Лента контента

Патрик Зюскинд. «Парфюмер. История одного убийцы». 1985 год, немецкая проза. Около трехсот страниц. Жанр — исторический роман с психологическим уклоном; хотя в книжных магазинах его часто ставят к триллерам, что немного обидно. Французское название звучит красивее — Das Parfum, если по-немецки. Но суть не меняется.

Запах. Вот что движет этой книгой — буквально. Не любовь, не война, не экзистенциальные терзания. Запах. Это звучит странно, почти смешно, пока не начнешь читать и не поймешь: Зюскинд выстроил одну из самых жутких историй в современной литературе — про человека, которого будто не существует. Жан-Батист Гренуй родился в Париже восемнадцатого века, на рыбном рынке, прямо под прилавком, рядом с кишками и требухой. Мать его повесили. Сам он выжил. И у него нет запаха.

Нет — это не метафора. У Гренуя буквально нет собственного запаха тела. Люди чувствуют его присутствие как пустоту. Что-то чуть тревожное, чуть неправильное. Что-то, от чего хочется отойти в сторону, не понимая даже зачем. При этом сам он — обонятельный гений. Он чувствует все. Кожу незнакомки за три квартала. Запах страха. Запах смерти. Запах того момента, когда персик вот-вот упадет с ветки, еще держится — но уже нет.

Зюскинд написал не триллер. Вернее — написал, но такой, в котором настоящий ужас не в убийствах. Убийства там есть, и их немало. Но они какие-то... производственные. Деловые. Гренуй убивает с той же отстраненностью, с которой мясник режет курицу — без злорадства, без наслаждения процессом. Наслаждение — только результатом. И вот это спокойствие пробирает куда сильнее любой сцены погони.

Страшнее всего — интонация книги. Зюскинд пишет про Гренуя так, будто это биография уважаемого ремесленника. Нейтрально, почти документально. «Жан-Батист Гренуй родился в такой-то год, при таких-то обстоятельствах». Повествователь фиксирует убийцу без осуждения — не оправдывает, но и не обвиняет. Просто протоколирует. И эта академическая невозмутимость пробирает куда сильнее, чем если бы автор нагнетал саспенс грозовыми тучами и тревожной музыкой. Музыки нет. Есть запах. Всегда запах.

Язык. Отдельный разговор. Зюскинд пишет про запахи так, что хочется или распахнуть окно, или наоборот — закрыть его и дышать медленнее, вдумчивее. Парижский рынок в первых главах — это физически ощутимо: рыба, помои, навоз, пот, дым, гниль. Все это приходит через страницу напрямую, без посредников. Автор исследовал парфюмерное ремесло восемнадцатого века — дистилляцию, мацерацию, анфлераж — и это видно по каждому абзацу. Книга пахнет. В хорошем смысле. Ну, в основном.

Персонаж. Вот где начинается самое интересное — и самое неудобное. Гренуй как литературный герой — это головоломка с неприятным послевкусием. У него нет ничего человеческого: ни привязанностей, ни страхов в привычном смысле, ни морали, ни желания жить — кроме одной-единственной одержимости. Он не злой и не добрый. Нечеловеческий. Читать про него — примерно как наблюдать за пауком, который плетет паутину: методично, без эмоций, и оторваться трудно.

Кому книга точно не подойдет. Людям, которым нужны теплые персонажи — если вам важно за кого-то болеть, переживать, узнавать себя, здесь этого нет совсем. Гренуй вызывает что угодно, кроме симпатии. Еще — людям с чувствительной нервной системой: сцены неприятные, и описываются они с той же невозмутимостью, что и все остальное. Зюскинд читателя не щадит. Он вообще, кажется, про читателя не думал — писал про своего персонажа.

Слабые стороны. Середина провисает. Есть эпизод, когда Гренуй несколько лет живет один в горах — Зюскинд сделал это намеренно, как психологический этюд про человека наедине с собой, но затянуто. Страниц двадцать откровенно тяжелых. Финал — спорный. Очень. Автор заканчивает книгу резко, с каким-то черным юмором, который либо воспринимается как гениальное решение, либо вызывает раздражение — в зависимости от настроения, в котором читаешь последние страницы. Мне попалось плохое настроение.

Есть у книги репутация — «про маньяка-убийцу». Многие не берут в руки именно поэтому. Зря. «Парфюмер» — это доказательства того, что литература способна заставить читателя сочувствовать монстру, не оправдывая его ни разу. Исследование одержимости, природы таланта, вопроса о том, что делает человека человеком. Может ли гений существовать без души? Зюскинд поставил вопрос — и намеренно оставил его висеть в воздухе, без ответа. Это честно.

Вердикт. Читать — да. Особенно тем, кто любит литературу нестандартную, нехрестоматийную, немного неудобную. Тем, кому интересны психология, история, эксперименты с формой. Тем, кто готов к тому, что книга не будет уютной. «Парфюмер» — это не про удовольствие от чтения. Это ближе к опыту. Иногда неприятному. Но запоминающемуся надолго — и чем-то дергающемуся в груди, когда вспоминаешь финальные страницы.

Оценка: 8 из 10. Минус два — за провисающую середину и финал, который можно прочитать как авторскую самонадеянность. Плюс восемь — за язык, концепцию и за то, что этот роман существует и ни на что не похож.

Семья Манн — это как семья, где есть один знаменитый ребёнок, и все остальные как бы... ну, остальные. Томас Манн: нобелевский лауреат, «Волшебная гора», «Смерть в Венеции», икона мировой литературы. Его брат Генрих? А, этот. Ну да, тоже писал что-то.

Вот только «что-то» — это «Профессор Унрат», из которого вырос один из главных фильмов XX века. Это «Верноподданный» — роман, который немцы читали как приговор собственной нации. Это человек, которого Гитлер включил в первые же списки на лишение гражданства. Не через год, не через пять — в апреле 1933-го, через три месяца после прихода к власти. Быстро сообразили, чего бояться.

Генрих Манн родился 27 марта 1871 года в Любеке. В том же Любеке, откуда вышел Томас. Та же купеческая семья, тот же туман над Балтийским морем, те же тугие воротнички и привычка к порядку — которую оба брата потом будут ненавидеть по-своему. Отец умер рано. Мать — бразильянка по происхождению, с кровью, явно не очень совместимой с прусской аккуратностью, — дала обоим что-то острое. Какую-то иглу внутри.

Генрих не пошёл в университет. Работал в книжном магазине, потом в издательстве, потом — просто писал. Странная карьера для серьёзного человека. Для писателя — самая правильная.

«Профессор Унрат» вышел в 1905 году. Тихий, почти провинциальный ужас: школьный учитель — тиран в миниатюре — влюбляется в певичку из кабаре и теряет всё. Репутацию, рассудок, себя. Роман имел успех умеренный. Зато в 1930-м режиссёр Йозеф фон Штернберг снял «Голубой ангел» — и вот тут всё изменилось. Marlene Dietrich в роли Лолы-Лолы; Эмиль Яннингс в роли раздавленного профессора. Фильм стал мировой сенсацией. Дитрих уехала в Голливуд и стала легендой. Манн остался в Берлине — и продолжал писать.

О «Верноподданном» надо говорить отдельно. Медленно. С расстановкой. Дидерих Гесслинг — это не просто персонаж. Это диагноз. Трус, конформист, человек, у которого вместо позвоночника — воля к подчинению; и именно поэтому он так опасен. Написан роман был в 1914 году — опубликован только в 1918-м, после краха кайзеровской Германии, потому что раньше издать его было попросту невозможно. Манн видел, что происходит с немецким обществом, за два десятилетия до того, как это поняли все остальные. Литература как рентген — неприятная, но точная.

