Лента контента

Осень тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года выдалась в тех местах на удивление мягкой. Старые липы в саду Калитиных — теперь уже не Калитиных, а каких-то новых хозяев, чью фамилию Лаврецкий так и не удосужился запомнить, — роняли последние листья с тем неторопливым достоинством, какое свойственно деревьям, пережившим не одно поколение людских радостей и скорбей.

Фёдор Иванович жил теперь в Васильевском безвыездно. Он постарел — не то чтобы одряхлел, нет, но что-то неуловимо переменилось в его фигуре, в походке, в самом способе держать голову. Как будто некая пружина, прежде толкавшая его навстречу жизни, ослабла и уже не могла распрямиться до конца.

Хозяйство он вёл исправно, даже с некоторым рвением, — впрочем, не из любви к занятию, а скорее из того чувства долга, которое заменяет нам привязанность, когда привязываться становится уже не к чему. Крестьяне его уважали, хотя и находили чудаковатым. «Барин наш смирный, — говорили они промеж себя, — только вот разговаривать не любит». И действительно, Лаврецкий сделался молчалив. Не угрюм — нет, он охотно слушал других, — но сам говорил мало, точно берёг слова для какого-то неведомого, решительного объяснения, которое всё никак не наступало.

Письмо пришло в октябре. Привёз его уездный почтмейстер лично — из каких-то своих соображений, которые Лаврецкий не стал разбирать. Конверт был надписан незнакомым почерком, мелким и аккуратным, с теми характерными нажимами, по которым можно безошибочно узнать руку монастырской воспитанницы.

Лаврецкий вскрыл письмо у окна кабинета. Настоятельница N-ского монастыря — матушка Серафима — писала ему сухо и коротко: сестра Елизавета тяжело больна; болезнь, по мнению доктора, серьёзная; ежели Фёдор Иванович пожелает навестить больную, то пусть поторопится. Далее следовала приписка, очевидно добавленная после колебаний: «Она Вас не звала и не просила писать, но я взяла на себя сей труд по собственному разумению».

Он прочитал письмо дважды. Потом сложил его, положил в карман сюртука — и целый час простоял у окна, глядя на сад, в котором ветер гнал палую листву. О чём он думал? Трудно сказать. Мысли его не складывались в слова; они были скорее как тени облаков, пробегающие по осеннему полю, — ни за одну не ухватишься, но все вместе они создают ощущение чего-то огромного, движущегося, неостановимого.

На следующий день, рано утром, он выехал. Дорога заняла два дня. Стояла та особенная осенняя погода, когда воздух так чист и прозрачен, что далёкий лес кажется нарисованным на стекле, а звуки — копыта лошадей, скрип колеса, голос ямщика — разносятся с неестественной отчётливостью, словно мир притих и прислушивается к самому себе.

Монастырь стоял на холме, окружённый старыми елями. Лаврецкий видел его ещё издали — белые стены, тёмные купола, — и сердце его сжалось, но не так, как прежде, не с тою жгучей болью, а тихо, покорно, почти привычно.

Его впустили не сразу. Молодая послушница с испуганными глазами попросила его подождать и убежала. Он стоял в холодных сенях, чувствуя запах ладана и сырого камня, и вспоминал — нет, не вспоминал, а просто позволял прошлому проступать сквозь настоящее, как проступает старая фреска сквозь побелку.

Матушка Серафима оказалась женщиной немолодой, но крепкой, с ясными серыми глазами и той особенной монашеской прямотой, которая не терпит лишних слов.

— Она слаба, — сказала настоятельница. — Доктор говорит о лёгких. Но она покойна духом, и это, быть может, важнее.

— Могу ли я её видеть? — спросил Лаврецкий. Голос его звучал ровно, но он сам удивился тому, как трудно ему было произнести эти четыре слова.

— Она знает, что вы здесь. Она согласна.

Комната была маленькая, белёная, с одним узким окном. Лиза лежала на кровати, укрытая тёмным одеялом. Лицо её было бледно и худо, но — странное дело — оно как будто помолодело. Или, вернее, приобрело то выражение, которое Лаврецкий помнил по давним дням, по тому лету в доме Калитиных, — выражение тихой сосредоточенности, внутренней тишины.

Она посмотрела на него. Не улыбнулась — но и не отвернулась.

— Здравствуйте, Фёдор Иванович, — сказала она тихо.

И в этих трёх словах — таких простых, таких обыкновенных — он услышал всё: и прощение, и прощание, и то странное, невыразимое принятие судьбы, которое даётся не каждому и не сразу.

Он сел на стул подле кровати. Они молчали. За окном ветер раскачивал еловые ветки, и их тень ходила по белой стене, как маятник.

— Вы не изменились, — сказал он наконец, и сам понял, что сказал неправду и правду одновременно.

— Все мы меняемся, — ответила Лиза. — Но это не страшно.

Он пробыл в монастыре три дня. Каждый день его пускали к Лизе на час. Они говорили мало — о погоде, о монастырском саде, о книгах, которые она читала. Ни разу — ни единого раза — не было произнесено то, что стояло между ними всю жизнь. Но оно присутствовало, как присутствует воздух, — незримо, необходимо, повсюду.

На четвёртый день Лаврецкий уехал. У ворот монастыря он остановился и обернулся. Белые стены, тёмные ели, серое октябрьское небо. Из трубы монастырской пекарни шёл тонкий дым.

Дома, в Васильевском, он нашёл всё в порядке. Управляющий доложил о делах, повар подал обед. Лаврецкий съел суп и выпил стакан красного вина. Потом вышел в сад и долго сидел на скамейке. Солнце садилось, и весь западный край неба горел тихим, медленным огнём.

Через месяц он получил второе письмо от матушки Серафимы. Лизе стало лучше. Доктор удивлён, писала настоятельница. Лаврецкий положил письмо в тот же ящик стола, где лежало первое, и вышел на крыльцо. Был уже ноябрь. Деревья стояли голые, и сквозь их ветки виднелось далёкое, бледное, бесконечно спокойное небо.

