Лента контента

Орлой бьет шесть.

Карел слышит это через три квартала — астрономические часы на Староместской так бьют, что в Малой Стране дребезжат стекла, — и мысль, как всегда: домой. Только вот беда. Домой теперь это пансион «У Золотого Грифа», второй этаж, комната девять. И сорок три часа, которые обязан чинить до конца месяца. Все до единого.

Посчитал в первый день. Настенные, каминные, напольные, один астрономический маленький, с лунными фазами. Стояли. Без стрелок все.

Хозяин — немец, Мюллер, или не совсем Мюллер; письмо на столе показывало что-то другое, но Карел не запомнил, не счел важным. Нанял через объявление в газете. Карел позвонил. Голос приятный, деловой, с акцентом — не немецким, скорее американский. Приехал. Мюллер показал пансион: трехэтажный, узкий, втиснутый между двумя домами на Нерудовой улице, как книга между книг. Крыша острая, двор-колодец, черепица рыжая, потрескавшаяся. Стены толстые — полметра кирпича, штукатурка, снова кирпич. Странная, необычная кладка, слоистая, как тесто.

«Перестраивал, — объяснил Мюллер. — Прежний владелец... да и я кое-что добавил. Должен быть удобным дом.»

Удобным не был. Коридоры петляли. Первую неделю Карел дважды заблудился на втором этаже, в собственном месте работы, повернул не туда, дверь, что вчера в ванную, сегодня открывалась в кладовку, или это была другая дверь вообще, кто разберет. Выпил кофе из термоса — варил дома, в пражских кавярнях стоило столько, что имело смысл таскать с собой в алюминии. Сел рисовать план. Правило простое: поймешь механизм, потом его чинишь, в обратном порядке везенье, а не мастерство.

Первый этаж — шесть комнат, холл, кухня. Второй — восемь. Третий — чердак и три для персонала. Семнадцать комнат, плюс подсобные.

По плану вышло двадцать три.

Шесть лишних. Перемерил, перечертил. Шесть комнат без дверей. Существовали в стенах — между помещениями видимыми. Обнаружил, когда мерил внутренние стены пешком и сравнивал с наружными. Два метра разницы здесь, метр сорок там, полметра в углу. Пустоты в кирпиче, в толще, места, которых не должно быть, но есть.

Постучал в одну.

Пусто.

Из динамика лилась «Машина Времени» — слушал русское радио, мать из Воронежа, музыка в детстве прилипла, хотя говорил по-русски как иностранец, скрипя, заикаясь. Макаревич пел про поворот, про мотор, про то, что впереди — пропасть или взлет, омут или брод, не разберешь, пока не повернешь.

На третью неделю в комнате двенадцать, когда снимал корпус часов, нашел трубы. Газовые, медные, в стенах проложенные, тонкие, как кровеносные сосуды. Выходила из кирпича, поворачивала вверх, к потолку, в перекрытие исчезала. Проследил — поднялся на третий этаж, доску половую вскрыл. Ветвилась. К каждой комнате ответвления. К каждой. С вентилями.

Но пансион электричеством отапливался. Газовой плиты в кухне не было.

Зачем?

В подвал якобы за инструментом и нашел желоб. Металлический, наклонный, от стены к стене. Один конец потолок (второй этаж, под комнатой восемь), другой — в нишу кирпичную. Печь там. Промышленная, дверца широкая, холодная, но стенки — копоть. Толстая, старая, въевшаяся, черная, как память, как ржавчина.

Желоб.
Газ.
Комнаты без выходов.
Печь.

Карел стоял в подвале и понимал устройство дома как понимал часы — потому что механизм это был, только большой, только в железе. Комнаты без дверей — камеры, капсулы, откуда не выйти. Газ через трубы. Тело по желобу скользит. Печь — чтобы остатков не осталось. Всё.

«У Золотого Грифа» не пансион был.

Машина.

«...пока не повернешь за поворот», — допевал кто-то наверху из динамика.