Между братьями шла война. Настоящая, хотя и бумажная. В 1914-м Томас поддержал войну — написал «Размышления аполитичного», такой манифест немецкого консерватизма. Генрих в том же году опубликовал эссе «Золя» — и это было не про Золя. Это был удар под дых: за строчками о Франции и демократии читалась откровенная пощёчина брату. Томас обиделся так, что они не разговаривали несколько лет. Два великих писателя, два брата — и молчание на годы. Потом помирились. Но что-то, наверное, всё же осталось — что-то такое, что не назвать.

Тридцать третий год. Нацисты жгут книги — буквально, на площадях, под оркестр. Книги Манна в списке. Генрих бежит во Францию ещё в феврале; ещё до того, как большинство немецких интеллигентов поняли, что происходит. Во Франции — Ницца, Париж, какая-то странная жизнь в изгнании с женой Нелли, которая пила и которую он любил невозможной, изнурительной любовью.

Потом — 1940-й. Немцы входят во Францию. Бегство через Пиренеи — пешком. Ему почти семьдесят. Через горы. Рядом — Лион Фейхтвангер, другие эмигранты. Такое не придумаешь.

Нью-Йорк. Голливуд. Эмигрантский Лос-Анджелес, где собралась половина немецкой литературы — Брехт, Дёблин, Томас (снова рядом, снова братья). Генрих писал по-немецки — а кому здесь нужен немецкий? Денег почти не было. Нелли в декабре 1944-го умерла от передозировки снотворного. Случайно; или нет — кто разберёт теперь. Он остался один в маленьком доме, дописывал исторические романы про Генриха IV Французского, смотрел в тихий калифорнийский вечер.

После войны ГДР предложила ему стать президентом Академии искусств. Почёт, признание, возвращение домой. Он согласился. Умер 11 марта 1950-го в Санта-Монике — за несколько дней до отъезда в Берлин. Как будто дождался приглашения — и отпустил.

Почему его не читают так, как читают Томаса? Честно — не знаю. «Верноподданный» объясняет XX век лучше большинства учебников истории. «Профессор Унрат» — маленький, жёсткий шедевр о власти и унижении, о том, как достоинство крошится изнутри. Может, дело в том, что Генрих был слишком политическим? Слишком злым? Слишком верно угадал то, что никто не хотел слышать?

Сто пятьдесят пять лет. Цифра круглая — повод вспомнить. Откройте «Верноподданного», хоть одну главу. Почитайте, как Дидерих Гесслинг учится жить в системе, находит в этом удовольствие, как конформизм становится его личной религией. И подумайте: это про Германию 1914 года? Или про что-то ближе?

«Все, что я оставляю после себя... должно быть сожжено». Кафка написал это дважды — в двух разных завещаниях. Просил Макса Брода, своего ближайшего друга и душеприказчика. Брод кивал. И врал — осознанно, заранее, с чистой совестью.

Еще при жизни Кафки Брод сказал ему прямо: я не сожгу ничего. Кафка это слышал. И все равно попросил снова — на бумаге. Психологи объясняют это по-разному. Может, хотел, чтобы кто-то взял на себя ответственность за сохранение. Может, просто не мог остановиться. Кафке вообще было сложно остановиться — он не заканчивал романы, не заканчивал отношения, не уезжал из Праги, хотя много раз собирался.

В 1924-м он умер от туберкулеза. Брод издал «Процесс», «Замок», «Америку». Мировая литература получила то, что получила.

Потом началась другая история — долгая и некрасивая.

Когда в 1939-м немцы вошли в Прагу, Брод уехал в Палестину с чемоданом рукописей. Осел в Тель-Авиве, работал в театре и продолжал опекать наследие Кафки. После смерти Брода в 1968 году архив перешел к его секретарше — Эстер Хоффе. Та хранила бумаги десятилетиями, часть продала швейцарскому литературному архиву в Марбахе. Национальная библиотека Израиля требовала рукописи назад.

Судебные разбирательства шли с 2008 года. Германия, Израиль, Швейцария. Дочери Хоффе настаивали на праве частной собственности. Национальная библиотека апеллировала к культурному наследию. В 2016-м Верховный суд Израиля постановил: рукописи должны храниться в Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме.

Тетради приехали. Их оцифровали. Часть выставлена онлайн.

Что в них? Дневники. Письма. Фрагменты прозы, которые Кафка никогда не считал готовыми. Рисунки — он рисовал маленькие угловатые фигурки, и в этих фигурках что-то есть, что-то знакомое, хотя объяснить словами трудно.

Человек хотел исчезнуть. Не получилось. Мало у кого из писателей не получилось так полно.

Существует примерно два вида писательской славы. Первый — когда тебя знают все: лицо на обложках журналов, интервью в прямом эфире, скандальные посты везде, где только можно. Второй — когда написал такое, что мир перечитывает сорок лет подряд, а тебя самого как будто нет. Патрик Зюскинд выбрал второй путь. Выбрал — и в некотором смысле победил.

Сегодня ему семьдесят семь. Поздравить лично — невозможно. Интервью? Не даёт. Фотографии? Почти нет. Премии? Отказывается. Журналист немецкого издания однажды потратил несколько недель, чтобы выяснить, где живёт Зюскинд. Выяснил. И что? Пустая лестничная площадка и закрытая дверь. Там кто-то есть — но выходить не собирается. Может, сидит с книгой. Может, смотрит в окно на птиц. Может, смеётся над журналистом.

Родился он 26 марта 1949 года в Амбахе-на-Штарнбергском озере, Бавария. Семья интеллигентная: отец — Вильгельм Эмануэль Зюскинд, писатель и журналист, известный эссеист своего времени. Молодой Патрик изучал историю в Мюнхене и Эксе, потом писал сценарии для немецкого телевидения — тихая, незаметная работа. Хлеб насущный. Никакой вам богемной юности в парижских кафе; просто человек сидел и писал то, за что платили.

А потом, в 1984-м, была пьеса «Контрабас». Монолог оркестрового музыканта о смысле жизни, искусстве и тихом провале — она ставится до сих пор, по всему миру, в том числе в России. Зюскинд написал её почти в стол, не особо рассчитывая на театры. Поставили. Публика пришла. Ну и ладно.

Но это всё — предыстория. Настоящее началось в 1985 году.

«Парфюмер» вышел так, что немецкий литературный мир несколько секунд смотрел на него с выражением человека, которому только что сказали что-то неприличное за обеденным столом. Роман про убийцу, маньяка, чудовище — и одновременно про красоту, одержимость, про то, что такое гениальность без человечности. Жан-Батист Гренуй, рождённый на рыбном рынке Парижа среди требухи и вони, лишённый собственного запаха и потому — ни души, ни места среди людей. Он убивал девушек ради их аромата. Ради идеального парфюма. Ради того, чтобы его — наконец-то — полюбили. Хоть кто-нибудь.

Страшная история. Страшная — и неотпускающая.

«Парфюмер» стал одним из самых продаваемых немецкоязычных романов XX века. Больше двадцати миллионов экземпляров. Переводы на пятьдесят языков. Экранизация в 2006 году с Беном Уишоу — хорошая, кстати, хотя запах на экране не передать никакими спецэффектами. Это, собственно, и есть главный парадокс книги: она про нечто, что невозможно показать, — а ты всё равно чувствуешь. Гнилую рыбу на набережной. Кислоту парфюмерной лавки. Холодный запах страха девушки, которая ещё не знает, что умрёт.