Жизнь продолжалась — не та, о которой он когда-то мечтал, не та, которую ему обещала молодость, — но единственная, которая была ему дана. И он принимал её. Без ропота, без восторга, с тем тихим мужеством, которое, пожалуй, и есть — настоящая мудрость.

Прошёл год. Старики Базаровы по-прежнему навещали маленькое сельское кладбище каждое воскресенье, и Арина Власьевна по-прежнему плакала, припадая щекою к холодному камню, а Василий Иванович стоял позади, сняв фуражку, и шевелил губами — не то молился, не то разговаривал с сыном о том, чего не успел ему сказать при жизни.

Но в это воскресенье, в конце мая, когда сирень цвела так густо, что воздух над кладбищем казался лиловым, — к ограде подошёл человек, которого старики не сразу узнали. Он был в лёгком сером пальто, с тростью, и лицо его, когда-то молодое и открытое, приобрело ту спокойную определённость, какую даёт жизнь мужчинам между двадцатью пятью и тридцатью годами.

— Аркадий Николаич! — Василий Иванович первый узнал его и шагнул навстречу, протягивая обе руки. — Голубчик! Вы ли это?

Аркадий Кирсанов снял шляпу и молча обнял старика. Арина Власьевна поднялась с колен, утирая глаза платком, и долго, с жадным вниманием смотрела на гостя, словно искала в его чертах что-то родное, близкое, утраченное.

— Как же вы... как же вы сюда? — бормотал Василий Иванович, не выпуская руки Аркадия. — Далеко ведь, далеко...

— Я проездом в ***скую губернию. По хозяйственным делам. И не мог не заехать.

Он подошёл к могиле. Железная ограда, выкрашенная чёрною краской, была аккуратна, и ели, посаженные стариками, уже поднялись, густые и тёмные. На камне было высечено имя, и Аркадий прочёл его, хотя знал наизусть, и стоял некоторое время молча, опустив голову.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Вот он, Аркадий, — живёт, женат на Кате, у них растёт сын, которого назвали Николаем в честь деда; имение приведено в порядок, новая молотилка куплена в Москве, крестьяне платят оброк исправно, и по вечерам Катя играет на фортепиано, а он слушает и думает, что жизнь хороша. А Евгений — вот он, под этим камнем, и вся его сила, весь его ум, всё его презрение к авторитетам и вера в одну только лягушку — всё это ушло в землю и стало ничем.

«Нет, — подумал Аркадий, — не ничем. Что-то осталось».

Но что именно осталось, он не мог бы выразить словами. Это было что-то вроде беспокойства, вроде занозы, которая сидит глубоко и не болит, но ощущается при каждом движении. После Базарова невозможно было жить совсем уж бездумно. Невозможно было не спрашивать себя: а зачем? а для чего? — даже если ответы на эти вопросы были самые обыкновенные и вполне удовлетворительные.

— Пойдёмте к нам, Аркадий Николаич, — сказала Арина Власьевна. — Пообедаете с нами. Я щей наварила.

Они пошли по тропинке к дому. Деревня была всё та же — бедная, серая, с покосившимися избами и тощими собаками. Но день был хорош: солнце стояло высоко, жаворонок звенел где-то в вышине, невидимый и неутомимый, и по обеим сторонам дороги цвела рожь.

За обедом Василий Иванович расспрашивал об отце Аркадия, о дяде, об имении. Аркадий отвечал коротко и охотно. Да, отец здоров, женился на Фенечке, у них растёт Митя. Павел Петрович — за границей, в Дрездене, ведёт жизнь благопристойную и скучную, читает русские газеты с опозданием и спорит с немцами о Шиллере. Имение в порядке, фабрику думают заводить.

— А вы, вы-то как, Аркадий Николаич? — спросил Василий Иванович, и глаза его, старые, слезящиеся, вдруг блеснули той проницательностью, какую Аркадий когда-то замечал у его сына. — Вы счастливы?

Аркадий помолчал.

— Да, — сказал он. — Я счастлив. Катерина Сергеевна — замечательная женщина. Сын растёт. Хозяйство идёт.

— Но? — тихо спросил старик.

Аркадий посмотрел на него с удивлением.

— Почему вы думаете, что есть «но»?

Василий Иванович усмехнулся.

— Потому что вы приехали сюда, на могилу. Счастливые люди не ездят на могилы старых друзей, Аркадий Николаич. Они пишут письма живым.

Арина Власьевна встала из-за стола, убрала тарелки и вышла на кухню. Она не любила этих разговоров. Она вообще не любила разговоров о Евгении — они причиняли ей такую боль, от которой не было лекарства.

Аркадий остался со стариком один на один.

— Василий Иваныч, — сказал он, — я хочу вам кое-что сказать. Я должен был сказать это давно, но... не решался. Не находил слов.

— Говорите, голубчик.

— Евгений... он ведь умер не просто так. Не случайно порезался. Он знал, что делает. Он всегда знал, что делает.

Василий Иванович побледнел.

— Что вы хотите сказать?

— Я не хочу сказать, что он сделал это нарочно. Нет. Но он... он не берёгся. Он не хотел беречься. После Одинцовой... после всего... В нём что-то сломалось, Василий Иваныч. Он перестал верить в то, во что верил. Не в науку — в науку он верил до конца. Он перестал верить в то, что можно прожить жизнь одним умом. А по-другому жить он не умел. Или не хотел уметь.

Старик слушал, наклонив голову, и молчал. Потом сказал:

— Я знаю, Аркадий Николаич. Я это знал всегда. Я — отец. Отец видит то, чего не видит никто.

Он помолчал и прибавил:

— Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — это то, что я его понимаю. Я — старый уездный лекарь, который лечит мужиков ромашкой и ставит банки, — я его понимаю. Потому что и во мне это есть. Это русское, Аркадий Николаич. Это наше, российское — не уметь жить вполовину.

