Лента контента

Их было двое братьев из Любека — и оба стали великими. Одному досталась Нобелевская премия, мировая слава и памятник в центре немецкой культуры. Другому — репутация пророка, которого не слушали, эмиграция во французской провинции, а потом голливудская нищета. 27 марта исполняется 155 лет Генриху Манну. Не Томасу. Да, именно — есть ещё один.

Стоп. Прежде чем вы закроете эту вкладку, думая, что это очередная музейная лекция о немецком писателе — подождите минуту. Генрих Манн написал роман, который точнее всего описывает, как нормальный человек превращается в верного слугу авторитарной власти. Не орущего фанатика — а именно нормального, приличного, респектабельного. В 1914 году. Потом пришёл Гитлер, и все ахнули: как это вообще возможно? А книга лежала на полке.

Родился он 27 марта 1871 года в Любеке — в той самой семье Маннов, которую его брат Томас потом потрошил в «Будденброках». Отец — зерноторговец и сенатор. Мать — из бразильских немцев, с португальской кровью. Семья буржуазная, приличная, с претензиями. Генрих с детства читал запоем — французов прежде всего. Флобер, Золя, Стендаль. Не Гёте, заметьте — именно французов. Это важно: всю жизнь он смотрел на Германию немного снаружи, как наблюдатель из другой оптики, у которого нет сентиментальных иллюзий насчёт родины.

Первые романы — ну, скажем честно, проходные. Несколько попыток в стиле fin de siècle, декадентских и манерных. Молодой Генрих примерял разные маски. Но в 1905 году что-то щёлкнуло.

«Профессор Унрат». Роман о школьном учителе по прозвищу Мусор (Unrat — по-немецки именно это), который в зрелом возрасте безумно влюбляется в кабаретную певицу Лолу — и рушит свою жизнь. Казалось бы, история об одержимости, провинциальная мелодрама. Но Манн видел в ней нечто иное: как моральный авторитет, построенный на подавлении и страхе, в один момент оборачивается своей полной противоположностью. Как человек, привыкший учить других жить правильно, сам теряет рассудок от первого же живого чувства. В груди что-то дёрнулось — и всё, нет больше никакого профессора, есть просто влюблённый дурак.

Широкая слава пришла к роману не сразу — и, если честно, не благодаря самому роману. В 1930 году режиссёр Йозеф фон Штернберг снял по нему «Голубого ангела». Марлен Дитрих в роли Лолы пела «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», и весь зал плавился. Эмиль Яннингс в роли унижающегося профессора получил ещё до этого фильма первый «Оскар» в истории. Дитрих уехала в Голливуд и стала легендой. Про Манна в рецензиях писали вскользь. Типичная история.

Но «Верноподданный» — вот это совсем другое дело. «Der Untertan». Манн писал его с 1906 по 1914 год, публикации пришлось ждать ещё несколько лет — война, цензура, неудобное время. Роман вышел полностью в 1918-м. Главный герой — Дидерих Хесслинг, сын фабриканта. Трус, приспособленец, мелкая душонка. Он обожает кайзера, ненавидит всех слабее себя и пресмыкается перед всеми сильнее. Классический тип; их полно в любой эпохе.

Манн не писал карикатуру. Он писал диагноз — это принципиально разные вещи. Дидерих не злодей и не идиот; он среднестатистический немец вильгельмовской эпохи, который хочет одного: принадлежать. Принадлежать чему-то большому, мощному, официально одобренному. И за право принадлежать он готов на всё: отречься, донести, унизить. В детстве его бьёт отец — и он учится любить тех, кто бьёт. Потом эту схему переносит на общество. Механизм простой, как отвёртка. И такой же универсальный.

Через пятнадцать лет после выхода «Верноподданного» Гитлер стал рейхсканцлером. Те, кто читал Манна, должны были узнать в нацистском электорате тысячи дидерихов хесслингов — обычных, напуганных, жаждущих принадлежности людей. Но мало кто читал. Или читали — и не додумали. Люди вообще предпочитают не узнавать себя в зеркале; это такое маленькое человеческое удовольствие.

Генрих Манн ненавидел нацистов открыто и громко — ещё до прихода Гитлера к власти. Это требовало некоторого мужества, учитывая, что брат Томас долго хранил осторожную аполитичность. Братья ссорились по этому поводу жёстко — и помирились уже в эмиграции. В феврале 1933-го, через несколько дней после поджога Рейхстага, Генрих бежал через Пиренеи. Пешком. Ему было 62 года. В рюкзаке — рукописи.

Потом была Франция. Потом падение Парижа, бегство на юг, в Марсель. Вместе с Томасом и несколькими другими беженцами Генрих через Испанию добрался до Нью-Йорка, потом — до Лос-Анджелеса. Голливуд. Калифорнийское солнце. И полная безвестность: студии не знали, что с ним делать, по-английски он почти не говорил, деньги кончались. Томас получил Нобелевскую премию в 1929-м и жил сносно. Генрих перебивался. Минут пять разницы — или пять лет — между ними казалась несущественной. А оказалась пропастью.

Он умер в марте 1950 года в Санта-Монике — буквально накануне отъезда в ГДР, где его ждало почётное место президента Академии искусств. Восточные немцы ценили его как антифашиста и беспощадного сатирика. Путёвку в Берлин выписали. Смерть расписания не уважает.

И вот он лежит в тени брата. Томас — монумент немецкой литературы, Нобель, «Волшебная гора», «Доктор Фаустус», культурное наследие человечества. Генрих — автор книги про Марлен Дитрих и ещё одной — про покорного немца. Несправедливо? Может. Но литература — не олимпиада. Бронзу не выдают за правоту.