Зюскинд написал её про запах. Или про власть. Или про то, как общество уничтожает тех, кто не вписывается. Выбирай версию — все работают.

Три года спустя, в 1987-м, вышла «Голубка». Тонкая вещица — меньше ста страниц. Йозеф Майр, парижский охранник банка, всю жизнь выстраивавший внутри себя непробиваемую крепость покоя, однажды утром обнаруживает перед своей дверью голубя. Просто птицу. Сидит. Смотрит. И — всё. Мир рушится. Что-то под рёбрами начинает дёргаться, как рыба на берегу. Паника, ощущение, что привычное существование висит на нитке толщиной с паутину.

Смешно? Да. И страшно одновременно — потому что любой, у кого есть хоть немного рефлексии, узнаёт себя в этом Майре. Мы все выстраиваем уютные крепости, и потом какая-нибудь мелочь — случайный взгляд, чужой смех, глупая птица у порога — и крепость сыплется, как штукатурка в старом доме. Зюскинд назвал это историей о страхе перед жизнью. Не перед смертью — именно перед жизнью. Это тоньше и честнее большинства психологических романов на двести страниц с психотерапевтом в сюжете.

После — почти ничего. «История господина Зоммера» в 1991-м (с иллюстрациями Sempé, очаровательная меланхоличная вещь), несколько эссе, рассказы. И тишина. Он ушёл в свою нору и не вышел. Отказался от премии Гутенберга. Отказался от премии Хёльдерлина. Говорили, что живёт то в Мюнхене, то в Провансе — сам не уточняет.

Почему молчит? Версий несколько. Одни говорят — интроверт до мозга костей, публичность физически невыносима. Другие — рассчитанный имидж, маркетинговый ход гения. Третьи — просто человек сказал всё, что хотел, и не видит смысла объяснять. Мне кажется, ближе к истине третьи. Писатели, которые создают загадку ради загадки, всё равно иногда появляются: дают одно интервью в десять лет, выходят на вручение премии с видом медведя, которого вытащили из берлоги. Зюскинд не делает и этого. Он просто — не здесь.

Влияние его на литературу огромно и при этом почти неосязаемо — как запах, разумеется. «Парфюмер» показал, что исторический роман может быть физиологически точным и психологически беспощадным одновременно. Что злодей-протагонист — это не жанровая поделка для аэропортных киосков, а серьёзный способ говорить о человеке. Десятки авторов, которые сейчас пишут про монстров с пониманием и без снисхождения — они все где-то рядом с тенью Гренуя. Может, не все это знают. Может, не все признаются.

Семьдесят семь лет. Поздравлять некого — или некому. Он там где-то, Зюскинд; сидит, думает о своём. Голубь давно улетел. А запах — остался.

Автор: Эрих Мария Ремарк
Год публикации: 1938
Жанр: роман, потерянное поколение, любовная история
Объем: около 450 страниц

Три парня, один старый гоночный автомобиль и конец света на горизонте

Веймарская Германия, конец 1920-х. Нищета такая плотная, что слово «нищета» уже ничего не передает — просто воздух, которым все дышат и к которому давно привыкли. Инфляция съела сбережения. Безработица. Политические трупы на улицах — буквально и метафорически, и разница между этими двумя значениями становится все тоньше. Роберт Локамп, Готтфрид Ленц и Отто Кестер — три бывших солдата — открыли автомастерскую. Чинят машины. Пьют по ночам. Разговаривают о чем попало. Держатся.

А потом Роберт встречает Пат.

Все. Дальше — уже другая история.

О чем книга — честно, без украшений

Если вы хоть раз в жизни встречали человека, из-за которого все остальное стало казаться чуть ненастоящим — вы уже знаете, о чем «Три товарища». Ремарк не объясняет любовь, не анатомирует ее, не раскладывает по полочкам. Он просто показывает: вот комната, вот двое, вот вечер. И этого почему-то хватает. Как так получается — непонятно. Но работает.

Это не только роман о любви, и об этом стоит сказать отдельно. Дружба здесь — не декорация и не второй план. Эти трое держатся друг за друга с каким-то почти отчаянным упорством; когда один разваливается, двое других молча подставляют плечо — без нравоучений, без «ты должен держаться», просто рядом. Ремарк пишет об этом без пафоса: одна фраза, один жест, один ночной разговор — и понимаешь, что вот это и есть по-настоящему близкие люди. Не те, кто говорит красиво. Те, кто приезжает.

Что Ремарк умеет лучше почти всех

Диалоги. Серьезно — вот за что стоит читать, даже если остальное покажется вам слишком сентиментальным или слишком мрачным.

Его персонажи говорят, как говорят живые люди: мимо вопроса, рядом с темой, отвечая на то, что не спрашивали. «Тебе страшно?» — пауза — «Иногда. Нет. Ты о чем вообще?» Никакой самоаналитики вслух, никаких психологически выверенных монологов про внутреннее состояние. Просто люди — говорят. И за этим «просто» — все.

Три друга — три метода выживать в мире, который тебя не очень-то ждет. Кестер: контроль над тем, что можно контролировать — двигатель, железо, руки; тот гоночный автомобиль по кличке Карл, которого он доводит до ума с маниакальной нежностью, будто в этом и есть смысл. Ленц: ирония как анестезия, легкость как ежедневный выбор — смеяться над тем, что должно ранить. Роберт: сначала алкоголь, потом Пат, потом — ну, посмотрим.

Ремарк не говорит, кто прав. Потому что никто не прав. Просто каждый как-то держится.

Слабые места — и они есть, давайте честно

Пат. Патриция Хольман прекрасна, трагична, говорит красивые вещи. Вот только — кто она? Ее внутренняя жизнь почти полностью остается за кадром. Она существует преимущественно как образ в голове Роберта — то, что нужно любить, беречь и оплакивать. Возражение принято: влюбленный всегда видит образ, не человека. Но читать все равно немного обидно — хочется знать, о чем она думала, когда его не было рядом. Что ее смешило. Чего она боялась — по-настоящему, а не красиво.

Сентиментальность. В нескольких сценах Ремарк задерживает взгляд на страдании дольше, чем нужно. Горе становится чуть слишком красивым, слишком правильно освещенным — открытка вместо фотографии. Это не разрушает книгу — она слишком хороша, чтобы несколько абзацев ее сломали — но чувствуется.

Политический фон. Нацисты за углом присутствуют, ощущаются, местами влияют на сюжет. Но именно фоном. Ремарк писал о другом — это его выбор, его право. Только иногда думаешь: вот бы чуть громче. Потому что этот фон — важный.

Кому читать — и кому лучше пройти мимо

Семнадцатилетним — обязательно. Это из тех книг, которые встречаются в нужное время и остаются потом навсегда.

Тем, кому сорок, и кто помнит, что было семнадцать — особенно. Тогда понимаешь, что Ремарк писал не про молодость. Он писал про конечность всего. Про то, что хорошее — не навсегда. Про то, что вот это прямо сейчас — это и есть жизнь, не репетиция.

Читателям Хемингуэя — соседняя полка, похожий воздух потерянного поколения. Только Хемингуэй холоден, как металл на морозе, а Ремарк — жжет изнутри. Медленно, тихо.