Аркадий уехал в тот же день, под вечер. Василий Иванович проводил его до околицы и стоял там, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом он пошёл обратно, и по дороге, проходя мимо кладбища, остановился у ограды и долго смотрел на могилу сына.

Ели шумели. Цветы на могиле — белые и лиловые — тихо покачивались, и одна бабочка, яркая, весенняя, перелетала с цветка на цветок с тем бессмысленным и прекрасным упорством, которое свойственно всему живому и которому Евгений Базаров, вероятно, нашёл бы точное латинское название.

Василий Иванович снял фуражку, постоял и пошёл домой — ужинать. Арина Власьевна уже накрыла на стол и ждала его, и он сел, и они стали есть молча, как едят люди, прожившие вместе сорок лет и потерявшие единственного сына, — с тем тихим, будничным горем, которое уже не мешает жить, но никогда не кончается.

А вечером, когда стемнело и звёзды высыпали на небо так густо, как бывает только в русской степи в конце мая, — Василий Иванович вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил трубку и подумал: «Вот, Енюша, приезжал твой друг. Хороший человек. Помнит тебя. Все тебя помнят, Енюша. Все».

И ему показалось, что где-то далеко, за кладбищем, за рожью, за горизонтом, кто-то ответил ему — не словами, нет, а тем неясным, тёплым ощущением присутствия, которое мы, за неимением лучшего слова, называем любовью.

В июньское утро, когда туман еще лежал над рекой, а в ивняке кричали проснувшиеся утки, Герасим вышел из избы с косой на плече и, как всегда, остановился на пороге, прислушиваясь не ушами, а всем телом к тишине. Деревня уже знала этот его степенный, могучий шаг; дети переставали шалить, бабы стороной давали дорогу, мужики здоровались кивком, на который он отвечал тем же.

О старой барыне давно уже не было вестей: говорили, что умерла в Москве, не дождавшись очередной моды на французские нравоучения. Дворню распустили, дом пустовал, сад одичал. Герасим жил на краю деревни бобылем, работал за четверых и, как прежде, близко не подпускал к себе собак: стоило во дворе тявкнуть щенку, как лицо его каменело, и он уходил к реке до темноты.

В тот год вода поднялась необыкновенно высоко. После трехдневного ливня река вышла из берегов и понесла вниз сено, бревна, обломки лодок. На рассвете Герасим, обходя луг, заметил у затопленного кустарника перевернутую тележку, а возле нее — мальчика лет семи, худого, в мокрой рубахе. Мальчик дрожал, но не плакал; он только широко раскрыл глаза и беззвучно шевелил губами.

Герасим поднял его на руки, принес в избу, растер, укутал, накормил теплой похлебкой. Когда мальчик немного ожил, выяснилось, что он тоже не слышит. На окрик соседки не обернулся, на хлопок двери не вздрогнул. Герасим долго смотрел на него, потом медленно приложил ладонь к груди и назвал себя знаком: ударил кулаком в сердце и показал на землю. Мальчик понял, повторил и улыбнулся впервые.

Соседи собрались быстро.
— Чей он?
— Бог весть, должно, из верхних деревень смыло.
— В волость сообщить надо.
Староста, почесывая бороду, сказал:
— До разбору пусть у тебя поживет, Герасим. У тебя изба крепкая, да и ты человек надежный.
Герасим кивнул.

Мальчика прозвали Яшкой. Через неделю он уже бегал по двору, помогал таскать воду, старательно подражал каждому движению Герасима и смотрел на него с той преданной серьезностью, с какой смотрят только дети и собаки. От этого взгляда у Герасима иногда темнело в глазах: память, давно задавленная тяжелой работой, поднималась внезапно и больно.

Однажды Яшка принес в подоле маленький комок грязной шерсти — щенка, найденного у околицы. Щенок дрожал, пищал и слепо тыкался носом в ладонь мальчика. Герасим увидел его и будто окаменел. Он выпрямился, лицо его стало жестким, почти злым; он резко махнул рукой, велел вынести. Яшка испугался, прижал щенка к груди и заплакал беззвучно, только плечи затряслись.

Вечером Герасим долго сидел у реки. Вода шла черная, тяжелая; в ней отражались редкие звезды. Он смотрел на течение, и в каждом темном блике ему чудился тот давний, невыносимый миг, когда послушание оказалось сильнее сердца. Он закрыл лицо руками, потом ударил кулаком по мокрой земле так, что содрал кожу.

Когда он вернулся, в избе горела лучина. Яшка спал, не выпуская щенка из-под руки. Щенок тихо сопел. Герасим подошел, сел рядом на лавку и долго не решался дотронуться. Наконец он очень осторожно провел ладонью по мокрой шерсти. Щенок вздрогнул, лизнул ему палец и снова уснул.

С этого дня щенок остался. Герасим не ласкал его при людях, не звал, не свистел, как другие, но сам чинил ему будку, кормил из своей миски и, уходя в поле, оставлял Яшке строгий знак: беречь. Пес подрос, стал рыжим и умным; особенно он любил сидеть у порога, положив голову на лапы, и смотреть на дорогу, будто ждал кого-то, кто давно не вернется.

Осенью в деревню приехал купец, скупавший скот и собак.
— Продай пса, немой, — сказал он, показывая деньги. — Добрый сторож выйдет.
Герасим посмотрел на серебро, потом на купца и медленно, отчетливо покачал головой. Тот засмеялся:
— Упрям! Ну, твоя воля.
И уехал ни с чем.

К зиме из волости пришла бумага: родителей Яшки не нашли. Староста прочитал вслух, а потом, смутившись, добавил:
— Значит, остается у тебя, если хочешь.
Герасим взял мальчика за плечи, повернул к себе и кивнул так твердо, что у старосты дрогнули губы.

