Лента контента

Подражание стилю Евгения Евтушенко — поэма о случайном попутчике в плацкартном вагоне, о слове «далеко», о мальчике на перроне и о России, которая всегда длиннее любого поезда.

В плацкарте — душно. Полка третья. Та,
где потолок зубами можно трогать.
Белье казенное. Жара.
И снизу кто-то, коротко: — Далеко.

Мужик. Лицо помятое — не сном,
а жизнью: так мнут газету — прочитали — бросили.
Глаза — не злые. Просто — смотрят. В нем
ни злости нет, ни жалости — ни просьбы —

ничего. Подстаканник. Чай. Молчок.
За окнами — Россия. Длинный вдох:
березы, будки, бабы, переезд, шлагбаум,
собака лает вслед. И — длинный выдох.

И мальчик. На платформе. Машет.

Я сто раз проехал — и сто раз
какой-то мальчик машет с полустанка
поезду. Зачем? — Не знаю. Глаз
не оторвешь. Он машет — спозаранку,

наверно, — и до вечера, — пока
последний поезд не пройдет. А может —
и ночью машет. В темноте. Рука
поднята — как флажок. И это гложет —

зачем-то — необъяснимо.

Мужик достал яйцо. Вареное. Газету
«Труд» постелил под скорлупу.
И чистил — и читал — одновременно.
И скорлупа ложилась поутру

еще свежим — на передовицу, на портреты
каких-то съездов, на чей-то юбилей, —
и я подумал: вот она — страна.
Яйцо на «Труде». Скорлупа — на лицах. И — сильней

любых речей — вот это вот молчание
двух мужиков в плацкартном — на
колесах — государстве.

— Все далеко, — сказал он вдруг, — все — далеко.
Никто не едет — близко. Замечал?

И — правда. Кто из нас — когда-нибудь — недалеко?
Мы все — попутчики. И поезд — длинный. И вокзал

всегда кончается платформой — с мальчиком.
Маши, маши, — мы едем — далеко —
и все — далеко — все — далеко —

и мальчик — машет — машет — машет — машет.

Шкатулка

Мне принесли шкатулку — с чердака,
из дома бабки, проданного в среду.
Она молчала. Пахла нафталином,
сухой геранью и чужой рукой,
давно истлевшей. Я подняла крышку.

Внутри — камея. Профиль. Не мой.
Кто эта женщина с тяжелым подбородком
и жилкой на виске — такой живой,
хотя хозяйка — тридцать лет в земле?

Булавка. Обрывок кружева. Тесьма.
И — на самом дне, свернутый вчетверо —
листок: «Сережа, не приходи в среду».
Среда прошла. Давно. И все среды.

Я стала думать: что за Сереженька,
зачем — в среду, — и что бы было, если
он все-таки пришел. А если нет —
какая жизнь случилась? Чьи обои

смотрели на нее, пока она
писала карандашиком, по-детски,
неровным почерком — как будто руки
дрожали. Или попросту — мороз.

Закрыла шкатулку. Снесла обратно.
На чердаке — пыль, балки, паутина,
и голубь в щели — теплый, как ладонь,
которую никто не звал, — но вот.

Внизу — октябрь, и чай, и жизнь моя:
негромкая, привычная, живая.
А шкатулка — наверху. Молчит.
И Сереженька — не придет в среду.

Уже не придет. Никуда. Никогда.
А записка — ждет.

Камни Киммерии

Камни не помнят нас. Это мы — приписываем камням
нашу тоску по вечности, наш торопливый страх.
Базальт молчит. Но мы молчать не в силах,
и потому — заговариваем прах.

Полдень.
Июль.
Коктебель.

Холмы — оранжевые, точно обожженные в горне,
и глина лопается по краям оврагов,
как кожа на ладонях старика.
Кара-Даг оскалился — не зло, не добродушно — никак.
Ему все равно. И это — нестерпимо.

Море сегодня — оловянное. Тяжелое. Без блеска.
Натянутая кожа барабана,
по которому никто не бьет.
Ни ветра. Ни волны. Лишь ленивый, хриплый вздох
у кромки, где песчаник — мокрый, темный —
подставляет горло пене.