Если вам нужна дистанция, ироническая прохлада, взгляд со стороны — пройдите мимо. Ремарк не дает дистанции. Он берет за горло с первых страниц и держит. Финал у него такой, что потом долго смотришь в потолок и думаешь о своем. О том, что есть сейчас. И может не быть потом.

Оценка: 9 из 10

Балл сняли за Пат-как-символ вместо Пат-как-человека — и за несколько сцен, где горе упаковано чуть слишком аккуратно.

Девять баллов — твердые. «Три товарища» — книга, после которой несколько вещей перестают казаться само собой разумеющимися. Дружба. Удача. Время, которое есть сейчас. То, что сегодня — есть, а завтра — как знать.

Ремарк умеет делать одну вещь лучше почти всех: берет обычных людей с их долгами и дешевым пивом и смехом в три ночи — и показывает, что это и есть все. Больше ничего нет. Просто это — и есть жизнь.

И это пронзает.

Вот вам загадка. Один из самых продаваемых немецких романов двадцатого века написан человеком, которого буквально никто не видел последние три десятилетия. Ни одного интервью. Ни одной фотографии на обложках. Ни одной публичной речи. Патрик Зюскинд существует примерно как запах — вроде чувствуется, что есть, а схватить невозможно.

Сегодня ему семьдесят семь.

Родился он 26 марта 1949 года в баварском Амбахе — тихий городок на берегу Штарнбергского озера, куда богатые мюнхенцы ездят смотреть на воду. Отец — журналист и переводчик Вильгельм Эмануэль Зюскинд, человек с именем. Сын изучал историю в Мюнхенском университете, потом в Экс-ан-Провансе, написал в 1981 году пьесу про одинокого контрабасиста — «Der Kontrabass». Пьесу поставили, кое-где похвалили. Ничто особо не предвещало.

А потом — 1985 год. «Парфюмер».

Книга про убийцу, но не обычного. Жан-Батист Гренуй родился в рыбных рядах Парижа восемнадцатого века без запаха собственного тела — что, по логике Зюскинда, означало отсутствие души. Зато нюх у него был такой, что мог учуять медную монету за пятьдесят шагов, а страх — и того дальше. Он убивал молодых девушек ради одного-единственного аромата. Ради идеального парфюма. Ради того, чтобы — существовать.

Звучит как дешёвый хоррор? Первые страницы — да. Потом понимаешь: это роман про художника без эмпатии, который использует людей как сырьё. Про человека без идентичности, который пытается украсть чужую — буквально, дистиллировав её в стеклянный флакон. Гренуй — монстр, которому сочувствуешь; это неловкое, почти стыдное сочувствие и есть главный фокус Зюскинда. Не «атмосфера напряжения» — в груди что-то дёргается и не отпускает до последней страницы.

Роман разошёлся тиражом свыше двадцати миллионов экземпляров, переведён более чем на пятьдесят языков. В Германии продержался в списке бестселлеров почти девять лет подряд — рекорд, который не побит до сих пор. Зюскинд писал «Парфюмера» четыре года. Это, пожалуй, единственная биографическая подробность, которую можно считать достоверной.

И тут начинается самое странное. Пока весь мир читал, зюскинд делал ровно противоположное тому, что делают писатели после грандиозного успеха. Отказался от премии Альфреда Дёблина. Отказался от премии Фонтане. Не пришёл. Не позвонил. Исчез из публичного пространства так аккуратно, будто репетировал. Нет ни одного интервью после середины восьмидесятых. Живёт предположительно в Мюнхене — или в Париже, или в Провансе, кто его знает. Издательство «Диоген» общается с ним только письменно; по крайней мере, так говорят редакторы.

В 1987 году вышла повесть «Голубь» — «Die Taube», страниц сто. История парижского охранника Йонатана Ноэля, который выстраивал годами безупречную, почти монашескую изоляцию после личной катастрофы. Банк. Будка. Пенсия. И однажды утром у двери его комнаты появляется голубь. Просто птица. Сидит. И мир рушится — методично, педантично, страница за страницей.

Это, конечно, не про голубя. Критики произносили слова «Кафка», «экзистенциализм», «маленький человек» — и были правы. Но у Зюскинда всё это сконцентрировано, сжато до точки; ирония живёт в одном абзаце рядом с настоящим страхом. Ноэль — это любой из нас в те дни, когда всё шло по плану, а потом одна мелочь сдвинула ось. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что оставляет эта книга, а не расплывчатое «чувство тревоги».

В 2006 году Том Тыквер снял «Парфюмера» с Беном Уишоу в роли Гренуя. Кино получилось приличным, честно. Говорят, права на экранизацию Зюскинд продавал мучительно долго; предположительно отказывал Кубрику и Скорсезе. Кубрику! Потом согласился на Тыквера. Почему — история умалчивает. Сам Зюскинд не прокомментировал. Не пришёл на премьеру. Не дал ни одного интервью. В общем — ничего нового.

Последнее значимое произведение — «История господина Зоммера» — вышло в 1991 году. Тридцать пять лет молчания. Живой классик, которого никто не видит. Богатый человек, которому, судя по всему, совершенно не нужна слава. Он написал книгу про существо без запаха, которое отдало всё ради идеального аромата — и сам же исчез, бесследно, последовательно, почти издевательски элегантно.

Иногда думаешь: в мире, где каждый писатель обязан иметь инстаграм, подкасты и открытые письма, — может, Зюскинд просто прав? Его отсутствие давно стало художественным жестом. Гренуй создавал запах из чужих жизней. Зюскинд создал запах из собственного отсутствия.

Семьдесят семь. Где-то там.

Есть такая несправедливость в истории литературы, которая не коробит — жжёт. Генрих Манн. Старший брат. 155 лет со дня рождения — и до сих пор миллионы людей знают его только как «того самого Манна, который не Томас». Обидно. Особенно с учётом того, что именно он — первый. И именно он оказался прав.

Родился 27 марта 1871 года в Любеке — в той же семье, в том же бюргерском мире, что и будущий нобелевский лауреат. Деловой север Германии, крепкая торговая династия, культура как символ статуса. Мать — бразильянка с португальскими корнями, что само по себе занятно для такой образцово-северонемецкой обстановки. Генрих вырос в этой атмосфере — и разрезал её на части. Без сожалений.

«Профессор Унрат» вышел в 1905 году. Провинциальный учитель влюбляется в кабаретную певичку Лолу-Лолу и рушит собственную жизнь. Звучит как банальный нарратив о падении. Нет, серьёзно — банальнее некуда. Но Манн сделал из этого кое-что другое: портрет немецкого авторитаризма в миниатюре. Унрат — не просто смешной рогоносец; Унрат — это то, во что превращается человек, который всю жизнь поклонялся порядку и власти, а потом встретил кого-то, кто на этот порядок плевал с высокой сцены. Та-дам: он сам становится разрушителем. Логика жутковатая, но железная. Порядок внутри — и хаос снаружи; хаос внутри — и непременно захочешь сровнять с землёй всё вокруг.

В 1930 году режиссёр Йозеф фон Штернберг снял из романа кино. «Голубой ангел», Марлен Дитрих, Эмиль Яннингс. Фильм стал легендой. Роман — почти забыли. Это история, которая повторяется с завидной регулярностью: экранизация затмевает источник, а первоисточник пылится где-то на полке между словарём и скучной биографией.

Но главная вещь — другая.