Лестница из подвала винтовая, тесная, чугун, холодный. На половине — площадка, дверь. Карел не помнил её. Её не было, когда спускался. Или была? Или по другой лестнице спускался? Комната память подводит, или дом подводит, или оба сразу.

Заперта была.

Из-за неё запах. Не громкий, но однозначный: мясо, в жаре неделю забытое, пахнет ровно так, сладковато-мерзко.

Наверху хлопнула входная дверь. Шаги. Голос Мюллера:

«Карел? Вы в подвале? Я же просил — не ходите туда. Небезопасно.»

Шаги на чугуне. Медленные, размеренные. Как часы, которые вновь пошли.

Карел посмотрел вверх.

На дверь запёртую.

На желоб к печи.

Механизм работал. Без стрелок — но работал.

Дина прилетела в Прагу умирать.

Ну, не то чтобы умирать — скорее, перестать бояться этого. Разница есть? Есть. Наверное.

Диагноз поставили в октябре. Что-то в голове; она не запомнила название, потому что врач произнес его скороговоркой, как будто от скорости слово станет менее страшным. Неоперабельное. Полгода-год. «Мы рекомендуем...» — дальше не слушала.

Прагу выбрала случайно. Подбросила монетку — орел Прага, решка Лиссабон. Можно было в Лиссабон. Но монетка легла орлом, и вот: Рузине, паспортный контроль, такси мимо Летенских садов, где деревья стояли еще голые, с черными мокрыми ветками, как нервная система, вывернутая наизнанку.

Старе Место в марте — как открытка, которую забыли на подоконнике: выцветшая, но красивая. Орлой на ратуше бьет каждый час, толпа запрокидывает головы, ждет, пока скелет дернет за веревку и апостолы пройдут свой вечный круг. Скелет. Дина смотрела на него и думала: «Мы с тобой скоро познакомимся поближе, дружок.»

Дурацкая мысль. Но другие в голову не лезли.

Отель — Целетная улица, третий этаж, потолки четыре метра, лепнина в трещинах, паркет скрипит так, будто жалуется на жизнь. Окно выходит на крыши: черепица, антенны, голуби; вдалеке — шпили Тынского храма, два черных пальца, тычущих в небо. Дине показалось — угрожающих. Но это, наверное, настроение.

Карлов мост. Туда она пошла в первый вечер.

Мост в темноте — не тот, что днем. Днем — туристы, карикатуристы, селфи-палки, продавцы бижутерии; шумно, глупо, безопасно. Ночью мост вспоминает, что ему шестьсот лет, что под камнями — кости, что тридцать статуй на парапетах — не украшения, а стражи. От чего стерегут — вопрос открытый.

Дина шла, и фонари горели желтым — тусклым, старческим желтым; как в больничном коридоре. (О нет, только не это сравнение; но оно лезло само, как таракан из-под плинтуса.) Влтава внизу — черная, маслянистая, молчаливая. Течет и не спрашивает разрешения.

Он стоял у статуи Яна Непомуцкого. Той самой — с бронзовой табличкой, которую все трут на счастье, до золотого блеска; затерта тысячами ладоней, и Дина подумала: сколько из этих тысяч получили, что просили?

Высокий. Худой. Лицо — из тех, что рисуют на иконах: строгое, симметричное, с глазами такого цвета... какого? Серые. Или голубые. Или вообще без цвета, как талая вода в марте.

— Вы стоите на моем месте, — сказал он по-русски. Чисто. Без акцента.

— Это мост, — ответила Дина. — Тут нет чьих-то мест.

— Есть. Вы просто не знаете правил.

Он улыбнулся, и улыбка была неуместной. Как цветок, воткнутый в трещину надгробия — красиво, но зачем?

Его звали Матей. Или он так представился. «Матей — чешское, от Матвей, дар Божий», — объяснил он. Дина решила, что это ложь. Не имя; имя, может, и настоящее. Ложь — «дар Божий».