Я сел на выступ. Обжигает.
Рыжая глина — как охра на палитре,
что засохла в мастерской, забытая с весны.
И — не думал. Нет. Не думал. Пребывал,
как пребывает камень, ящерица, зной.

Здесь Одиссей, быть может, правил к берегу —
да нет, не здесь, здесь мелко, — но какая разница:
мы все равно не знаем, мы — гадаем,
мы — населяем бухты мифами, как моллюсками.
Здесь тавры жгли огни. Для жертвы. Для луны.
Здесь генуэзец ставил башню — и забыл зачем.
И от всего — от жертв, от башен, от триер —
остались камни.

Только камни.

Полынь. Дрожащий воздух. Цикады —
их звон похож на звон в ушах,
когда долго молчишь один
и не с кем перекинуться — ни словом, ни взглядом.

Я мог бы рисовать. Акварель — вот она,
в холщовой сумке, рядом.
Но зачем рисовать то, что и так — есть?
Зачем удваивать молчание?

Вечером — уйду. Тропой вдоль моря,
мимо бухты Тихой, мимо мертвых лоз.
И от меня — что? След? Едва ли.
Не глубже ящеричьего.

Но я — сидел. Дышал. Молчал с горой.
И этого — довольно.
Этого — ничье.

НЕ УХОДИ

Не уходи. Побудь еще. Постой.
Я ничего не стану говорить.
Я просто постою рядом с тобой.
И помолчу. И буду — просто — жить.

Ты ведь не знаешь — нет, откуда знать, —
что это жизнь моя — когда ты здесь.
Мне ничего не нужно объяснять.
Ты — рядом. Ты — живой. Ты — нужен — весь.

А после — уходи. Я не держу.
Я никогда тебя не упрекала.
Я вслед тебе тихонько погляжу.
И дверь прикрою. Как не раз бывало.

А ночью — лягу. Лампу погашу.
И стану слушать — как часы стучат.
Потом — под утро — тихо — задышу.
И буду ждать. Как ждут назад солдат.

А если — нет? А если — не придешь?
Тогда — я замолчу. Я стану — тенью.
Ты даже не заметишь. Не поймешь.
Я просто растворюсь в одном мгновенье.

Не уходи. Хотя — нет. Уходи.
Я справлюсь. Выдержу. Конечно. Да.
Ты только — больше — не приходи.

А то ведь я —
опять —
начну —
ждать.

Часы в пустой гостиной

Часы идут. Кому — не знаю.
Никто не ждёт, никто не спит.
А маятник — туда-сюда — качает
всю пустоту, что в доме стоит.

На скатерти — кольцо от чашки.
Ещё горячее. Ещё вчерашнее.
И штора — вздох; и тень — замашки
какой-то жизни, настоящее

которой было — да, наверно,
вот здесь, у этого окна.
Кто пил? Ушёл? И дверь — неверно
прикрыта. Щель. И тишина.

Я слышу, как скрипит паркетный
квадрат — четвёртый от стены.
Там половица — многолетний
свидетель чьей-то тишины.

А может — нет. Не тишины — а скуки,
такой, что ногти в кресло — вжать.
Часы идут. И чьи-то руки
забыли стрелку переставлять.

Они отстали. На двенадцать
минут. Или на целый год.
Кто разберёт? Мне — не добраться
до смысла; маятник — идёт.

И в этом ходе — монотонном,
как капля в жестяной таз, —
есть что-то страшно отдалённо
похожее на нас.

На нас — когда мы рядом сели
и не сказали ничего.
И чай остыл. И еле-еле
коснулись — пальца одного.

Часы идут. Гостиная пустая.
Но воздух — густ, как мёд в стекле.
И я стою, и я не знаю,
чей это дом. И на столе —

письмо. Без адреса. Раскрыто.
Но текст — размыт. Читать — не смочь.
Лишь подпись: что-то позабытое.
И в окнах — длинная, как нить, — ночь.

