Станционный смотритель: Двадцать лет спустя

Я вновь проезжал через ту самую станцию. Двадцать лет минуло с тех пор, как узнал я горестную историю Самсона Вырина и дочери его Дуни. Сердце моё невольно сжалось, когда знакомый поворот дороги открыл мне вид на почтовый двор.

Станция переменилась. Новый дом, крытый железом, заменил прежнюю избу. Свежая краска блестела на ставнях, и цветы украшали окна — всё говорило о достатке и заботливой руке.

Я вошёл в горницу. За столом сидел новый смотритель — человек средних лет, с окладистой бородой и спокойным взглядом серых глаз. Он встал при моём появлении и поклонился.

— Лошадей, сударь?

— Да, любезный. Да скажи мне, давно ли ты здесь служишь?

— Осьмнадцатый год пошёл, — отвечал он. — С тех пор как прежний смотритель, Самсон Вырин, помер, я и заступил.

— А что могила его? Цела ли?

Смотритель посмотрел на меня с любопытством.

— Цела, сударь. Да не просто цела — ухожена. Каждый год барыня приезжает, цветы сажает, молебен заказывает. Всю округу кормит в тот день.

— Барыня? — переспросил я. — Какая барыня?

— А дочка его, Авдотья Самсоновна. Только она теперь не Авдотья, а Евдокия, и не Вырина, а... Да вы, верно, слыхали? Графиня она теперь. Муж её, ротмистр Минский, в графское достоинство возведён был за заслуги. Вот уж пятнадцать лет как.

Я слушал с изумлением. Та самая Дуня, которую гусар увёз обманом! Та самая, из-за которой бедный Самсон Вырин спился с горя!

— А скажи, любезный, — спросил я, — счастлива ли она, барыня эта?

Смотритель задумался.

— Кто ж знает, сударь, что у барынь на сердце? Только скажу вам: добрее её нет человека во всей губернии. Больницу построила для бедных, школу для крестьянских детей открыла. А уж сколько она вдовам да сиротам помогает — и сосчитать нельзя.

Он помолчал и добавил:

— Говорят, это она от угрызений совести так делает. Будто казнит себя за смерть отца. Только вот что я вам скажу, сударь: коли бы все от угрызений совести столько добра делали, то и рай бы на земле настал.

Я попросил показать мне дорогу на кладбище. Смотритель сам вызвался проводить меня, благо лошади мои ещё не были готовы.

Мы шли по знакомой тропинке, и я узнавал места, виденные мною столько лет назад. Вот роща, где я когда-то гулял в ожидании лошадей. Вот речка, обмелевшая от времени. А вот и кладбище — то самое, где нашёл свой последний приют станционный смотритель.

Могила Вырина выделялась среди других. Чугунная ограда, мраморный крест, свежие цветы. На камне высечена была надпись: «Здесь покоится раб Божий Самсон Вырин. Прости меня, батюшка. Твоя Дуня».

Я стоял у могилы и думал о странных путях судьбы. Бедный смотритель умер от горя, убеждённый, что дочь его погибла в разврате и нищете. А она — она стала графиней, матерью семейства, благодетельницей целой губернии. Только вот счастье ли это, когда на сердце такой камень?

— Сударь, — раздался за моей спиной незнакомый женский голос. — Вы знали моего отца?

Я обернулся. Передо мной стояла женщина лет сорока, одетая просто, но с тем особым достоинством, которое не купишь ни за какие деньги. Лицо её, ещё красивое, несло следы пережитых страданий. Это была Дуня.

— Сударыня, — отвечал я, снимая шляпу, — я имел честь знать Самсона Вырина. Я проезжал здесь дважды, много лет назад. В первый раз видел вас ещё девочкой, во второй — застал вашего батюшку в великом горе.

Она побледнела.

— Так это вы... тот самый путешественник, который рассказывал... Я читала... в журнале...

Я молчал, не зная, что сказать. Она опустилась на скамью у могилы и закрыла лицо руками.

— Простите меня, сударь, — произнесла она наконец. — Я не должна была... Это минутная слабость. Двадцать лет прошло, а я всё не могу забыть.

— Сударыня, — сказал я мягко, — вам не в чем себя винить. Вы были молоды, вы любили. Разве можно судить сердце?

— Можно, — отвечала она горько. — Можно и должно. Я любила — да. Но я забыла того, кто любил меня больше всех на свете. Забыла отца, который жил только мною. Когда он приезжал в Петербург искать меня... когда он стоял на коленях, умоляя вернуться... я велела его прогнать. Я, его Дуня, его единственная радость!

Она помолчала.

— Муж мой добрый человек. Он меня любит, дети наши здоровы и счастливы. У меня есть всё, чего может желать женщина. Но нет покоя, сударь. Нет и не будет. Каждую ночь я вижу лицо отца — его глаза, полные слёз, его протянутые руки... И слышу его голос: «Дуня, Дуня моя!»

Слёзы потекли по её щекам.

— Я приезжаю сюда каждый год, — продолжала она. — Сижу у его могилы и разговариваю с ним. Рассказываю о внуках, которых он никогда не увидит. Прошу прощения, которое он не может мне дать. И знаете, сударь, что самое страшное?

— Что же?

— То, что он простил бы меня. Он простил бы всё, потому что любил меня безгранично. А я... я этого не стою. Не стоила тогда и не стою теперь.

Мы долго молчали. Ветер шелестел листьями берёз, птицы пели свои вечерние песни. Мир вокруг был прекрасен и равнодушен к человеческому горю.

— Сударыня, — сказал я наконец, — позвольте мне сказать вам одну вещь. Я знаю историю вашу и знаю, сколько добра вы делаете людям. Больницы, школы, помощь бедным — всё это не может вернуть вашего отца, но это может утешить его душу там, где она теперь пребывает. Вы творите добро его именем, и это — лучший памятник, который вы могли ему поставить.

Она подняла на меня глаза, полные слёз и надежды.

— Вы так думаете?

— Я уверен. Ваш отец был простой человек, но сердце его было чисто. Он хотел для вас счастья. Так будьте же счастливы, сударыня. Не мучьте себя прошлым, которое не изменить. Живите настоящим, делайте добро, любите тех, кто рядом. В этом — и только в этом — истинное покаяние.

Она встала и протянула мне руку.

— Благодарю вас, сударь. Не знаю вашего имени, но я буду молиться за вас. Вы дали мне то, чего я искала двадцать лет, — надежду на прощение.

Я поцеловал её руку и откланялся. На обратном пути к станции я думал о том, как переплетаются в жизни радость и горе, любовь и вина, счастье и страдание. И понял я простую истину: нет на свете человека, который не нуждался бы в прощении. Но и нет такого греха, который нельзя было бы искупить любовью и добрыми делами.

Лошади мои были готовы. Я сел в кибитку и тронулся в путь. Станция осталась позади, и с нею — история Самсона Вырина, его дочери Дуни и моя собственная история, маленькая капля в безбрежном море человеческих судеб.

А на кладбище, у мраморного креста, всё ещё сидела женщина в тёмном платье и тихо разговаривала с тем, кто уже не мог её услышать. Или мог? Кто знает тайны человеческих сердец и те незримые нити, что связывают живых и мёртвых?

Солнце садилось за лесом, и длинные тени ложились на землю. День кончался, но история продолжалась — как продолжается всегда, пока живы люди, пока бьются их сердца, пока текут их слёзы.