Лента контента

Сенсация в архивах. На днях исследователи наткнулись на то, что казалось невозможным: письма Ивана Ефремова, адресованные западным писателям-фантастам.

Иван Ефремов. Советский писатель, палеонтолог, автор «Туманности Андромеды». Человека, которого считали верным сыном советской системы, творившим в ее рамках, вдруг предстал в совершенно другом свете.

Оказывается, в течение двух десятилетий он совершал то, что по любым меркам той эпохи могло быть расценено как подрывная деятельность. Писал иностранцам. Безумно, жутко опасно. Но он писал.

Переписка велась с английским автором Артуром Кларком, с американским издателем научной фантастики Дональдом Волхаймом, даже с французским критиком Пьером Versine. Письма были краткими, осторожными — каждое слово подбиралось, как будто по минам ходил. Но смысл ясен: Ефремов стремился показать, что советская научная фантастика не изолирована, что она дышит одним воздухом с западной мыслью, что физические законы одинаковы везде.

Хотя нет, не совсем так. Письма не холодные. В них чувствуется отчаяние. Ужасное, подавляющее отчаяние человека, заключенного в стеклянный колпак и видящего через него весь мир, но не способного до него дотронуться. «Мы живем на одной планете», — пишет Ефремов Кларку в 1967 году. Просто. Четыре слова. И за ними цела система, готовая раздавить такие мысли.

Что поражает — никто об этом не знал. Более полувека эти письма хранились в запечатанных конвертах, переходили из рук в руки среди потомков писателя, а самого Ефремова и его внезапного ареста в 1974 году изучали историки, разбирались в его политических взглядах, анализировали его последние романы... Но вот этого — этого никто не видел.

Теперь же архив распахнулся, и выяснилось: Ефремов не просто контактировал с Западом. Он пытался договориться о переводе своих работ, обсуждал научные основания фантастики, критиковал — аккуратно, между строк — глупость советской редакционной политики. Его письма содержат скрытые намеки на то, как цензура уничтожает творческую мысль.

А ведь он знал риск. Знал, что такие письма — это расстрел или ссылка. Писал все равно.

Исследователи сейчас восстанавливают полную картину: каким образом письма вывозились из СССР, кто помогал, какие каналы использовались. Одна из гипотез — через дипломатическую почту, через человека, чье имя пока не разглашается. Другая — черновики отправлялись международными научными организациями. Третья, самая интригующая — писатель доверял свои мысли незнакомцам на западных конференциях, встречаясь с ними якобы случайно.

По факту, эта переписка смелячка. И при этом — грустная переписка человека, который понимал: его голос остается услышан разве что за границей, а дома его забудут в лучшем случае, арестуют в худшем.

2 июня архив официально открыт для исследователей. Уже готовятся публикации. Историки советской литературы переписывают свои статьи. Потому что выясняется — мы знали о Ефремове лишь половину его истории.

В фондах Национальной библиотеки Франции, в разделе частных архивов, французские архивисты обнаружили письма детей Полины Виардо — Клоди и Поля, — датированные 1910–1912 годами. В одном из писем Клоди прямо сообщает брату о решении «уничтожить тетрадь Тургенева» — рукопись, которую отец семейства Луи Виардо никогда не решался сжечь при жизни, а мать хранила в отдельном ящике бюро.

До сих пор о существовании этой рукописи исследователи могли лишь догадываться. Ещё в 1880-х годах Тургенев упоминал в письмах другу — критику Павлу Анненкову — некий «малый текст», написанный «не для печати и не для истории». Анненков не уточнял, о чём идёт речь.

По описанию в письме Клоди, рукопись представляла собой «небольшую повесть, страниц пятьдесят, по-русски, с французскими вставками». Главная героиня — певица. Клоди называет текст «невозможным для публикации», не объясняя почему.

Тургеневеды осторожны в оценках. Профессор Стефан Менье из Сорбонны, первым изучивший документы, говорит, что письма не оставляют сомнений в факте уничтожения, но ничего не сообщают о содержании рукописи. Повесть могла быть любовной, автобиографической или полемической — установить это теперь невозможно.

Тем не менее сам факт существования и уничтожения текста Тургенева, о котором прежде не было документальных свидетельств, уже вызвал волну интереса в академической среде.