«Верноподданный» (по-немецки Der Untertan — дословно «холоп», «тот, кто внизу»). Манн начал писать его около 1906 года, закончил к 1914-му. Публикация? Нет. Война. Роман вышел отдельной книгой в 1918-м — сначала в Чехословакии, потому что в Германии издатели не горели желанием его трогать. Причина понятна: там — приговор. Главный герой Дидерих Хесслинг — портрет немецкого бюргера в полный рост: труслив, подл, жесток, обожает власть, боготворит кайзера, унижает слабых и пресмыкается перед сильными. Карикатура? Только на первый взгляд. На самом деле это — клинический диагноз; описание механики, а не анекдот.

Поставленный за два десятилетия до того, как диагноз подтвердился.

Когда в 1933 году нацисты пришли к власти, кто-то снова вытащил роман с полки. Перечитал. Оторопел. Манн объяснил — точно, подробно, с деталями — как устроена психология человека, который сначала требует властителя, а потом удивляется, что властитель оказался чудовищем. «Я же за него голосовал, он обещал порядок». Это называется «быть правым слишком рано». Никаких премий за это не предусмотрено.

Между братьями тем временем шла отдельная война — литературная и семейная, что хуже. В 1915-м Генрих опубликовал эссе о Золя: манифест против национализма и слепого патриотизма. Томас, не называя брата прямо, ответил годами позже в «Размышлениях аполитичного» — защищал, грубо говоря, «немецкую культуру» против «западной цивилизации». Семья не разговаривала несколько лет. Потом помирились — публично, в 1922-м, на каком-то официальном мероприятии. Томас произнёс речь о демократии. Генрих сидел в зале. Говорят, потом обнялись. Не знаю — не видел.

В 1933-м Манн бежал из Германии — одним из первых. Сначала Франция, потом немецкие войска вошли в Париж — и пешком через Пиренеи в Испанию, потом Лиссабон, потом Нью-Йорк. Осел в Лос-Анджелесе. Писал, дружил с Брехтом и Фейхтвангером, участвовал в антифашистских акциях. Томас тоже в итоге переехал в Калифорнию. Два брата, два Манна — в соседних районах Лос-Анджелеса, как будто история специально их собрала снова. В эмиграции. Без Германии.

В 1949 году ГДР предложила Генриху возглавить Немецкую академию искусств в Берлине. Он согласился. В марте 1950-го должен был уехать. Не успел: 11 марта умер от кровоизлияния в мозг. Семьдесят восемь лет, Санта-Моника, Калифорния, а не Берлин.

Никакой академии. Никакого возвращения.

«Верноподданный» изучается в немецких школах. «Профессор Унрат» — через «Голубой ангел» — вошёл в историю кино. Эссеистика, публицистика, романы — целый архив человека, который не умел молчать, когда молчать было безопаснее и выгоднее. Томас получил Нобелевку в 1929-м. Генрих не получил ничего. Ну, почти.

Генрих Манн написал «Верноподданного» — книгу, которая объясняет, как нормальные люди в нормальной стране создают монстра из власти. И объяснил это так точно, что через тридцать лет после публикации читатели смотрели в текст как в зеркало. Неудобное зеркало. Такое, которое не льстит.

Это и есть литература. Не та, что украшает полку. Та, которая жжёт.

Завтра Патрику Зюскинду исполняется 77 лет. Он не придёт на вечеринку. Он вообще никуда не приходит — ни на вручения премий, ни на презентации, ни на интервью. Его практически не фотографируют. Зато его роман «Парфюмер» продаётся до сих пор — миллионами экземпляров, в десятках стран, уже сорок лет подряд.

Как человек, которого «не существует», стал одним из самых читаемых писателей планеты? Это даже не парадокс. Это Зюскинд.

Родился он 26 марта 1949 года в маленьком баварском Амбахе — деревушке на берегу Штарнбергского озера. Отец — известный немецкий эссеист Вильгельм Эмануэль Зюскинд. Значит, в доме водились книги, разговоры о словах, понимание того, что хорошая фраза — это работа, а не случайность. Патрик изучал историю в Мюнхене и Экс-ан-Провансе. Потом несколько лет жил в Париже, перебиваясь случайными заработками — писал сценарии для телевидения, причём вполне успешно. Деньги были. Жизнь, в общем, складывалась. Но внутри что-то варилось — медленно, как хороший бульон.

В 1981 году появилась пьеса «Контрабас» — монодрама об одиноком оркестровом музыканте, который ненавидит свой инструмент, обожает его, зависит от него и никак не может с ним разделаться. Это не про музыку, понятное дело. Это про любого человека, намертво привязанного к делу, которому он отдал жизнь. Пьеса до сих пор ставится по всему миру. Иногда кажется, что Зюскинд писал её про себя.

А потом — 1985 год. «Парфюмер».

Жан-Батист Гренуй рождается в самом зловонном месте Парижа XVIII века — на рыбном рынке, среди отбросов и жары. Мать бросает его. Он выживает чудом. У него феноменальный нюх — он чует запахи, которые другим недоступны, различает тысячи оттенков того, что нельзя увидеть. Есть только одна проблема: у него самого нет запаха. Совсем. Ни одного. Он — человек-пустота, человек-тень. И он решает создать идеальный аромат. Буквально любой ценой.

Книга — это триллер, исторический роман, философский трактат и что-то ещё, чему нет точного названия. Зюскинд взял невозможную задачу — описать запахи словами — и справился так, что читатель начинает что-то чуять уже на третьей странице. Мерзкий холодок под рёбрами от некоторых сцен. Отвращение пополам с восхищением. Гренуй — чудовище, но за ним следишь, потому что в его одержимости есть что-то до боли знакомое: это желание создать совершенное, стать совершенным, заставить мир признать тебя.

Книга вышла — и взорвалась. Немецкие критики поначалу хмурились: ну, исторический детектив, ну, хорошо написано. Читатели решили иначе. «Парфюмер» занял первое место в немецких чартах и провёл там — внимание — девять лет. Не месяц. Не год. Девять лет в топе продаж. Переведён на пятьдесят с лишним языков. Тираж по некоторым оценкам перевалил за двадцать миллионов. Это не литература — это событие.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что в тот момент, когда любой другой писатель занялся бы туром, интервью, фотосессиями и вторым романом-блокбастером, Зюскинд сделал ровно противоположное. Он исчез. Не буквально, конечно — он продолжал жить, писать, работать над сценариями. Но публично — как отрезало. Интервью? Нет. Фотографии? Нет. Литературные премии? Тоже нет: он отказался от Альфреда Дёблина, от премии журнала «Шпигель», от других наград. Отказывал вежливо, но неизменно.

Зачем? Никто не знает. Он не объяснял.

В 1987 году вышла «Голубка» — маленькая повесть, почти рассказ. Главный герой Йонатан Ноэль — охранник парижского банка, человек, выстроивший свою жизнь как укреплённую крепость: никаких сюрпризов, никаких отклонений, никаких чужих людей. Порядок — вот его религия. И вот однажды утром он выходит из квартиры и обнаруживает на пороге голубя. Обычного серого голубя. Птицу.

Мир рушится.

Это звучит абсурдно — и Зюскинд прекрасно об этом знает. Но повесть работает именно потому, что внутренняя катастрофа Ноэля абсолютно реальна. Его паника — не смешная. Его ужас перед тем, что нарушило идеальный порядок, — узнаваемый. Кто из нас не превращал мелкую неприятность в конец света? Голубь — это метафора всего непредвиденного, всего живого и неудобного, что ломается в нашу аккуратно выстроенную жизнь.