Они сели в кафе на Кампе — остров под мостом, где желтая стена с младенцами-пауками. Скульптура Давида Черны; жуткая штука, без лиц, со штрих-кодами вместо лиц. Прага любит жуткое; прячет среди красивого, как иголку в стоге. Кафе закрывалось, но Матей что-то сказал бармену, и тот кивнул молча, не глядя в глаза.

— Я знаю, зачем ты здесь, — сказал Матей. Перешел на «ты» без спроса, и Дина не возразила. — Ты приехала, потому что боишься.

— Все боятся.

— Нет. Ты — иначе. Ты боишься не смерти. Ты боишься, что после нее — ничего.

Она хотела возразить. Не смогла. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

Они встречались три дня. Он водил ее по городу, и Прага открывалась изнутри, как часовой механизм с задней крышки: Вышеград с кладбищем, где Дворжак и Сметана среди мха и каменных ангелов; переулки Малой Страны с граффити поверх штукатурки восемнадцатого века; Злата уличка, где Кафка писал свои кошмары. «Тут все пишут кошмары, — сказал Матей. — Город располагает.»

Он предложил сделку на Вышеграде. Ветер гнал облака так низко — казалось, протяни руку и заденешь. Прага внизу, рыжая, черепичная, утыканная шпилями, как подушка для булавок.

— Я могу забрать твой страх, — сказал он.

— Как?

— Поцелуй. Один. После него ты перестанешь бояться. Совсем. Навсегда.

Дина рассмеялась. Короткий смех; больше похожий на кашель.

— Волшебный поцелуй? Мы в сказке?

— Мы в Праге, — ответил Матей без улыбки. — Здесь лепили гомункулов из глины. Алхимики варили золото для императора. Каждый камень помнит что-то, чего не бывает. Сказки — это когда хорошо заканчивается. У нас не сказка.

— Что ты получишь?

Его глаза были пустые. Не злые, не добрые. Комната, из которой вынесли мебель.

— Способность чувствовать. Страх — тоже чувство. Сильное. Живое. Мне нужна эта живость.

— Ты мертвый?

— Между. Не здесь и не там. Застрял. Давно. Очень давно.

Думала два дня. Бродила. Прага подсовывала напоминания: кладбище на Ольшанах, чумной столб на Малостранской, часы со скелетом. Ела трдельники на Староместской — горячие, с корицей, сахарные — и думала о том, что скоро не сможет есть ничего. Стояла в соборе Святого Вита; витражи бросали на лицо цветные пятна — как сигналы с другой стороны. Только непонятно: стоп или вперед.

Согласилась.

Карлов мост. Полночь. Мартовский холод — не зимний, не весенний; промежуточный. Как сам Матей.

Он стоял у статуи Распятия — единственной с надписью на иврите, золотые буквы горели в темноте.

— Ты уверена?

— Нет.

— Хорошо. Уверенные мне не нужны.

Он поцеловал ее.

Не холодно. Не горячо. Как выпасть из окна во сне: секунда невесомости, когда тело еще не поняло, что падает, а мозг уже знает. Секунда свободы между «еще жив» и «уже все».

Страх ушел. Разом. Как щелкнули выключателем. Дина стояла на мосту, и впервые за пять месяцев ей было спокойно. Невозможно, неправильно спокойно. Как в эпицентре урагана, где тишина.

Матей отступил. Его глаза блестели. На щеке — дорожка.

Он плакал.

— Спасибо, — прошептал. — Я забыл, как это... бояться. Это красиво.

— Красиво?

— Бояться — значит хотеть жить. Я отвык.

Ушел. Растворился в тумане над Влтавой — банально, как в кино, но так и было.

Дина вернулась в отель. Уснула сразу — впервые за месяцы, без таблеток.

Утром позвонил врач из Москвы. Повторное МРТ.

— Мы не понимаем, — голос растерянный. — Образования нет. Чисто. Проверили трижды. Такого не бывает.

