, которого я никогда не видела в снах, но которое знала. Знала, как знают стихи, выученные в детстве. Знала каждую линию, каждую тень.

— Кто ты?

— Тот, кто звал тебя, — сказал он. — Тот, кто ждал. Тот, кто помнит.

Он шагнул ближе, и воздух между нами загустел.

— Помнит что?

— Всё. — Его глаза — тёмно-зелёные, как бутылочное стекло — смотрели так, будто он видел сквозь меня. — Нашу первую встречу на балу в Вене. Нашу последнюю ночь в Париже. Твоё лицо в момент, когда ты умирала у меня на руках — в третий раз.

***

Его звали Максим. Или так его звали сейчас — он менял имена как перчатки.

Мы сидели на террасе, и он рассказывал историю, в которую невозможно было поверить — но которая объясняла каждый мой сон.

— Мы связаны, — говорил он, и луна отражалась в его бокале с вином. — Не знаю, кто или что нас связало. Может быть, мы были так сильно влюблены в одной из жизней, что эхо докатилось до всех остальных. Может быть, это проклятие. Может быть — благословение.

— Сколько раз мы встречались?

— Семь. — Он отвёл взгляд. — Семь раз я находил тебя. Семь раз мы были вместе. И семь раз...

Он замолчал.

— Я умирала, — закончила я за него. — В снах — я всегда падаю в темноту в конце.

— Не ты одна. — Он закатал рукав, и я увидела шрамы — белые полоски поперёк запястья, одинаковые, ровные. — Семь раз. Я не мог жить без тебя. Буквально.

— Тогда почему ты позвал меня снова? — Мой голос дрожал. — Если каждый раз заканчивается трагедией...

— Потому что в этот раз есть шанс. — Он наклонился ко мне, и я почувствовала жар его тела. — Я искал способ разорвать цикл. Столетиями искал. И нашёл.

***

Он достал из кармана медальон — старый, потемневший от времени. На крышке была выгравирована дата: 1824.

— Год нашей первой встречи, — сказал он. — Внутри — прядь твоих волос. Моих. И капля крови — смешанной.

— Это... ритуал?

— Связь. — Он открыл медальон, и я увидела две пряди — светлую и тёмную, переплетённые навечно. — Каждый раз, когда мы умирали, связь становилась сильнее. Теперь она достаточно крепка, чтобы удержать нас.

— Удержать от чего?

— От смерти.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Если ты согласишься — мы проведём ритуал завершения. Замкнём цикл. И тогда... тогда мы сможем состариться вместе. Впервые за двести лет.

— А если откажусь?

Его лицо помрачнело.

— Тогда история повторится. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но финал будет тем же.

***

Я встала. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — то самое лицо, которого никогда не видела в снах, но которое знала всем телом.

— Покажи мне, — сказала я. — Покажи, что ты помнишь.

Он поцеловал меня — и я вспомнила.

Вена, 1824. Вальс под хрустальной люстрой. Его руки на моей талии, его шёпот на ухо: «Я нашёл тебя наконец».

Париж, 1871. Баррикады, дым, крики. Его лицо в свете пожара, когда он нёс меня через площадь. «Держись, любовь моя. Не уходи».

Москва, 1937. Стук в дверь среди ночи. Его глаза — последнее, что я видела. «Я найду тебя. Обещаю».

И ещё — и ещё — семь жизней, семь смертей, семь обещаний.

Мы оторвались друг от друга, задыхаясь.

— Я помню, — прошептала я. — Всё помню.

***

Ритуал был прост — проще, чем я ожидала. Свечи, медальон, несколько слов на языке, которого я не знала, но который срывался с губ естественно.

И кровь — капля моей, капля его, смешанные в серебряной чаше.

Когда последнее слово растаяло в воздухе, что-то изменилось. Я не могла сказать что — но мир стал... тяжелее. Плотнее. Настоящее.

— Всё? — спросила я.

Максим смотрел на меня с выражением, которого я не видела ни в одном из воспоминаний. Покой. Облегчение. Надежда.

— Теперь мы узнаем.

Он взял меня за руку — и рука была тёплой, живой, настоящей.

За окном Прага мерцала тысячей огней. На террасе шептал ветер.

А впереди была целая жизнь.

Впервые — целая.

***

Эпилог:

Я проснулась от солнца на лице. Рядом спал он — и не исчезал, не растворялся, не превращался в дым.

На тумбочке лежал медальон — теперь пустой.

И записка, которой не было вчера:

«Связь замкнута. Цикл завершён. Живите».

Почерк был незнакомым.

Или... был ли?

Я улыбнулась и прижалась к его плечу.

Некоторые загадки лучше оставить без ответа.