После «Голубки» — ещё несколько вещей: «История господина Зоммера», «Три истории и одно наблюдение». Хорошие. Настоящие. Но не «Парфюмер». Зюскинд, кажется, и сам понимал, что второго такого не будет. Или не хотел второго такого. Или просто перестал считать, что обязан что-то кому-то.

В 2006 году вышел фильм Тома Тыквера по «Парфюмеру» с Беном Уишоу в роли Гренуя. Красиво, дорого, местами жутковато. Зюскинд, по слухам, долго не давал права на экранизацию, но в итоге согласился. Фильм собрал приличную кассу. Критики спорили. Читатели в основном говорили, что книга лучше — что в этом случае, пожалуй, правда, потому что главное в книге — это запахи, а их на экран никаким Долби Атмосом не перенесёшь.

Сегодня Зюскинду семьдесят семь. Он живёт — предположительно — то в Мюнхене, то во Франции. Больше никаких достоверных сведений. Это не отшельничество из принципа и не публичный жест. Это просто — человек, которому не нужно присутствовать, чтобы быть.

Самое странное: его молчание работает на него лучше любого пресс-тура. Каждый новый читатель «Парфюмера» через несколько страниц лезет в интернет искать «кто такой Зюскинд» — и находит пустоту. Несколько размытых снимков. Ни одного свежего высказывания. Это создаёт ауру. Ту самую, которую он сам так точно описал в своём романе: присутствие через отсутствие.

Гренуй хотел, чтобы его почувствовали через запах. Зюскинд сделал так, чтобы его почувствовали через тишину.

Оба своего добились.

Представьте: ваш роман переведён на 49 языков, продан тиражом больше двадцати миллионов экземпляров, стал кино с бюджетом 60 миллионов евро. А вы при этом не даёте интервью. Вообще. Никому. Отказываетесь от литературных премий — не из скромности, а потому что, судя по всему, вам это просто не нужно. Не фотографируетесь. Прячетесь так аккуратно, что некоторые критики всерьёз задавались вопросом: а живой ли вообще этот человек?

Патрик Зюскинд. Сегодня ему 77. Поздравить лично не получится — он телефон не берёт.

Родился 26 марта 1949 года в баварском местечке Амбах, на берегу Штарнбергского озера. Отец — Вильгельм Эмануэль Зюскинд, журналист и переводчик, человек с именем. Патрик изучал историю средних веков в Мюнхене, потом перебрался в Экс-ан-Прованс — и вот тут любопытный момент: провансальский период, французская культура, южный воздух, пропитанный лавандой и историей — всё это потом прорастёт в «Парфюмере». Или не прорастёт. Кто знает. Зюскинд сам ничего не рассказывал — в этом, собственно, весь фокус.

Первой серьёзной вещью стала пьеса «Контрабас» — 1981 год, монолог оркестранта, загнанного в угол своим дурацким огромным инструментом и жизнью, которая не сложилась. Странная штука, честно говоря. Один человек на сцене, один инструмент — и полтора часа театра, который люди смотрят, не отрываясь. Не потому что там интрига; потому что узнают. Маленький человек с большим тяжёлым инструментом, который мешает жить — метафора, в которую влезает примерно что угодно.

Но по-настоящему мир встряхнул «Парфюмер. История одного убийцы» — 1985 год. История Жан-Батиста Гренуя, уродца с нечеловеческим обонянием, рождённого на парижском рыбном рынке среди рыбьих кишок и летней вони. Жертва, изгой, гений — и убийца. Гренуй не умел любить. Не умел, в принципе, ничего человеческого. Зато умел чувствовать запахи с точностью, которой позавидовал бы любой аналитический прибор. И это его погубило — или спасло, смотря с какой стороны смотреть.

Издатели сначала отказывали. Несколько раз. «Непродаваемо» — стандартный приговор. Кто купит роман про нюхача-маньяка в XVIII веке, написанный с точностью энтомологической монографии? Оказалось — все. «Парфюмер» прожил на немецких списках бестселлеров десять лет. Десять лет подряд. Большинство «хитов сезона» исчезают из памяти раньше, чем успеваешь дочитать последнюю страницу.

Почему он так работает? Хороший вопрос, без быстрого ответа.

Зюскинд написал роман, в котором нет ни одного симпатичного персонажа. Гренуй — чудовище. Его жертвы — случайные девушки. Общество вокруг — гнилое насквозь. И при этом читаешь, затаив дыхание, потому что проза физически пахнет. Это редкость. У большинства авторов «запах» в тексте — это аромат свежей выпечки или тонкий запах духов. У Зюскинда — тактильное ощущение: мокрая шерсть, горячий уголь, женский пот на послеполудневном солнце. Всё это лезет в нос прямо со страниц — и в груди что-то дёргается, как рыба на крючке, от осознания того, что ты следишь за убийцей и сочувствуешь ему.

«Голубь» вышел в 1987-м. Маленький — почти повесть. Парижский охранник Жонатан Ноэль, построивший свою жизнь как крепость против хаоса: никаких лишних движений, никаких лишних чувств, никаких лишних людей. Идеальная система. И вот однажды утром он выходит из своей комнатки — а у двери сидит голубь. Одна птица. Один день. Полная катастрофа внутри.

Вот что делает Зюскинд лучше всего — берёт минимальное событие и раздувает его до размеров вселенной. «Голубь» — не про птицу. Про то, как хрупок любой выстроенный порядок, и как страшно жить, когда больше нет ничего, кроме этого порядка. Горькая книжка. Тихая. Точная, как операция без наркоза.

Потом — тишина. «История господина Зоммера» (1991), сборник рассказов (1995). И всё. Зюскинд перестал публиковаться. Полностью. Тридцать лет — ни строчки. Люди строили теории: умер, потерял разум, стал монахом, пишет в стол, уехал куда-то на юг и занимается виноделием. Последнее, кстати, звучит вполне правдоподобно.

Премии он отвергал с какой-то демонстративной последовательностью. Французский Prix Médicis étranger — отказ. Европейская литературная премия — не явился. По слухам, говорил что-то вроде того, что премии развращают писателя, превращая его в публичную фигуру. Может быть, и так. Или просто ненавидел фуршеты — тоже весомый аргумент, если честно.

В 2006 году Том Тыквер снял «Парфюмера» с Беном Уишоу. Фильм получился... спорным. Красивый визуально, точный в деталях — но то физическое ощущение запаха, которое есть в книге, передать не вышло. Кино — не та среда. Зюскинд на премьеры не приехал. К кинопроекту, по всей видимости, отношения не имел — продал права и исчез. Типичная история.

Что он точно оставил — так это жанр. «Парфюмер» открыл дверь для целого направления: исторический роман с главным героем-монстром, без морали в финале, с почти сочувственным взглядом на злодея. Сегодня это мейнстрим. В 1985-м это был риск. Серьёзный.

Семьдесят семь лет. Где он сейчас — неизвестно. Мюнхен и Париж оба называют его своим жителем. Может быть, он читает эту статью. Может, усмехается. Может, не читает вообще ничего. Зюскинд написал несколько книг, которые переживут его на несколько столетий — и счёл на этом свои обязательства перед миром выполненными. Завидная позиция, если задуматься. Большинство из нас не могут позволить себе исчезнуть даже на один выходной.