Прошло еще два года. На краю деревни по-прежнему стояла одинокая изба, но уже не пустая. По утрам из нее выходили трое: высокий молчаливый мужик, подросший мальчик и рыжий пес. Они шли к реке, и пес бежал впереди, иногда оглядываясь, не отстал ли мальчик. Герасим смотрел на них и, хотя лицо его оставалось суровым, в глазах появлялось то тихое тепло, которого прежде никто в нем не замечал.

Люди говорили: «Стал мягче». Это было неверно. Он не стал мягче; он стал свободнее от того давнего страха, который заставляет сильных людей подчиняться бессердечию. И если теперь, проходя мимо собак, он иногда задерживал ладонь на рыжей голове, то делал это без спешки, как человек, который наконец простил не только чужую жестокость, но и собственную слабость.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ. Петербург. Гостиная в доме статского советника, родственника Фамусова. Утро. На столе кипы бумаг, журналы, недопитый шоколад.

ЧАЦКИЙ (входит, снимая перчатки). Петербург, как и Москва: тот же блеск, только снег чище и ложь образованнее.
РЕПЕТИЛОВ (бросаясь к нему). Друг сердечный! Здесь такие кружки, такие комитеты, такие разговоры о пользе отечества, что хоть сейчас ничего не делай и уже патриот!
ЧАЦКИЙ. Вы, стало быть, достигли совершенства.

РЕПЕТИЛОВ потащил Чацкого к дивану и заговорил шепотом, как всегда, когда хотел сообщить пустяк величайшей важности.
— Мы теперь, брат, при деле. Учредили общество умеренных преобразований.
— Что же вы преобразуете?
— Названия должностей. Содержание трогать опасно: привыкли.

Входит МОЛЧАЛИН, в новом мундире, с портфелем; кланяется всем под углом, рассчитанным по табели о рангах.
МОЛЧАЛИН. Александр Андреич? Какая неожиданная честь.
ЧАЦКИЙ. Для вас неожиданность — все, что не приносит пользы.
МОЛЧАЛИН (мягко). Польза, сударь, есть основание порядка.
ЧАЦКИЙ. А совесть?
МОЛЧАЛИН. Внутреннее дело. Не для доклада.

Появляется СОФЬЯ. Она одета просто, без московской вычурности; в голосе ее нет прежней нервной резкости.
СОФЬЯ. Господа, отец мой сейчас будет. Прошу вас, хоть четверть часа без споров: у него от истины мигрень.
ЧАЦКИЙ (тише). Софья Павловна... я не ожидал.
СОФЬЯ. Вы никогда не ожидали последствий, Александр Андреич. В этом ваша поэзия и ваша беда.

На мгновение они остаются почти одни.
ЧАЦКИЙ. Вы счастливы?
СОФЬЯ. Я занята. Это лучше.
ЧАЦКИЙ. Вы простили меня за московскую бурю?
СОФЬЯ. Я простила себя за московскую глупость. Вас же... как простить ветер? Он шумит и проходит.

Входит ФАМУСОВ, располневший, оживленный, в столичном восхищении перед собственными связями.
ФАМУСОВ. Ах! Чацкий! И тут вы! Где вы ни явитесь, там сейчас же спор, шум, неблагонамеренность. Петербург не Москва, сударь, здесь все по форме.
ЧАЦКИЙ. Тем хуже для содержания.
ФАМУСОВ. Содержание подается через канцелярию!

Все садятся. Молчалин раскрывает портфель.
МОЛЧАЛИН. Позвольте представить проект циркуляра о поощрении единомыслия в частных беседах.
ЧАЦКИЙ. Единомыслия? В беседах?
РЕПЕТИЛОВ (восхищенно). Гениально! Можно будет, брат, и молчать одинаково.

СОФЬЯ берет бумагу, читает и вдруг бледнеет.
СОФЬЯ. Здесь подпись отца... но это не его рука.
ФАМУСОВ (вскакивает). Как не моя? Что за дерзость?
МОЛЧАЛИН (потупясь). Вероятно, переписчик... ошибка канцелярии...
ЧАЦКИЙ. Ошибка? Нет, это система: чужой рукой писать чужую мысль и выдавать за общее благо.

Начинается суматоха. Репетилов, путаясь, пытается всех примирить:
— Господа, тише! У нас же общество умеренных!
Фамусов кричит на Молчалина, Молчалин кланяется еще ниже, Софья молчит и смотрит на него с холодным изумлением.

СОФЬЯ (спокойно). Довольно. Александр Степаныч, вы в Москве молчали из выгоды. В Петербурге заговорили из той же причины. Это, право, редкое постоянство.
МОЛЧАЛИН. Софья Павловна, я...
СОФЬЯ. Ничего. Молчание вам идет больше.

Молчалин пятится к двери, роняет портфель; из него высыпаются записки с чужими подписями. Репетилов поднимает одну, читает и шепчет:
— Тут и моя есть... да я этого не писал!
ЧАЦКИЙ. Поздравляю: вас повысили до автора.

Фамусов хватается за сердце.
ФАМУСОВ. Карету! Домой! В Москву! Там хоть без подделок, по старинке.
ЧАЦКИЙ (с усмешкой). Вон из Петербурга? Сюда вы, кажется, еще ездок.

Пауза. Все смотрят на Чацкого, ожидая привычного взрыва и немедленного бегства.
СОФЬЯ. И что же вы теперь? Опять дорога, опять проклятия?
ЧАЦКИЙ медленно надевает перчатки, потом снимает их снова.
ЧАЦКИЙ. Нет. Впервые останусь. Бежать от глупости — значит уступать ей город за городом. Карету мне больше не нужно; дайте лучше стол, бумагу и право говорить вслух.

РЕПЕТИЛОВ (в восторге). Брат, я с тобой!
ЧАЦКИЙ. Нет, друг мой, ты пока с кем громче аплодируют.

Софья едва заметно улыбается, почти примиренно.
СОФЬЯ. Что ж, Александр Андреич, попробуйте. Здесь вас объявят безумцем быстрее, чем в Москве.
ЧАЦКИЙ. Пусть. Иногда это единственный титул, не купленный через департамент.