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Я написала — и порвала.
Нет — не порвала: сожгла.
Нет — и не сожгла: а — в коробку
сунула — где нитка, игла,

пуговица (перламутровая,
от пальто — помнишь? — зимнего,
того, в котором — по Арбату —
мы шли), — и вот — среди незримого

хлама — четыре строчки. Все.
О тебе? Нет — не о тебе: о нас.
Нет — и не о нас — а о том,
как свет в абажуре — дрогнул — и погас.

Как ты — шел. Не ко мне. Мимо.
Мимо окон — мимо лет.
Подошвами по подошвам — неумолимо —
дней. (Ответа — нет.)

Не пошлю. Куда — посылать?
Адрес — ветер. Имя — прочерк.
Город — весь. Весь — наугад. Вспять
не идет — ни время, ни — почерк.

Тот — который ты узнал бы.
Крупный. В нажим. Весь — вразлет.
Даже через сто разлук — и жалоб.
Даже через — мертвый — лед.

Я — не плачу. (Плач — не мой масштаб.)
Мой масштаб — пожар. Кремень. — Странно:
от четырех строчек — целый штаб
мыслей — поднят. Рвано. Рано.

Коробку — на шкаф.
Иголку — в ткань.
Живем. Шьем.
Ни «прощай» — ни «встань».

Но если — когда-нибудь — кто-нибудь —
чужой — откроет коробку —
и вынет, из-под ниток, — суть:
четыре строчки — (горьких, робких —

нет, не робких: яростных, — в крик, — в бой —)
пусть знает:
я — писала. Все. Тебе. Одному.
Одному — из всех. Одному — собой.

...А письмо — живет.
Само собой. Без штемпеля. Без дат.
Ненаписанное — и посланное —
в ту темноту — откуда не шлют — назад.

ЗЕРКАЛА

Все зеркала — заврала́.
Нет, серьезно — завра-ла́.
В них — не вы.
В них — амальгама
вашей памяти о том,
кем хотели стать — вчера.

Парикмахерская. Сретенка. Вторник.
Зеркало — напротив зеркала.
Коридор из моих затылков
уходит в бесконечность —
как тоннель метро без поезда.

Мой тридцатый затылок — уже не мой.
Он — чей-то.
Того, кто сидел здесь до революции
и тоже — глядел,
и тоже — не узнавал,
и тоже просил:
«Покороче. Виски — покороче.»

Зеркала — рентгены наоборот!
Рентген — это нутро.
Зеркало — только кожа. Маска.
Только то, что вы готовы предъявить.

А мне — не маску! Мне — насквозь!
Чтоб в зеркале — не скулы, не зрачки —
а сердце! Чтобы видно:
вот здесь — болело,
здесь — зажило, рубец,
а здесь — уже не заживет. Никогда.

ЗеркалА́! ЗавралА́!

...В каждом зеркале остается
тот, кто смотрел последним.
Тонким слоем. Как пыль.
Как конденсат.
Как чье-то «а-а-а...» —
выдохнутое на стекло автобуса
в ноябре — на Таганке —
в шесть утра —
когда город еще не проснулся,
а ты — еще не уснул.

Однажды зеркало — устанет.
Устанет врать в вашу пользу.
И покажет — все.

Вы — отшатнетесь.
Оно — отшатнется.

И будете стоять — два чужака —
два испуганных незнакомца —
друг напротив друга.

А за спиной — коридор из затылков,
уходящий в тысяча девятьсот
бог-знает-какой год.

И тишина.
И ножницы — вжик-вжик.
И чей-то голос:
«Покороче... Виски — покороче...»

Новое стихотворение в традиции «Кипарисового ларца» — вещь как зеркало внутреннего мира, молчание предмета как метафора существования. Часы, с которых сняли стрелки, — что они показывают?

Часы без стрелок. Циферблат в пыли.
Двенадцать цифр — как двенадцать лиц
Забытых. Мы их, кажется, сожгли? —
Нет — потеряли, — вместе с тенью птиц,

Мелькнувших в октябре. А может — нет:
А может — стрелки сами отошли,
Устав показывать на каждый свет
И каждый мрак — с обочины земли.