Герман Гессе. «Степной волк». 1927 год. Философский роман. Около 300 страниц. Перевод на русский существует в нескольких версиях — и это важно, потому что немецкий оригинал ритмически очень специфичен.

Есть книги, которые ты читаешь. И есть книги, которые читают тебя — просвечивают насквозь, без анестезии, и показывают то, что ты старательно прятал. «Степной волк» из вторых. Причем без какого-либо такта.

Гессе написал этот роман в 1927 году, будучи в глубокой депрессии после второго развода. Ему было сорок девять лет. Кризис среднего возраста — только настоящий, не когда покупают красный автомобиль, а когда по-настоящему не понимаешь, зачем продолжать. Все это чувствуется на каждой странице. Не как нытье, а как честность. Редкая, почти неприличная честность человека, которому нечего терять.

Гарри Галлер — пятидесятилетний интеллектуал, который ненавидит буржуазию, а сам снимает аккуратную буржуазную комнатку с салфеточками на полочках. Он называет себя «степным волком» — человеком, в котором живут два существа: цивилизованный бюргер и дикий зверь. Один хочет слушать Моцарта и пить кофе. Другой хочет загрызть все вокруг и уйти в лес. Это не метафора в смысле «просто образ» — для Гарри это буквальная картина мира, и он мучается ею вполне всерьез.

Структура романа странная, и это надо принять сразу. Начинается как дневник, который «нашел» некий добропорядочный жилец после исчезновения Галлера. Потом идет «Трактат о степном волке» — философский памфлет внутри романа, без которого дальше не разобраться. Потом — собственно история с джазом, с женщинами, с Волшебным театром. Три слоя, три темпа, три способа говорить об одном и том же. Спойлеров не будет, но финал такой, что с первого раза его просто не понимаешь. Со второго — тоже. С третьего начинаешь подозревать, что Гессе смеялся.

Гессе умеет делать одну вещь лучше почти всех прозаиков своего времени: он описывает ментальную боль точно. Не красиво — именно точно. Вот Галлер стоит перед витриной с едой. Смотрит. Ему одиноко. И Гессе не пишет «ему было одиноко» — он описывает запах жареного мяса, желтый свет в стекле, ощущение холодного стекла под пальцами, гул улицы сзади. Читаешь — и узнаешь. Знаешь это чувство. Неловко его знать — но узнаешь.

Язык — тяжелый, плотный, как намокший шерстяной плащ. Немецкая проза начала века вся такая, но у Гессе это работает. Предложения длинные, с придаточными, с паузами посередине, которые давят — и это правильно, потому что роман про давление. Про то, как мир давит на человека, который в него не вмещается. «Трактат о степном волке» внутри текста — отдельный феномен: философское эссе, которое дает концептуальный каркас для всего последующего. Редкий прием. У Гессе получилось.

Роман честен насчет возраста. Галлеру пятьдесят, он устал — не романтически, не красиво, а по-настоящему. И это не повод для героизма, а просто факт. В литературе 1920-х годов это было довольно смело; принято было изображать усталых людей либо сломленными, либо возрожденными. Галлер — ни то ни другое. Просто устал. И продолжает.

Теперь о плохом. «Волшебный театр» — метафизическое пространство в последней трети романа — задуман как психоделическое путешествие в бессознательное. Отсылки к Юнгу, идея множественности личности, все на месте. Но исполнение местами напоминает студенческий спектакль после первого прочтения Фрейда. Слишком буквально. Слишком объяснено. Гессе доверяет читателю — и тут же не доверяет: через рассказчика объясняет символы прямым текстом. «Это означает то-то». Не надо. Мы бы поняли сами.

Герминия — женский персонаж, который появляется в середине романа и становится... проводником? Зеркалом? Анимой? Она живая и обаятельная — но используется как инструмент для развития Галлера, и это чувствуется слишком сильно. Она существует ради него, а не сама по себе. В 2020-х читается с прищуром.

Галлер много страдает по поводу буржуазности — и очень мало делает. Это можно читать как трагедию умного человека, который не способен выйти за рамки. Можно — как тихий нарциссизм, завернутый в интеллектуальную упаковку. Зависит от настроения, в котором берешь книгу.

Несколько типов людей, которым «Степной волк» попадет точно в нерв: те, кому около сорока, кто чувствует, что живет не своей жизнью, но не знает, как выйти; люди, знакомые с депрессией — не потому что книга лечит, а потому что она называет то, что они не могли назвать; любители Томаса Манна, раннего Кафки. Кому не подойдет: любителям сюжетного экшена (его нет), людям, которым нужен четкий финал (его нет), всем, кто хочет выйти с ощущением «все хорошо». Из этого романа выходишь с ощущением «все сложно». Причем не плохо — именно сложно.

Читать. «Степной волк» — одна из тех книг, которые остаются с тобой не потому, что ты их любишь, а потому, что они тебя узнали. Не комфортное чтение — зеркало. Честное, без льстивого угла. Лучший момент: когда тебе сорок и ты стоишь на развилке. Когда ты достаточно устал, чтобы не отмахнуться, — и достаточно жив, чтобы не утонуть. 8 из 10. Минус два балла за Волшебный театр и за Герминию, которая заслуживала большего. Плюс восемь — за честность, которая редко встречается в литературе любой эпохи.

155 лет назад в Любеке родился человек, который умудрился рассориться с кайзером, нацистами и собственным братом. Не одновременно, но почти.

Генрих Манн. Старший. Тот, которого все путают с Томасом — или вовсе не знают. Томас взял Нобелевскую премию, вошёл в хрестоматии, и теперь его «Волшебная гора» пылится на полках в изданиях с золотым тиснением. Генрих между тем написал про гниль немецкого бюргерства с такой точностью, что его книги жгли на площадях. Это, если подумать, лучшая рецензия из всех возможных.

Родился 27 марта 1871 года — ровно тогда, когда только что закончилась франко-прусская война и Бисмарк сшивал германские земли в единую империю. Страна победила, распрямила грудь и принялась воспитывать то, что Генрих потом назовёт «подданным» — Untertan. Дисциплинированного, самодовольного, ничтожного человека, который счастлив, если есть кому кланяться и есть кого топтать. Манн видел этот тип насквозь. С детства, что ли, или само пришло — но видел.

Семья хорошая. Купеческая, состоятельная, с претензиями на культуру. Отец — зернотрейдер, сенатор Любека, человек уважаемый. Мать — бразильянка немецко-португальского происхождения. Представьте: северная Германия, пиво, протестантский туман — и откуда-то из тропиков мама. Может, поэтому оба брата вышли такими... странными для тогдашней немецкой основательности.

После смерти отца семья переехала в Мюнхен, потом — Италия, Рим, Неаполь. Там Генрих и начал писать. Ранние тексты — ну, незрелые, с претензиями. Но уже что-то было: мерзкий холодок под рёбрами, который позже стал фирменным знаком его стиля.

Слом случился в 1905 году.

«Профессор Унрат» — роман о тиране с кафедры. Учитель гимназии по кличке Унрат (дословно — нечистоты, грязь) преследует учеников, которые осмелились взглянуть на певицу из кабаре. Преследует — и влюбляется в неё сам. Потом унижается, деградирует, превращается в содержателя притона. Всё это Манн написал с таким злым наслаждением, что читать больно. Не грустно, не неприятно — именно больно. Как будто смотришь в зеркало, которого не заказывал.