Занавес опускается под гул голосов из соседних комнат, где уже разносят новость: «Чацкий не уехал». И это известие пугает всех сильнее, чем его прежний отъезд.

Рудин упал на парижской баррикаде — так заканчивает Тургенев свой роман. Но что, если пуля лишь задела его, и он очнулся в госпитале на rue Saint-Jacques?

Он лежал на соломенном тюфяке. Левая рука была перевязана грязной тряпицей, сквозь которую проступала бурая кровь. Рядом стонал молодой рабочий с перебитой ногой.

Сестра милосердия подошла к нему.

— Vous êtes Russe? — спросила она.

Рудин кивнул.

— Вам повезло, — сказала она. — Пуля прошла навылет.

Повезло. Странное слово. Он вышел на баррикаду не для того, чтобы ему «повезло». Он вышел, чтобы совершить поступок — один-единственный настоящий поступок в жизни, которая состояла из слов. И даже это не удалось.

«Вот, — подумал он, — вот и вся моя жизнь. Даже умереть героем — и того не сумел».

* * *

Через три недели Рудин вышел из госпиталя. Париж лежал перед ним в июньском зное — разбитый, пришибленный подавлением восстания. На стенах домов были следы пуль, мостовые разворочены.

Рудин побрёл по улице. Денег не было. Паспорт остался в меблированных комнатах, но туда возвращаться было опасно.

Он дошёл до Сены и остановился на мосту. Река текла внизу — мутная, равнодушная.

«Что теперь? — думал он. — Возвращаться в Россию? Наталья давно замужем. Лежнёв выслушает, покачает головой, даст денег и скажет жене: «Видишь, Александра, а я говорил». Вся моя жизнь — одно сплошное куда деваться».

Он шёл по набережной и услышал русскую речь. Два молодых человека в студенческих сюртуках спорили у книжного лотка.

— Прудон прав! — горячился маленький. — Собственность есть кража!

— Это фраза, — возражал высокий. — Красивая фраза. Ты ею мужику землю не дашь.

Рудин остановился. Он узнал самого себя — себя двадцатилетнего — в этом горячем спорщике. Так же горячился он когда-то в кружке Покорского, так же бросал слова, как бросают семена на каменистую почву — щедро, красиво и бесполезно.

Они разговорились. Студенты из Москвы, заставшие революцию. Рудин, сам того не замечая, заговорил. Голос зазвучал с прежней силой. Он говорил о баррикадах, о свободе, о России — и молодые люди слушали, как слушали когда-то в салоне Ласунской.

— Да вы герой! — прошептал Семёнов.

Рудин вздрогнул. Нет. Он не герой. Он опять делает то, что делал всю жизнь — произносит красивые слова. Но он улыбнулся печальной улыбкой:

— Какой я герой. Я просто русский человек, которому некуда было деться.

— Послушайте, — сказал он серьёзно. — Вы молоды, вы верите в слова. Но слова ничего не стоят, если за ними не стоит дело. Я прожил жизнь в словах — и вот, стою нищий, раненый, ненужный. Не повторяйте моей ошибки.

— Но вы вышли на баррикаду! Это ли не дело?

— Нет, — сказал он тихо. — Это было последнее слово.

* * *

Вечером они сидели за бутылкой вина, и Рудин опять говорил — о Гегеле, о кружке Покорского, о странствиях по России — и слушатели были очарованы.

Но среди ночи он проснулся и лежал в темноте. За стеной кричала кошка. За окном шумел дождь.

«Вот и опять я пристроился к чужому теплу, и опять говорю, и опять из этого ничего не выйдет. Через месяц я надоем этим мальчикам, и они попросят меня уйти — куда? — и опять буду скитаться, и никто не будет знать, зачем я живу на свете, и меньше всех — я сам».

«А ведь Наталья могла спасти меня. Если бы я тогда, у Авдюхина пруда, сказал ей «да» вместо «мы должны покориться»... Нет. Я бы и с ней всё испортил. Факел, который поджигает чужие дрова, а сам сгорает впустую».

Он заснул перед рассветом и видел русское поле — широкое, летнее. По полю шла Наталья — молодая, в белом платье, с васильками в руке.

На четвёртый день он объявил, что уезжает в Россию. Что-то тянуло его назад — не к людям, а к земле. Ему захотелось умереть в России — тихо, где-нибудь в степи, под бесконечным небом.

Рязанцев дал денег — молча, не глядя в глаза, как дают нищему, которого уважают. Рудин пожал обоим руки и вышел.

Небо было серое, парижское, чужое. А Рудин шёл по мостовой, и шаги его звучали глухо, как шаги человека, который знает, что дорога никуда не ведёт, — и всё-таки идёт, потому что остановиться ещё страшнее, чем идти.

Прошло ещё пять лет после кончины отца, и вот я очутился в Москве, в доме на Пречистенке, куда был зван на обед одним давнишним знакомым. Общество было обыкновенное, московское: две-три дамы не первой молодости, их мужья, отставной полковник с Георгием, молодой чиновник из министерства. Разговор шёл о пустяках — о скачках, о новой опере, о чьей-то свадьбе.

И вдруг я услышал имя, которое заставило меня вздрогнуть так сильно, что я расплескал вино. Хозяйка дома, Наталья Дмитриевна, рассказывая о каких-то петербургских новостях, упомянула Засекину.

— Какую Засекину? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие, но голос мой, должно быть, изменился, потому что Наталья Дмитриевна взглянула на меня с любопытством.

— Княжну Засекину. То есть она давно уже не княжна, а госпожа Дольская. Вы разве не знали? Она замужем за Дольским, Павлом Петровичем, — знаете, тот, что служил по дипломатической части. Впрочем, они расстались, кажется. Или нет, не расстались, а живут врозь, — что, в сущности, одно и то же. Она теперь в Москве. Я видела её на прошлой неделе у Шаховских.