Она была здорова. И не боялась. Ничего. Вообще.

Это должно было радовать. Но Дина понимала: отсутствие страха — не свобода. Это пустота. Та самая, что была в глазах Матея до поцелуя. А теперь — в ее.

Она оделась. Вышла. Карлов мост. Статуя Непомуцкого. Бронзовая табличка, затертая до золота.

Потерла.

На счастье? Или чтобы вернуть то, что отдала.

Мост молчал. Влтава текла. Где-то внизу в тумане кто-то стоял у парапета — или ей показалось.

Дина развернулась и пошла обратно. Медленно. Не оглядываясь.

Не потому что не хотела.

Потому что больше не умела бояться — того, что увидит.

Мастерскую на Нерудовой улице ему оставил двоюродный дед. Томаш его не видел ни разу в жизни — зато нотариус развел его подписями на документах, протянул ключ (латунный, тяжелый, весь в завитушках) и махнул рукой, как бы говоря: вот, твоя. Дед был часовщик. Томаш тоже. Ну, совпадение так совпадение.

Прага встретила его, как всегда: дождь, запах мокрого камня, толпы туристов с рюкзаками. Мастерская же оказалась узкая — шире чем пенал, но ненамного, — первый этаж барочного дома, и стены весь в часах. Десятки их, может, сотни: маятниковые (громадные, с гирями), каретные (изящные, позолоченные), настольные, напольные. Стояли. Молчали. Ни одни не шли — вот это был удар.

Томаш провел рукой по столу. Пыль. В палец толщиной, может, полтора. Дед умер два года назад. Два года — и никто.

Он начал разбирать всё это добро. Инструменты попались великолепные, ручная работа, такое теперь за деньги не купишь. Ящики с запчастями (аккуратно промаркированы — чешский порядок), лупы, тиски, пинцеты, все дорогое, все на месте. Мастер свой ремесло знал. Или любил. Может, оба сразу.

Подвал обнаружил на третий день. Люк под ковриком — он сначала думал, просто тряпка, которую забыли убрать. Лестница каменная, крутая; фонарик выхватил своды — сводчатый подвал, старый (времен Рудольфа Второго, может быть, или еще ранее), и вдоль стены — бочки. Тринадцать штук. Металлические, запаянные оловом. По пояс человеку каждая. Стоят ровно, как солдаты на плацу, один не выбивается из ряда. Томаш постучал по ближайшей. Гулкий звук, но не пустая — что-то внутри шумит, переливается.

Вскрыл первую.

Часовой механизм. Огромный, ужас какой сложный — сотни шестеренок, три балансира, анкерный ход, которого в учебниках не видел, в музеях не видел. Залит маслом консервирующим. И тикает. Ходит, тикает.

Вторую открыл. Третью. Все тринадцать — механизмы, все работают, каждый свое время показывает. Один быстрее, другой медленнее, третий — как-то неровно, с перебоями.

Вечером сидел в мастерской и слушал. Нерудова тихая сама по себе, а вечером — совсем тишина. Только издалека из какого-то бара донеслось: кто-то поет (русский язык, кажется, или болгарский), гитара акустическая: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет — пропасть или взлет, омут или брод...» Томаш не знал русского языка, но слово "поворот" — оборот, цикл — почему-то запало. Крутилось в голове.

Дневник деда нашел на четвертый день. Жестяная коробка, стена за шкафом; тетрадь кожаный переплет, мелкий почерк, чередуются страницы по-чешски и по-венгерски, местами комбинируются оба языка.

Дед писал так: бочки привез из деревни в Северной Венгрии. Купил на аукционе имущества одного человека (арестован за неуплату налога армейского в 1914 году; пошел на фронт и не пришел обратно). Бочки стояли в доме покойного. Соседи боялись подходить к ним. Страх был — какой, не объяснял.

"Вскрыл, — писал дед, — думал, вино найду, или палинку. Механизмы. Двадцать четыре бочки. В одиннадцати — только механизмы. В остальных..."

