Лента контента

Тридцать лет — это много или мало? Для человека — почти половина жизни. Для поэзии — мгновение. 28 января 1996 года в Нью-Йорке остановилось сердце Иосифа Бродского, а мы до сих пор спорим, гений он или графоман с Нобелевкой. И знаете что? Это лучшее, что могло случиться с его наследием.

Давайте честно: сколько людей, повесивших портрет Бродского над письменным столом, реально прочитали «Часть речи» целиком? Не отрывки из инстаграма, не цитаты на кружках, а все сорок стихотворений подряд? Бродский стал иконой, брендом, мемом — и это одновременно триумф и трагедия. Его строчки украшают татуировки людей, которые не отличат ямб от хорея. Но, может, так и надо?

Вот вам парадокс номер один: Бродский — самый цитируемый и самый непонятый русский поэт второй половины двадцатого века. «Не выходи из комнаты» превратилось в гимн интровертов и мизантропов, хотя стихотворение — про экзистенциальный ужас, а не про уютные выходные с пледом. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать» стало мантрой эмигрантов, забывших, что Бродский всю жизнь тосковал по Питеру и умер, так и не вернувшись.

Но хватит о грустном. Давайте о том, почему этот рыжий еврей из коммуналки на Литейном до сих пор актуален. «Остановка в пустыне» — сборник 1970 года — читается сегодня как пророчество. Там есть всё: распад империи, одиночество в толпе, бессмысленность государственной машины. Бродский писал о советской действительности, а попал в нашу. Это талант или проклятие — вопрос открытый.

«Урания» восемьдесят седьмого года — это уже другой Бродский. Американский, нобелевский, уставший. Но даже уставший Бродский выдаёт строчки, от которых мурашки: «Время создано смертью». Попробуйте переварить это за утренним кофе. Он вообще любил такие фокусы — подсунуть читателю философскую бомбу под видом лирического этюда.

А теперь о том, о чём молчат на литературных вечерах. Бродский был тем ещё снобом. Его эссе — это мастер-класс по интеллектуальному высокомерию. Он мог разнести в пух и прах любого современника, причём делал это с улыбкой и цитатами из Одена. Преподавая в американских университетах, он требовал от студентов учить стихи наизусть — по двадцать страниц в неделю. Представьте реакцию современного студента на такое задание.

Но вот что важно: это высокомерие было заслуженным. Человек без высшего образования, которого советский суд назвал «тунеядцем», стал лауреатом Нобелевской премии. Человек, которого выгнали из собственной страны, переизобрёл русскую поэзию на чужом языке. Когда у вас за плечами такая биография, вы тоже имеете право на снобизм.

Влияние Бродского на современную русскую поэзию — отдельная история. Половина молодых поэтов пытается ему подражать. Вторая половина — яростно отрицает. И то, и другое — комплимент. Его длинные строки, его переносы, его смешение высокого и низкого стали стандартом. Попробуйте сегодня написать что-то в рифму про любовь или смерть — и вы неизбежно окажетесь в тени Бродского.

Что он дал нам, живущим через тридцать лет после его смерти? Во-первых, язык. Бродский показал, что русский язык способен на интеллектуальную гимнастику, которая раньше считалась прерогативой английского. Во-вторых, позицию. Поэт как независимый интеллектуал, не прислуга государства и не шут при дворе — это бродсковская модель. В-третьих, масштаб. После него стыдно писать мелко.

Есть, правда, и обратная сторона. Культ Бродского создал армию эпигонов, которые копируют форму, не понимая содержания. Длинная строка без мысли — просто длинная строка. Цитата из античности без контекста — просто понты. Бродский это понимал и, кажется, заранее над этим смеялся.

Тридцать лет — хороший срок, чтобы подвести итоги. Бродский остался. Не в бронзе памятников, хотя и в ней тоже. Он остался в языке, в способе думать о поэзии, в планке, которую поднял так высоко, что большинство даже не пытается допрыгнуть. Его читают, его не понимают, его цитируют невпопад — и это значит, что он жив.

Знаете, что самое смешное? Бродский терпеть не мог юбилеи и мемориальные мероприятия. Считал их пошлостью. Так что эта статья — своего рода нарушение его воли. Но, как он сам писал, «от всего человека вам остаётся часть речи». Вот мы и остаёмся — с его частью речи, с его остановками в пустыне, с его уранией. И пытаемся понять, что он имел в виду. Тридцать лет пытаемся. И ещё тридцать будем.

Британская букмекерская компания Ladbrokes объявила о расширении раздела культурных ставок, включив в него все крупнейшие литературные премии мира. Теперь любители литературы могут делать прогнозы на победителей Букеровской премии, Гонкуровской премии, Пулитцеровской премии и даже Нобелевской премии по литературе.

По данным компании, интерес к литературным ставкам вырос на 340% за последние три года. Особенно популярны прогнозы на Букер: в прошлом году общий объём ставок превысил 2 миллиона фунтов стерлингов.

«Мы наблюдаем формирование нового типа читателя — человека, который следит за литературным процессом так же внимательно, как спортивный болельщик следит за чемпионатом», — отметил представитель компании Джеймс Харрисон.

Литературное сообщество отреагировало неоднозначно. Критик The Guardian Алекс Кларк считает, что это популяризирует серьёзную литературу среди широкой аудитории. Другие опасаются коммерциализации искусства.