Я молчал. Сердце моё билось так, как не билось уже давно, — с тою бесполезною силой, с какою оно билось в то далёкое лето, когда мне было шестнадцать лет и весь мир заключался в одном лице, в одном голосе, в одной улыбке.

Зинаида. Зинаида Александровна. Она жива.

Мне говорили — или я сам решил, — что она умерла родами. Нет, постойте: отец умер, это я знал точно, я сам видел, как он менялся в лице, когда мы проехали мимо того дома... А Зинаида? Мне казалось, что кто-то рассказывал мне о её смерти, но теперь, силясь вспомнить, я не мог найти в памяти ничего определённого. Может быть, я сам придумал эту смерть, потому что она казалась мне единственным достойным финалом для существа столь необыкновенного? Мы ведь охотно хороним в воображении тех, кого любили: мертвые принадлежат нам безраздельно.

Я провёл дурную ночь. Воспоминания, которые я считал давно уснувшими, поднялись разом, как птицы, спугнутые выстрелом. Я видел флигель, акации, низенький забор. Я видел Лушина с его кислым лицом, Майданова, декламирующего стихи, Беловзорова с его глупой преданностью. Я видел отца на вороном коне. И я видел её — молодую, смеющуюся, жестокую, прекрасную, с тёмными кудрями и тёмными глазами, в которых сквозила насмешка, нежность и что-то ещё, чему я тогда не знал названия, а теперь знаю: это была тоска. Она тосковала, даже когда смеялась. Особенно когда смеялась.

На следующий день я поехал к Шаховским. Я сказал себе, что еду без определённой цели, — что мне просто хочется возобновить старое знакомство, — и я почти поверил этой лжи. Мы, люди, необыкновенно ловко обманываем самих себя; с посторонними это удаётся нам гораздо хуже.

У Шаховских был обычный вечер. Я вошёл в гостиную, раскланялся с хозяевами и обвёл комнату взглядом. Её не было. Я испытал одновременно облегчение и разочарование — два чувства, которые поразительно часто ходят рука об руку.

Я просидел у Шаховских часа полтора, выпил чаю, выслушал чей-то рассказ о поездке в Ниццу и уже собирался уезжать, когда дверь отворилась и вошла женщина.

Она была в чёрном платье, без украшений, и причёсана гладко, просто. Она была худа. Лицо её, некогда круглое и свежее, вытянулось и побледнело; у глаз легли мелкие морщинки, а рот, прежде полный и своенравный, сделался строгим и печальным. Но глаза — глаза были те же. Тёмные, блестящие, с тою быстрой и переменчивой жизнью, которая не угасает от времени, а только уходит вглубь.

Она узнала меня. Я увидел это по тому, как она слегка приостановилась на пороге, — движение почти незаметное, как тень облака, пробежавшая по лугу.

— Владимир Петрович? — сказала она, подходя. — Я вас помню. Вы были совсем мальчик.

Голос её стал ниже и глуше. В нём не было прежней звенящей лёгкости, но появилось нечто другое — теплота, которая бывает у осенних вечеров, когда солнце светит уже не жарко, но с какой-то особенной ласковостью.

— Я помню вас, Зинаида Александровна, — отвечал я.

Мы сели рядом. Я смотрел на неё и не мог найти в себе того мучительного чувства, которое когда-то наполняло меня целиком: ни той восторженной преданности, ни того жгучего стыда, ни той ревности, от которой темнело в глазах. Всё это прошло. Передо мною сидела немолодая женщина, уставшая от жизни, — и я был немолодой мужчина, много видевший и немного узнавший. И всё-таки, всё-таки — что-то оставалось. Как запах сирени в комнате, из которой давно убрали цветы.

— Расскажите мне о себе, — попросила Зинаида.

И я стал рассказывать. Я говорил о своих путешествиях, о Германии и Италии, о том, как жил в Риме и бродил по Кампанье, о людях, которых встречал. Я не упоминал отца и не упоминал того лета. Она слушала внимательно, наклонив голову, и время от времени кивала.

— А вы? — спросил я наконец.

Она помолчала.

— Я? — Она усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то прежнее. — Я жила. Это труднее, чем кажется. Я вышла замуж — неудачно. Я потеряла ребёнка. Я жила в Петербурге, потом за границей, потом опять в Петербурге. Потом я устала и приехала в Москву. Вот, собственно, и всё.

Она говорила легко, как о пустяках, но я слышал за этой лёгкостью то, что она не говорила: годы одиночества, обид, разочарований, — всю ту глухую, невидимую работу страдания, которую человеческое лицо скрывает тем успешнее, чем тяжелее ей поддаётся.

— Зинаида Александровна, — сказал я, и сам не знаю, что заставило меня произнести эти слова, — я должен вам сказать... Я вас любил. Тогда, в то лето. Я был мальчик, и я любил вас так, как потом уже никого не любил.

Она посмотрела на меня долгим, тихим взглядом.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Вы были единственный из них всех, кто любил меня бескорыстно. Лушин меня жалел, Беловзоров хотел меня иметь, Майданов — воспевать. А вы — просто любили. И я была с вами жестока. Простите меня.

— Мне нечего прощать, — сказал я, и это была правда.

Мы замолчали. В гостиной кто-то играл на фортепиано — плохо, сбиваясь, но мелодия была знакомая, — кажется, Шуберт. За окнами московский вечер разливался над крышами, фиолетовый и тихий.

— Знаете, что я поняла? — сказала Зинаида, и голос её стал совсем тихим. — Любовь — это не то, что мы о ней думаем в молодости. Мы думаем, что это — огонь, буря, сумасшествие. А это — привычка быть нежным. Ничего больше. Самая простая, самая трудная вещь на свете.

Я не ответил. Я думал о своём отце, который бил её хлыстом по руке, — и она целовала этот рубец. Что это было? Любовь? Безумие? Я не знал тогда. Не знаю и теперь.

Мы расстались в тот вечер спокойно и просто. Она протянула мне руку — худую, в перчатке, — и я пожал её. Мы не условились о новой встрече. Мы оба понимали, что эта встреча была нужна — и что она была последней.

