Каперна: год после Ассоли
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Алые паруса» автора Александр Степанович Грин. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Грэй так поднял ее, что она поняла, чего он хочет, и, обняв за шею, прижалась к капитану. Когда на другой день стало светать, корабль был далеко от Каперны. Часть экипажа как уснула, так и осталась лежать на палубе, побороная вином Грэя; держались на ногах лишь рулевой да вахтенный, да сидевший на корме с грифом виолончели у подбородка задумчивый и хмельной Циммер. Он сидел, тихо водил смычком, заставляя струны говорить волшебным, неземным голосом, и думал о счастье...
Продолжение
Прошел год — а может быть, и не год, потому что в Каперне время мерили не календарем, а уловом, и не уловом даже, а тем, сколько раз Меннерс-младший сплюнул в сторону моря. Сплевывал он часто. И каждый раз промахивался — ветер был не тот, чтобы плевок долетал до воды.
Лонгрен сидел на пороге. Он постарел. Не от лет — от тишины.
В доме было пусто, и эта пустота имела свой собственный голос: она поскрипывала половицей у окна, шуршала забытым на полке клубком ниток, иногда — ближе к вечеру — начинала пахнуть Ассолью, ее волосами, в которых всегда был запах сосновой смолы и моря, и тогда Лонгрен вставал, выходил во двор и долго смотрел туда, куда уходят корабли.
Корабли не приходили.
Каперна жила своей жизнью, мутной, как ил под мостками. Меннерс-младший, тот самый, что плевал, открыл вместо отцовского трактира — лавку. В лавке торговал гвоздями, керосином, соленой рыбой и слухами. Слухи шли по три копейки за штуку, и брали их охотно. Главный слух, ходивший по Каперне уже двенадцатый месяц, был такой: что никаких алых парусов не было. Что был фокус. Заезжий господин, говорили, поспорил с кем-то в Лиссе — и устроил спектакль. А девчонку — увез. И теперь, говорили, держит ее взаперти, как птицу в клетке, и она плачет ночами и просит обратно — в Каперну, к отцу.
Лонгрен слухов не слышал. Он давно уже ни с кем не разговаривал — ни словом, ни взглядом. И когда Хин Меннерс, проходя мимо, нарочно громко сказал кому-то: «А она-то, говорят, уже померла там, у него, в Лиссе», — Лонгрен только медленно повернул голову, посмотрел на Хина так, будто тот был не человек, а пустое место, и пошел дальше.
Хин сплюнул. Ветер сдул плевок ему же на сапог.
— Тьфу, черт, — сказал Хин. — И тут не везет.
А потом случилось вот что.
В один из тех серых дней, когда небо висит низко, как мокрая простыня, на дороге, ведущей от Лисса, показалась повозка. Запряженная костлявой гнедой лошадью. Правил повозкой мальчишка лет двенадцати, в матросской куртке не по росту, и рядом с ним сидел человек в плаще — серый, неприметный, с лицом, какое забываешь сразу.
Повозка остановилась у дома Лонгрена.
Человек в плаще слез. Постучал. Лонгрен открыл — и долго смотрел на гостя, ничего не понимая.
— Я от капитана Грэя, — сказал человек. Голос у него был сухой, деловой. — Меня зовут Атвуд. Я был старшим помощником на «Секрете». Теперь — у вас поручение.
— Поручение, — повторил Лонгрен. Не вопросом — эхом.
— Письмо. И… вот это.
Атвуд протянул сверток. Лонгрен принял его машинально. Сверток был тяжелый — что-то завернутое в холстину, перевязанное бечевкой. И письмо. Сложенный вчетверо листок, запечатанный воском.
— Прочтете? — спросил Атвуд.
— Прочту, — сказал Лонгрен. — Потом.
— Я подожду.
— Нет.
Это «нет» он сказал тихо, но так, что Атвуд кивнул и не стал настаивать. Он только добавил:
— Капитан велел передать на словах: все хорошо. Слышите? Все — хорошо.
Лонгрен ничего не ответил.
Когда повозка скрылась за поворотом, он вошел в дом, сел на лавку у окна и долго держал письмо в руке, не распечатывая. Свет был тусклый, серый. На полке тикали часы, которые он не заводил уже полгода — а они тикали. Странно.
Он распечатал.
Почерк был не Ассолин. Размашистый, твердый — Грэев. «Господин Лонгрен, — писал капитан, — я не пишу вам раньше потому, что боюсь слов больше, чем когда-либо боялся шторма. Слова — лживая снасть. Но вот вам факты: ваша дочь жива, здорова и счастлива настолько, насколько может быть счастлив человек, у которого еще жив отец, к которому он не едет. Она не едет потому, что я ее не пускаю. Не пускаю потому, что она ждет ребенка, и я не хочу, чтобы дорога в Каперну стала ей последней дорогой. Когда минует срок — мы приедем. Все трое. Я даю вам слово моряка и слово человека: вы увидите ее еще до того, как зацветет шиповник у вашего забора.
А пока — примите от нас подарок. Маленький, но честный. Артур Грэй».
Лонгрен сидел.
Он сидел долго.
Потом развязал бечевку, развернул холстину — и увидел трубку. Старую, обкуренную, с серебряным колечком на чубуке. Это была его собственная трубка. Та самая, которую он подарил Ассоли когда-то — давно, в детстве, — чтобы она хранила ее для него, пока он в плаваниях. Ассоль хранила. А теперь — вернула. Через моря, через Лисс, через мальчишку в куртке не по росту.
В трубке лежал засушенный цветок. Желтый, маленький, какой растет у них на дюнах.
Лонгрен поднес цветок к лицу.
Он пах сосновой смолой и морем.
И тогда — впервые за год — старый матрос заплакал. Не громко, не навзрыд — слезы шли сами, как идет дождь, без причины и без спросу, просто потому, что небо больше не может их держать.
За окном начинался дождь.
А в Каперне Хин Меннерс, увидев в тот вечер свет в окне Лонгрена — теплый, желтый, ровный свет, какого здесь не видели давно, — снова сплюнул в сторону моря. И опять промахнулся.
Ветер с моря пахнул шиповником, хотя до шиповника было еще далеко.
Загрузка комментариев...