Между тем, текущим фаворитом на Букер-2026 является канадская писательница Мириам Товс с коэффициентом 4.5, а на Нобелевскую премию лидирует кенийский писатель Нгуги ва Тхионго.

Тридцать лет назад, 28 января 1996 года, в Нью-Йорке остановилось сердце человека, который превратил русский язык в космический корабль. Иосиф Бродский ушёл в 55 лет — возраст, когда большинство поэтов только начинают получать государственные премии за лояльность. Он же успел получить Нобелевскую, быть высланным из СССР как «тунеядец» и стать американским поэтом-лауреатом. И вот что забавно: спустя три десятилетия мы всё ещё спорим — гений он или графоман с хорошим пиаром.

Давайте начистоту: Бродский — это такой литературный неудобный гость на вечеринке русской поэзии. Приходит без приглашения, садится в центр стола и начинает говорить вещи, от которых половина присутствующих краснеет, а вторая — записывает в блокнот. Его «Остановка в пустыне» 1970 года — это не просто сборник стихов, это инструкция по выживанию для думающего человека в мире, где думать не рекомендуется. Он писал о разрушенных церквях, о пустоте, о времени — и всё это с такой интонацией, будто рассказывает анекдот о собственных похоронах.

Знаете, что больше всего бесило советских чиновников? Не антисоветчина — её у Бродского было не так уж много. Бесила независимость. На знаменитом суде 1964 года судья спросила: «Кто признал вас поэтом? Кто причислил вас к поэтам?» И Бродский ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» Это не дерзость — это диагноз всей системе. Человек отказывался существовать в рамках, где для творчества нужна справка из месткома.

«Часть речи» 1977 года — сборник, написанный уже в эмиграции — показывает Бродского на пике формы. Здесь он делает то, что до него никто не делал с русским языком: заставляет его звучать как английский, оставаясь при этом абсолютно русским. Длинные, закрученные предложения, переносы через строфы, интонация человека, который говорит с вечностью по телефону и немного раздражён, что она не берёт трубку. «Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря» — попробуйте объяснить иностранцу, что это значит. А потом попробуйте объяснить себе, почему у вас комок в горле.

Вот парадокс Бродского: он писал сложно, но попал в массы. Его цитируют в соцсетях люди, которые явно не осилили «Большую элегию Джону Донну» целиком. «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» — это же практически гимн интровертов задолго до того, как интроверсия стала модной. А написано это было в 1970-м, когда интроверт назывался «антисоциальный элемент» и подлежал принудительному трудоустройству.

«Урания» 1987 года — это Бродский, который уже знает, что получит Нобелевскую премию (получил в том же году), но пишет так, будто ему совершенно всё равно. Муза астрономии в заглавии — это не случайность. К этому моменту Бродский окончательно оторвался от земли. Его больше интересует космос, время, империи — всё, что больше человеческой жизни. И при этом он умудряется писать о любви так, что хочется немедленно позвонить бывшим и извиниться. Или не извиниться. С Бродским никогда не знаешь.

Что он оставил нам? Во-первых, разрешение быть сложным. В эпоху, когда всё должно помещаться в твит, Бродский напоминает: мысль может быть длиннее, чем ваше терпение, и это нормально. Во-вторых, он показал, что можно быть изгнанником и при этом не превращаться в профессиональную жертву. Он не ныл, не требовал сочувствия, а просто работал — преподавал, писал эссе на английском, получал американские награды и оставался при этом русским поэтом.

Есть мнение, что Бродский переоценён. Что его сложность — искусственная, что метафоры — натянутые, что Нобелевка — политическая. Знаете что? Возможно. Но когда я читаю «Письма римскому другу» или «Я входил вместо дикого зверя в клетку», у меня что-то происходит внутри. Назовите это химией, назовите это магией — но это работает. А критики пусть пишут диссертации.

Сегодня Бродский стал чем-то вроде культурного пароля. Цитируешь его — значит, свой, читающий, думающий. Проблема в том, что многие знают три-четыре стихотворения и нобелевскую речь, которую, кстати, тоже редко дочитывают до конца. А между тем там есть фраза, которую стоило бы выбить на каждом здании министерства культуры: «Язык — это бог». Не литература, не писатель — язык. Бродский служил ему всю жизнь, и этому можно научиться.

Влияет ли он на нас сегодня? Смешной вопрос. Откройте любой современный толстый журнал — половина молодых поэтов пытается писать как Бродский. Длинная строка, философские отступления, разговор с вечностью через запятую. Получается редко, но попытка засчитана. Он изменил саму оптику — показал, что поэзия может быть интеллектуальным упражнением, не переставая быть эмоциональным переживанием.

Тридцать лет без Бродского — это тридцать лет с Бродским в голове. Он из тех авторов, которые прописываются в сознании навсегда, как вирус. Хороший вирус, полезный — тот, что заставляет перечитывать, спорить, искать новые смыслы в уже знакомых строчках. И когда в три часа ночи вы вдруг вспоминаете «На Васильевский остров я приду умирать», знайте: это Бродский работает. Даже спустя тридцать лет после того, как его сердце остановилось в бруклинской квартире.

Он говорил, что поэт — это инструмент языка, а не наоборот. Что стихи пишутся не для читателя, а для языка. Звучит высокомерно? Может быть. Но попробуйте написать хоть одну строчку, которая переживёт вас на тридцать лет. Вот то-то и оно.