Я вышел на улицу. Москва лежала передо мной в огнях и тенях, живая, шумная, равнодушная. Извозчик дремал на козлах; лошадь его переступала с ноги на ногу и встряхивала головой, звеня бубенцами.

Я пошёл пешком. Мне хотелось идти долго, без цели, — чувствовать воздух на лице, слышать свои шаги. Мне было грустно, но грусть эта была светлая и лёгкая, как лёгок бывает первый снег.

Первая любовь. Она не умирает. Она просто становится тишиной, из которой мы потом всю жизнь слушаем что-то, — и никогда не можем расслышать до конца.

Прошло ещё четыре года. Фёдор Иваныч Лаврецкий жил в Васильевском безвыездно. Он постарел, но не тем старением, которое горбит и сушит человека, а тем тихим, почти незаметным увяданием, какое бывает у крепких деревьев, когда они перестают расти вверх и начинают расти вглубь. Волосы его совсем поседели, но лицо мало изменилось — только морщины у рта стали глубже, да глаза смотрели спокойнее, чем прежде.

Он встал в то утро рано, как вставал теперь каждый день, — с рассветом. За окном лежал густой июньский туман, сквозь который едва проступали очертания старых лип. Фёдор Иваныч прошёл через залу, где пахло воском и сухими цветами, и вышел на крыльцо.

Тишина стояла такая, что он слышал, как за прудом, версты за полторы, брехнула собака и тотчас замолкла, будто устыдившись своего голоса. Туман лежал неподвижно, и из него торчали только верхушки лип — точно зелёные острова посреди белого моря. Лаврецкий сел на ступень крыльца и положил руки на колени.

В последние годы он привык к такому утреннему сидению. Он не думал ни о чём — или, точнее, думал обо всём разом, и оттого все мысли его сливались в одно ровное, негромкое ощущение жизни, похожее на шум дальнего ручья. Иногда из этого ровного шума выплывало какое-нибудь лицо — Лизы, матери, старика Лемма — и он не гнал его, но и не удерживал: оно проплывало мимо, как проплывает облако, и растворялось.

О Лизе он думал теперь иначе, чем прежде. Та острая, жгучая боль, которая четыре года назад охватила его в калитинском саду, давно притупилась и перешла в нечто другое — в тихое, постоянное чувство, которому он не знал названия. Это было не горе и не сожаление — скорее, это было сознание того, что его жизнь могла бы сложиться иначе и не сложилась, и что в этом нет ничьей вины, и что так бывает.

Он знал, что Лиза жива и здорова. Марфа Тимофеевна, пока была жива, — она умерла два года назад, — писала ему иногда коротенькие записочки, в которых сообщала, что «Лизанька здорова, молится за всех нас, грешных», и больше ничего. После смерти Марфы Тимофеевны эти сведения прекратились. Лаврецкий не стал наводить справок. Он не имел на это права, — так он чувствовал, — и это чувство было в нём так же прочно, как кости в его теле.

Туман начал подниматься. Из молочной белизны постепенно проступили дорожки сада, кусты сирени, давно отцветшей, забор, а за забором — поле, ещё мокрое от росы. По дорожке, ведущей от флигеля, показался Антон — теперь уже совсем дряхлый, согнутый, но всё ещё упрямо ходивший без палки.

— Фёдор Иваныч, — сказал он, остановившись в двух шагах, — там Михевна самовар наставила. Не прикажете ли чаю?

— Сейчас приду, — ответил Лаврецкий.

Антон не ушёл. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел куда-то мимо барина.

— Что ещё? — спросил Лаврецкий.

— Человек приехал из города. Говорит — с письмом к вашей милости.

— Пусть подождёт.

Антон кивнул и поплёлся обратно. Лаврецкий проводил его глазами. Антон, Михевна, садовник Степан, ещё две-три дворовые души — вот и весь его мир. Варвара Павловна давно жила в Париже; последнее, что он о ней слышал, — она выступала в каком-то благотворительном концерте. Ада вышла замуж за француза — военного, кажется. Лаврецкий не удерживал в памяти подробностей.

Он поднялся и пошёл в дом. В столовой, где стоял самовар и на блюдечке лежала горка сухарей, его ждал молодой человек — лет двадцати пяти, белокурый, в поношённом дорожном сюртуке. Молодой человек вскочил при появлении Лаврецкого.

— Фёдор Иваныч? — спросил он. — Простите, что так рано... Я привёз вам письмо от Сергея Петровича Паншина.

Лаврецкий чуть приподнял брови. Паншин! Вот имя, которого он не слышал давно. Он взял конверт, вскрыл его и прочёл.

Паншин писал — как писал всегда — гладко, любезно и с оттенком того лёгкого превосходства, которое прежде раздражало Лаврецкого, а теперь не вызывало в нём ничего. Паншин сообщал, что на днях будет проездом в здешних краях и просит позволения «завернуть на часок к старому знакомому». «Мне хотелось бы, — писал он, — поговорить с Вами об одном деле, которое, надеюсь, покажется Вам не лишённым интереса».

— Хорошо, — сказал Лаврецкий, складывая письмо. — Передайте Сергею Петровичу, что я буду рад его видеть.

Молодой человек поклонился и вышел. Лаврецкий сел за стол, налил себе чаю и задумался. Паншин. С какой стати? Они не виделись с тех самых пор, — с того последнего лета в доме Калитиных. Что ему нужно?

Лаврецкий поймал себя на том, что ему всё равно. Было время, когда одно имя Паншина вызывало в нём глухое раздражение, потом — брезгливое равнодушие. Теперь не было и этого. Паншин, Калитины, тот летний вечер, музыка Лемма, запах роз из тёмного сада — всё это существовало где-то очень далеко, точно за стеклянной стеной, через которую видно, но не слышно.