Дальше вырвано. Лист вырван аккуратно, не рвано; специально вырвано.

Томаш листал дальше (руки дрожали, впрочем, почему дрожали — не понимал). Дед изучал механизмы тридцать лет. Они ничего не требовали. Ход — вечный, не в переносном смысле, буквально: энергия не убывает, не расходуется, балансиры качаются без подвода внешнего источника. Дед предполагал: источник внутри. Органический. "Тринадцать механизмов, — написал он аккуратным почерком, — тринадцать девушек. Из полицейских рапортов деревни. 1912, 1913, 1914. По одной в несколько месяцев. Ищут. Не находят."

Томаш закрыл тетрадь.

Спустился вниз. Стоял в подвале. Слушал — тринадцать механизмов тикали, каждый свой ритм держит. Один быстро, другой медленнее, третий — нерегулярно, как будто сбивается, потом снова восстанавливается. Пульсы. Разных людей. Или... ну, не знает Томаш.

Вызвал полицию.

Приехали, осмотрели (скривились, как-то странно смотрели на бочки, особенно когда они тикали). Забрали. Через месяц звонили: механизмы, говорят, просто механизмы. Сложные, да. Необычные. Но металл. Латунь, сталь. Никакой органики. Анализы показали.

Томаш не поверил. Он же слышал — часов как сердца, как реальные сердца, как если бы прижал ухо к чужой груди.

Переехал в мастерскую. Живет там (сколько уже лет? пять? семь?). Чинит часы туристам, продает открытки с видами Праги (совсем не его занятие, но деньги нужны). В подвал не спускается.

Но каждую ночь — в три часа семнадцать минут ровно (он проверял по часам, по разным часам, результат один) — слышит снизу. Тиканье. Тихое, терпеливое, настойчивое (или может быть, просящее; Томаш не знает, как это назвать). И если прижать ухо к полу — звук такой, будто лопнула пружина, или голос, который вместо слов тикает, уже — сколько? — сто десять лет.

Серый кот (живет во дворе, никому не принадлежит, никто его не кормит, и тем не менее существует) никогда в мастерскую не заходит. Сидит на пороге, смотрит внутрь (в темноту за дверью), и — Томаш готов поклясться, готов подписать кровью — считает. Удары. Тринадцать. Всегда тринадцать.

Каждую ночь — один и тот же сон. Терраса с видом на город огней. Бокал вина, который я никогда не пью. И он — мужчина без лица, чьи губы я знала лучше, чем своё отражение.

«Найди меня», — шептал он перед пробуждением. — «Времени осталось мало».

А потом — телефонный звонок от нотариуса. Я унаследовала квартиру в Праге. От человека, которого никогда не знала.

***

Квартира была на последнем этаже старого дома в Малой Стране. Узкая лестница, скрипучие ступени, запах старых книг и чего-то пряного — корицы? сандала?

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.

Я застыла на пороге.

Терраса. Вид на город огней. Те же перила, тот же угол, то же кресло, в котором я сидела каждую ночь во сне.

— Ты узнала это место, — произнёс голос за моей спиной.

Я развернулась так резко, что едва не упала.

Он стоял в дверях спальни — высокий, тёмноволосый, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. И лицо — лицо, которого я никогда не видела в снах, но которое знала. Знала, как знают стихи, выученные в детстве. Знала каждую линию, каждую тень.

— Кто ты?

— Тот, кто звал тебя, — сказал он. — Тот, кто ждал. Тот, кто помнит.

Он шагнул ближе, и воздух между нами загустел.

— Помнит что?

— Всё. — Его глаза — тёмно-зелёные, как бутылочное стекло — смотрели так, будто он видел сквозь меня. — Нашу первую встречу на балу в Вене. Нашу последнюю ночь в Париже. Твоё лицо в момент, когда ты умирала у меня на руках — в третий раз.

***

Его звали Максим. Или так его звали сейчас — он менял имена как перчатки.