Зато «Верноподданного» стоит перечитать. Особенно сейчас, когда вопрос о том, как нормальный человек становится слугой системы, снова звучит не абстрактно. Манн не давал ответов — он задавал вопрос. Очень неудобный, очень точный. Дидерих Хесслинг не сидит в учебниках истории. Он сидит где-то рядом. Может, напротив. Может — в зеркале.

Март 1950-го. Санта-Моника, Калифорния. Старик лежит в гостиничном номере, а рядом — аккуратно собранные чемоданы. Через несколько дней должен был отплыть корабль: Берлин, торжественная встреча, президентство в Академии художеств молодой Германской Демократической Республики. Всё было готово. Генрих Манн умер, не добравшись до порта.

Судьба пошутила жёстко. Всю жизнь он воевал с немецким государством — пером, публичными речами, самим фактом своего существования. А государство под конец само позвало его обратно. С почестями. Не успел.

Принято считать, что великий Манн — это Томас. Нобелевский лауреат, «Будденброки», «Волшебная гора», весь этот тяжёлый немецкий гений в твёрдом переплёте. Старший брат Генрих при этом всю жизнь маячил где-то на периферии читательского внимания — мол, тоже Манн, тоже пишет, и даже неплохо, но не тот. Несправедливость чисто семейного масштаба.

Братья, кстати, лет десять не разговаривали — Первая мировая, несовместимые взгляды на войну. Томас написал объёмный трактат в защиту немецкого военного духа. Генрих — категорически нет: опубликовал эссе про Золя как образец гражданской смелости, прозрачно намекая: писатель не имеет права молчать, когда страна сходит с ума. Поссорились публично, по-немецки основательно. В итоге Генрих оказался прав. Снова — как это у него водилось.

Профессор Унрат.

Роман 1905 года про немолодого школьного учителя-тирана по прозвищу Унрат — что означает приблизительно «дрянь» или «мусор», если говорить честно, — который влюбляется в кабаретную певичку Лолу и методично, с немецкой педантичностью, разрушает собственную жизнь. В 1930-м Йозеф фон Штернберг снял «Голубой ангел» с Марлен Дитрих в роли Лолы — фильм стал легендой, и роман вместе с ним. Манн, говорят, морщился: слишком много Дитрих, слишком мало Манна. Но кто его теперь спросит. Именно эта экранизация сделала книгу бессмертной; без неё «Унрат» был бы одним из многих немецких романов начала века — хорошим, но не знаменитым. Такой вот парадокс.

Что в «Профессоре Унрате» по-настоящему жуткое — это обыденность. Унрат не злодей с программой. Он просто учитель, которого боятся; ему этого достаточно. Власть над слабыми не нуждается в идеологии — она самовоспроизводится, перетекает из поколения в поколение. Маленькие «унраты» существуют в каждой школе, каждом ведомстве, каждой конторе. Манн написал про это в 1905 году. Не устарело ни на час.

Но главный его роман — совсем другой.

«Верноподданный» — написан до Первой мировой, опубликован в 1918-м. Главный герой Дидерих Хесслинг — немецкий обыватель и карьерист в полный рост. Слабак, который боготворит силу. Трус, который обожает маршировать в строю. Приспособленец, который искренне считает себя патриотом — и в этой искренности вся жуть. Когда в мае 1933 года нацисты устроили публичное сожжение книг и в костёр полетели произведения Генриха Манна, они, по сути, жгли зеркало. А в зеркале было их собственное лицо.

Манна в тот момент в Германии уже не было — уехал в феврале, за несколько дней до прихода Гитлера к власти. Сначала Ницца, спокойная французская жизнь с видом на море. Потом — когда французы подписали капитуляцию — бегство через Пиренеи пешком. В почти семьдесят лет. Через горы. Это не метафора эмиграции; это буквально горы. Испания, Лиссабон, Атлантика.

Голливуд его не ждал. Голливуд редко ждёт немецких интеллектуалов под семьдесят с нулём на счёте и великим именем. У Манна была репутация, но не голливудского формата. В Лос-Анджелесе осел и брат Томас, тоже в эмиграции — ирония истории, которую не придумаешь нарочно: бежали от Германии и оказались в нескольких километрах друг от друга в Калифорнии. Помирились ещё в тридцатые, помогали как могли. Деньги заканчивались. Генрих писал — эссе, романы, публичные обращения; американские газеты публиковали. Американцы кивали и продолжали воспринимать Европу как что-то, происходящее в параллельном измерении.

В 1949 году пришло предложение из Берлина: ГДР давала гражданство и президентство в Академии художеств. Первый внятный луч в затяжных эмигрантских сумерках. Чемоданы были собраны. Март 1950-го — и круг замкнулся там, откуда начали.

Что нам с этим делать сегодня?

Читать. Серьёзно. «Верноподданный» — не исторический роман про кайзеровскую Германию. Это инструкция по распознаванию Дидерихов в реальном времени. Хесслинг живёт в каждом обществе, где конформизм выгоден, а самостоятельное мышление опасно. Меняется мундир — не меняется механизм. Манн писал не про нацизм; он писал про почву, из которой тот вырастает. Тонкая разница, но принципиальная.

76 лет прошло. Чемоданы в санта-моникском номере так и не разобрали при хозяине. Книги, которые жгли, переиздаются. Дидерих Хесслинг всё марширует — в разных мундирах, с разными лозунгами, но с неизменным выражением лица: преданность системе как высшая добродетель. И Манн смотрит с обложки собственных книг с видом человека, которому очень не хочется говорить «я же предупреждал». Но — предупреждал. И это важнее любого нобелевского медальона.