Паншин приехал через три дня, под вечер. Он приехал в коляске, хорошо одетый, пополневший, с бакенбардами, которые придавали ему солидный, почти государственный вид. Он входил в дом уверенной походкой человека, привыкшего к казённым залам, но при виде Лаврецкого что-то в его лице дрогнуло — может быть, он не ожидал увидеть столько седины.

— Фёдор Иваныч! — воскликнул он, протягивая обе руки. — Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, — ответил Лаврецкий просто.

Они сели в гостиной. Паншин оглядывался по сторонам и, видимо, находил всё запущенным. Обои выцвели, мебель состарилась, на одном из кресел лежала кошка, которую никто не согнал.

— Вы один здесь живёте? — спросил Паншин.

— Один.

— Однако... Не скучно?

— Нет.

Паншин помолчал. Разговор не клеился, и он, по-видимому, это чувствовал.

— Я к вам, собственно, вот по какому делу, — начал он, принимая деловой тон. — Знаете ли вы, что Марья Дмитриевна Калитина скончалась?

— Нет, — сказал Лаврецкий тихо. — Я не знал.

— В марте. Тихо скончалась, во сне. Лизавета Михайловна — вы знаете — по-прежнему в монастыре. Леночка живёт с мужем в Петербурге.

Лаврецкий молчал.

— Так вот, — продолжал Паншин, — дом Калитиных достался, по завещанию, Лизавете Михайловне. Но она, разумеется, принять его не может, — она написала отказ. Дом переходит к Леночке, но Леночка хочет его продать. Муж её не богат, а содержать дом в О*** им не по средствам. Вот мне и пришло в голову...

— Что я мог бы его купить? — докончил Лаврецкий.

Паншин просиял.

— Именно! Именно так. Место вам знакомое, дом прекрасный, сад большой. Я, признаюсь, подумал, что вам, как соседу...

Лаврецкий встал и подошёл к окну. На дворе уже смеркалось. Старые липы стояли тёмной стеной, и над ними, в бледно-зелёном небе, загоралась первая звезда.

Дом Калитиных. Сад Калитиных. Та скамейка, на которой он сидел с Лизой. То окно, в которое она смотрела. Тот рояль, на котором играл Лемм.

— Нет, — сказал он, не оборачиваясь.

— Нет? Но почему же?

Лаврецкий не ответил. Он смотрел на звезду, и ему вспомнилось, как двенадцать лет назад он стоял ночью в калитинском саду и слушал музыку, и всё его будущее лежало перед ним — огромное, неизвестное, полное обещаний. Теперь будущего не было. Было только настоящее — этот тихий вечер, эта звезда, эти старые липы.

— Нет, — повторил он. — Пусть Леночка продаст дом кому-нибудь другому. Я стар для новых домов.

Паншин пожал плечами. Он просидел ещё с полчаса, поговорил о политике, о новых реформах, о том, что Россия «начинает просыпаться», — и уехал. Лаврецкий проводил его до крыльца и вернулся в гостиную.

Кошка по-прежнему лежала на кресле. Лаврецкий сел рядом с ней и положил руку на её тёплую спину. Кошка замурлыкала.

За окном совсем стемнело. В саду застрекотал сверчок, потом другой, потом целый хор — и ночь наполнилась их мерным, непрерывным звоном. Лаврецкий сидел в темноте, слушал этот звон и не зажигал свечей.

Он думал о Лизе. Не о той Лизе, которую он знал, — молодой, с тёмными глазами, с тихим голосом, — а о другой, о той, какой она стала теперь, за монастырскими стенами. Ей было уже за тридцать. Он пытался представить себе её лицо — и не мог. Черты расплывались, как расплывается отражение в воде, если бросить камень.

Но одно он знал твёрдо: она молилась. Она молилась за него — за этого большого, седого, одинокого человека, сидящего в тёмной комнате и слушающего сверчков. И от этого знания ему становилось не то чтобы легко, но — тихо. Тихо, как бывает тихо на дне глубокого колодца, куда не доходит ветер.

Он поднялся наконец и зажёг свечу. Тени побежали по стенам. Кошка открыла один глаз, посмотрела на него и снова заснула.

— Спи, — сказал ей Лаврецкий. — Спи.

Он взял свечу и пошёл к себе. В коридоре, проходя мимо портрета Глафиры Петровны, он остановился. Суровое лицо его тётки глядело на него из золочёной рамы так же строго, как при жизни. «Что ж, тётушка, — подумал он, — вот я и стал таким, как вы хотели: один, в деревне, на земле. Только вы были несчастны от этого, а я — нет. Или мне так только кажется?»

Он прошёл к себе в кабинет, поставил свечу на стол и раскрыл книгу — тот самый томик Пушкина, который читал, кажется, уже в третий раз. Но читать не стал. Он сидел и смотрел на огонёк свечи, и ему казалось, что вся его жизнь — от самого рождения и до этой тихой минуты — была дорогой к этому столу, к этой свече, к этому покою. Длинная, кружная дорога — через Париж, через Москву, через калитинский сад, через боль, через отчаяние, через медленное, мучительное выздоровление — привела его сюда, в эту маленькую комнату, к этому маленькому огоньку.

И он подумал — не в первый раз, — что, может быть, в этом и состоит то счастье, которое ему дано: не в любви, не в деятельности, не в блеске, а в этой тишине, в этом покое, в этом смирении перед тем, что есть. Он вспомнил свои собственные слова, сказанные когда-то молодому поколению: «Пахать землю... и стараться как можно лучше её пахать». Он пахал. Не землю — самого себя. И борозды вышли кривые, и урожай был невелик, — но он пахал.

Свеча оплывала. В раскрытое окно тянуло ночной свежестью. Где-то далеко, за садом, за полями, за лесом, за горизонтом, — был монастырь. И в том монастыре, в маленькой келье, стояла на коленях женщина с постаревшим лицом, и губы её шевелились беззвучно.

Лаврецкий этого не видел и не мог видеть. Но он это знал — так же верно, как знал, что за ночью будет утро, а за утром — день, а за днём — снова ночь.

Он задул свечу и лёг.