Мы сидели на террасе, и он рассказывал историю, в которую невозможно было поверить — но которая объясняла каждый мой сон.

— Мы связаны, — говорил он, и луна отражалась в его бокале с вином. — Не знаю, кто или что нас связало. Может быть, мы были так сильно влюблены в одной из жизней, что эхо докатилось до всех остальных. Может быть, это проклятие. Может быть — благословение.

— Сколько раз мы встречались?

— Семь. — Он отвёл взгляд. — Семь раз я находил тебя. Семь раз мы были вместе. И семь раз...

Он замолчал.

— Я умирала, — закончила я за него. — В снах — я всегда падаю в темноту в конце.

— Не ты одна. — Он закатал рукав, и я увидела шрамы — белые полоски поперёк запястья, одинаковые, ровные. — Семь раз. Я не мог жить без тебя. Буквально.

— Тогда почему ты позвал меня снова? — Мой голос дрожал. — Если каждый раз заканчивается трагедией...

— Потому что в этот раз есть шанс. — Он наклонился ко мне, и я почувствовала жар его тела. — Я искал способ разорвать цикл. Столетиями искал. И нашёл.

***

Он достал из кармана медальон — старый, потемневший от времени. На крышке была выгравирована дата: 1824.

— Год нашей первой встречи, — сказал он. — Внутри — прядь твоих волос. Моих. И капля крови — смешанной.

— Это... ритуал?

— Связь. — Он открыл медальон, и я увидела две пряди — светлую и тёмную, переплетённые навечно. — Каждый раз, когда мы умирали, связь становилась сильнее. Теперь она достаточно крепка, чтобы удержать нас.

— Удержать от чего?

— От смерти.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Если ты согласишься — мы проведём ритуал завершения. Замкнём цикл. И тогда... тогда мы сможем состариться вместе. Впервые за двести лет.

— А если откажусь?

Его лицо помрачнело.

— Тогда история повторится. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но финал будет тем же.

***

Я встала. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — то самое лицо, которого никогда не видела в снах, но которое знала всем телом.

— Покажи мне, — сказала я. — Покажи, что ты помнишь.

Он поцеловал меня — и я вспомнила.

Вена, 1824. Вальс под хрустальной люстрой. Его руки на моей талии, его шёпот на ухо: «Я нашёл тебя наконец».

Париж, 1871. Баррикады, дым, крики. Его лицо в свете пожара, когда он нёс меня через площадь. «Держись, любовь моя. Не уходи».

Москва, 1937. Стук в дверь среди ночи. Его глаза — последнее, что я видела. «Я найду тебя. Обещаю».

И ещё — и ещё — семь жизней, семь смертей, семь обещаний.

Мы оторвались друг от друга, задыхаясь.

— Я помню, — прошептала я. — Всё помню.

***

Ритуал был прост — проще, чем я ожидала. Свечи, медальон, несколько слов на языке, которого я не знала, но который срывался с губ естественно.

И кровь — капля моей, капля его, смешанные в серебряной чаше.

Когда последнее слово растаяло в воздухе, что-то изменилось. Я не могла сказать что — но мир стал... тяжелее. Плотнее. Настоящее.

— Всё? — спросила я.

Максим смотрел на меня с выражением, которого я не видела ни в одном из воспоминаний. Покой. Облегчение. Надежда.

— Теперь мы узнаем.

Он взял меня за руку — и рука была тёплой, живой, настоящей.

За окном Прага мерцала тысячей огней. На террасе шептал ветер.

А впереди была целая жизнь.

Впервые — целая.

***

Эпилог:

Я проснулась от солнца на лице. Рядом спал он — и не исчезал, не растворялся, не превращался в дым.

На тумбочке лежал медальон — теперь пустой.

И записка, которой не было вчера:

«Связь замкнута. Цикл завершён. Живите».

Почерк был незнакомым.

Или... был ли?

Я улыбнулась и прижалась к его плечу.

Некоторые загадки лучше оставить без ответа.