Кино сделало роман бессмертным. Марлен Дитрих — тогда ещё совсем молодая, ещё не легенда — сыграла кабаретную певицу Лолу в фильме 1930 года. «Голубой ангел» стал её трамплином к мировой славе. Книгу при этом большинство зрителей не читало — зато кино видели все. Это, кстати, отдельная история про то, как литература и кино существуют в параллельных вселенных и иногда не здороваются.

Настоящая бомба — «Верноподданный». По-немецки «Der Untertan». Роман о Дидерихе Хесслинге — трусе, карьеристе, лизоблюде, который обожает власть и ненавидит всех, кто слабее. Писался с 1906-го, печатался урывками, вышел целиком в 1918-м — ровно когда Германия проиграла войну. Момент выбран идеально или случайно — чёрт его знает. Книга попала в нерв.

Манн описал психологию подданного — не солдата, не политика, а обывателя — так, что это читается как диагноз. Хесслинг не злодей в обычном смысле. Он просто хочет принадлежать к системе. И ради этого готов на всё: топтать слабых, предавать друзей, орать «Да здравствует кайзер!» громче всех на площади. Не из убеждений — из страха остаться вне стаи. Узнаёте тип? Ну вот.

Нацисты, придя к власти в 1933 году, сожгли его книги. Дело привычное. Генрих эмигрировал — сначала Франция, потом, когда и там стало опасно, — США. Голливуд, Лос-Анджелес, эмигрантская тусовка. Рядом — Брехт, Фейхтвангер, другие беглецы. Странная компания для калифорнийского солнца.

В эмиграции он писал. Много и хорошо. Исторические романы о Генрихе IV Французском — умном короле, который умел договариваться и выбирал страну, а не принципы. Может, это была тихая мечта о том, чего нацистская Германия не смогла: компромисса с реальностью.

Умер в 1950-м в Санта-Монике. До Германии не доехал — скончался за несколько дней до отплытия. ГДР звала его возглавить Академию искусств. Он собирался. Не успел. Брат Томас пережил его на пять лет и собрал куда больше посмертной славы. Несправедливо это или нет — вопрос бессмысленный. Просто факт, который ничего не меняет.

Что осталось? «Профессор Унрат» — живёт. «Верноподданный» — страшно актуален. Достаточно открыть роман про Хесслинга и рядом — любую новостную ленту. Описанный тип не исчез. Он носит другие костюмы, говорит о других ценностях, орёт другие лозунги — но механика та же: принадлежи к стае, топчи слабых, кланяйся сильным.

155 лет — и ни одного устаревшего абзаца. Это и есть настоящий приговор. Не Манну — нам.

Генрих Манн прожил долгую жизнь и умер почти никем. Ну, почти — это слишком громко сказано. Его знали, его читали, о нём писали. Но стоит произнести «Манн» в литературном разговоре, и все сразу понимают: Томас. Нобелевский лауреат. «Будденброки». «Волшебная гора». Старший брат просидел в тени всю жизнь — хотя по возрасту был первым и, по мнению многих, написал вещи ничуть не слабее.

155 лет назад, 27 марта 1871 года, в Любеке родился Генрих Манн. Тот самый купеческий город, та самая семья — только вот Томас появился через четыре года и в итоге перетянул одеяло истории целиком на себя. История, прямо скажем, не слишком оригинальная: два брата, один получает всё лавры, второй — признание с задержкой лет в сто.

Начнём с «Профессора Унрата» — потому что именно отсюда всё началось. 1905 год. Вышел роман о школьном учителе по фамилии Раат, которого ученики прозвали «Унрат» — по-немецки что-то вроде «нечистоть». Педант, тиран маленького масштаба, человек, выстроивший всю свою жизнь из запретов и правил. И вот этот господин влюбляется в кабаретную певичку Лолу — и летит в пропасть с каким-то маниакальным удовольствием. Манн написал не просто историю о падении одного занудного учителя. Он написал про систему, которая коверкает людей изнутри — и про то, как покалеченные люди мстят всему вокруг.

Книга имела успех. Умеренный. Потом пришёл 1930 год, и режиссёр Йозеф фон Штернберг снял по ней фильм «Голубой ангел». Марлен Дитрих. Вот тут грянуло. Дитрих в роли Лолы стала иконой эпохи — и про книгу Манна все в общем-то забыли. Первоисточник остался на полке, а певичка в кружевных чулках вышла на мировую сцену. Типичная история: автор создаёт, чужая красота забирает славу.

Но «Профессор Унрат» — это цветочки.

«Верноподданный» — вот где Манн выдал по-настоящему. Роман написан в 1914-м (отдельные главы — и того раньше), опубликован в 1918-м, когда Германская империя уже догорала. Главный герой — Дидерих Хеслинг, образцовый немецкий обыватель эпохи Вильгельма II. Толстоватый, трусливый, раболепный перед теми, кто выше, — и беспощадный к тем, кто ниже. Он обожает власть, боится её, мечтает стать её частью. Он доносит, интригует, прогибается — и искренне считает себя настоящим немцем, гордостью нации. В голове у него всё сходится: порядок, дисциплина, кайзер, отечество.

Манн написал портрет целого социального типа. Не злодея — обывателя. Вот в чём штука: Хеслинг не монстр. Он просто очень послушный человек, который готов на что угодно ради статуса и одобрения сверху. И таких хеслингов вокруг него — целый город. Целая страна. Манн закончил роман в 1914-м; в 1933-м к власти пришёл Гитлер, и миллионы хеслингов проголосовали за него с нескрываемым восторгом. Совпадение? Нет, конечно нет.

Когда нацисты захватили власть, Генрих Манн уже был в эмиграции — успел уехать буквально за несколько недель до того, как за ним бы пришли. Томас колебался, взвешивал, думал — Генрих не колебался. Его антифашистская позиция была публичной и громкой задолго до 1933-го. В том же году его имя в первых рядах оказалось в списке лишённых гражданства. Книги жгли на площадях. Его книги — конкретно.

Франция. Потом — когда Гитлер дошёл и туда — бегство через Пиренеи пешком, ночью, в компании Лиона Фейхтвангера и нескольких других эмигрантов. Семидесятилетний человек перебирался через горы в темноте. Это не метафора. Это было буквально так.

Лос-Анджелес. Голливуд. Немецкая эмиграция, осевшая в Калифорнии: Брехт, Адорно, Фейхтвангер — и где-то среди них Генрих Манн, пишущий в стол. По-немецки. Для читателей, которым негде читать. Деньги кончались; брат Томас иногда помогал — что само по себе неловко, когда тебе за семьдесят и ты старший в семье.

Умер Генрих Манн в марте 1950-го в Санта-Монике — за несколько недель до отъезда в ГДР. Его звали туда возглавить Академию искусств, и он согласился. Не успел. Билет на пароход так и остался лежать где-то в ящике стола.

Вот вам и парадокс. Человек, который точнее всех описал механизм немецкого самоуничижения, умер в американской эмиграции, так и не вернувшись. Его главная книга до сих пор читается как диагноз — только не для одних немцев. Тип Хеслинга интернационален; послушный, завистливый, жаждущий одобрения начальства человек, который ради принадлежности к системе готов на что угодно, — он есть везде. Он и сейчас есть. Просто зовут его по-другому.

«Верноподданный» — книга, которую стоит читать не как исторический документ, а как зеркало. Неприятное зеркало, надо сказать. То, в котором не хочется задерживаться — но оторваться трудно.

155 лет. Неплохой повод перечитать «Верноподданного» — и посчитать, много ли Хеслингов знакомо вам лично.