Часы стоят. И в комнате — покой
Последний: — тот, когда уже не ждешь.
И чайник жестяной. И край кривой
Газеты. И не холод — и не дрожь —

А просто — тишина. Как та река
Зимою, что не встала, — нет, — она
Течет, но подо льдом — и глубока —
Лишь сверху — не видна и не слышна.

А стрелки? — Бог их знает. Тишина.
Двенадцать цифр. И пыль. И полутьма.
Я слушаю. И вот — как будто дна
Коснулось что-то: тихо — и — сама —

Минута. Настоящая. Одна.

От Анненского — это движение: от предмета к бездне. Часы без стрелок — не сломаны; они освобождены. Именно в молчании мертвого механизма рождается настоящая минута — не та, что отсчитывают стрелки, а та, что ощущается как касание дна.

ПОСЛЕ НЕЗНАКОМКИ

Она ушла. Стакан — не допит.
На скатерти — кольцо от дна.
И ресторанный мелкий ропот
качает — тяжко — как волна.

Ушла — и стало все обычным:
селедка, уксус, желтый чад.
И чей-то голос, безразличный,
бубнит про чей-то мертвый сад.

Я помню шелк. Я помню — что-то
еще. Но ускользает — вот —
как ускользает тень от шепота,
когда фонарь за тучу уйдет.

Нет — не за тучу. Гаснет просто.
Как гаснет все, чему — черед.
Официант (лицо — как тесто)
несет графин. И ночь идет.

Идет по улицам немытым,
по лужам, фонарям, мостам.
И я бреду — по следу стертому.
Но — верный. Верный тем следам,

которых нет. Которых не было.
Которые я сам придумал.
Но — помню: пахло чем-то — небом?
И шелком. И — туманом.

Не знаю, как назвать. Бывает —
слово есть, а рот — не тот.
Вино давно уже не греет.
Подсвечник оплывает, течет.

И каждый вечер, в час неведомый
(какой? назначенный? кому?),
я прихожу. Сажусь последним.
И жду. Один. В табачном дыму.

Она не явится. Я знаю.
Как знает тот, кто пьян давно:
наверняка. Бесповоротно.
Но стул — напротив. И — вино.

Пусть пуст стакан. Пусть скрипка фальшит.
Пусть мокрый снег идет — косой.
Я все равно — я знаю — дальше
стоит тот берег. И — покой.

И та — далекая — сквозная —
(не женщина, а — свет, а — дрожь) —
дышала здесь. Я это знаю.
А ты — не веришь? Ну и что ж.

На дачу — господи! — опять
везут баулы, самовары,
корзины, ведра, тюль, гитары...
Жена командует: «Снимать
вон ту — с балконом! Два рубля?
Нет, дорого. А с клопами — дешевле?
Берем!» — Ну что ж. Моя земля.
Вернее — нет. Но жить тут — лето целое.

Хозяйка — хитрая — в платке —
кивает, крестится, вздыхает:
«Клопов немного... Но какой
уклад дачный обойдется без клопов?»
Резонно. Не поспоришь.

Сосед — статейный человек —
здоровается через забор.
Пишет в газету о пользе ягод.
Малину ворует. Каждый вечер.
Я видел. Но молчу. Зачем?
Пускай. Все равно — кислая.

А дети — боже мой — орут.
Качели скрипнули — и набок.
«Сережа, дай сестре лопату!»
«Не дам!» — И вот полсада в плаче,
в песке, в варенье, в катастрофе.

Я — на крыльце. С газетой. С мухой.
Муха — жирная — кружит
над абрикосовым вареньем.
Я тоже кружу. Внутри. Бесшумно.

К вечеру выяснится: крыша
течет. В подвале — лужа. Мышь
сожрала свечи. Дождь — как из ведра.
И дачная идиллия — ну да —
окажется идиллией для мух.

...К осени сбежим обратно.
В Петербург. В контору. В дым.
И будем врать знакомым: «Чудно
жилось на даче! Рай! Покой!»

Вранье. Конечно, вранье.
Но врать — единственное, что
выходит у нас — безупречно.