Лента контента

Есть писатели, у которых биография приличная. Скучная, в общем-то. И есть Томас Манн — нобелевский лауреат, почтенный отец семейства, патриарх немецкой литературы, который сорок лет таскал с собой дневники, а перед смертью так и не решился их сжечь. А зря. Или нет — повезло нам.

Шесть детей, жена из профессорской семьи, три дома в разных странах — всё чин-чинарём. Только в тех дневниках, опубликованных уже после его смерти, обнаружилось столько всего, что академики откашлялись и сделали вид, что не заметили. Неудобно. Большой писатель. Нобелевка. Будденброки и всё такое.

Родился 6 июня 1875 года в Любеке — городе торговцев, протестантской строгости и изрядной скуки. Отец — сенатор и зерноторговец. Ожидалось, что Томас продолжит семейное дело. Томас написал вместо этого «Будденброков» — роман о том, как это самое семейное дело разваливается через четыре поколения. Папа к тому времени умер. Может, и к лучшему.

«Будденброки» вышли в 1901 году. Манну было двадцать шесть. Тысяча страниц. Издатель попросил сократить вдвое. Манн отказался. Правильно сделал — через двадцать восемь лет именно за этот роман ему дадут Нобелевскую премию. Терпение, знаете ли, вещь полезная.

Но пойдём дальше — к «Смерти в Венеции». 1912 год. Манн едет отдохнуть на Лидо. Там он видит польского мальчика лет десяти-двенадцати. Светловолосого. Красивого. И что-то в нём дёргается — не в мальчике, в Манне — как натянутая струна, которую задели нечаянно. Манн пишет повесть о стареющем писателе Густаве фон Ашенбахе, который гибнет в охваченной холерой Венеции: не физически сначала, а духовно, нравственно, — влюбившись в мальчика Тадзио.

Мальчика звали Владислав Моэс. Реальный человек. Он дожил до 1986 года. Успел прочитать повесть. Сказал журналистам, что да, узнал себя. Ничего страшного, в общем-то, не случилось — Ашенбах только смотрит, не более. Но сам факт: Манн описывал реальное наваждение. Не придумывал. Переживал. И сублимировал в текст с такой точностью, что это — не художественный вымысел, это дневниковая запись, просто красиво упакованная.

Дальше — «Волшебная гора». Манн приехал навестить жену в туберкулёзный санаторий в Давосе, провёл там три недели и написал потом роман на восемьсот страниц. Семь лет работы. 1924 год. Три недели превратились в замкнутый мир горного санатория, где время течёт иначе, где пациенты ведут бесконечные разговоры о жизни и смерти, прогрессе и болезни, Европе накануне катастрофы. Это, если подумать, репортаж из 1914 года, написанный с опозданием. Или не с опозданием — просто Манн понял то, что другие увидели только потом, уже в руинах.

Нацисты пришли к власти в 1933 году. Манн в это время был в Швейцарии. Домой он не вернулся. Умный человек. Эмигрировал в США, получил американское гражданство, читал лекции в Принстоне, писал антифашистские радиообращения для BBC. Немцы в ответ лишили его гражданства. Потом, после войны, вернули — как будто выдали обратно пальто, которое сами же и отобрали. Он приехал выступить на юбилее Гёте в оба Берлина сразу, и в Западный, и в Восточный. Одни аплодировали. Другие аплодировали. Все смотрели друг на друга с подозрением.

Дневники вышли в 1970-х — уже после его смерти в 1955-м. Там — имена молодых мужчин, которых он находил привлекательными. Подробно. Хронологически. Аккуратно, как бухгалтерская книга, только учитывал Манн не прибыль, а собственные запретные движения внутри. В остальном — примерный муж, шестеро детей, Нобелевская премия. Жена Катя, кстати, всё знала. Или догадывалась. Или делала вид. Спросить уже некого.

Один из детей — Клаус Манн — тоже стал писателем, тоже эмигрировал, тоже был несчастен и в 1949 году покончил с собой. Томас пережил сына на шесть лет. Об этом он писал — мало, скупо, в дневнике. Мерзкий холодок под рёбрами от такой записи.

Что в итоге? Сто пятьдесят один год. Семь главных романов, нобелевка, два гражданства, одна очень долгая двойная жизнь. Манн не был лицемером в пошлом смысле — он был человеком, который понимал природу запрета лучше, чем признавался себе сам. И это понимание он, методично, книга за книгой, вкладывал в текст. Ашенбах умирает от запретного желания. Ганс Касторп семь лет живёт в мире, отрезанном от реальности. Будденброки гибнут потому, что дисциплина и порядок не оставляют места жизни.

Томас Манн писал об одном и том же. Просто каждый раз менял декорации.

151 год назад в немецком Любеке родился человек, умевший разглядывать людей до самых костей — и при этом никогда не смотревший на себя прямо. Томас Манн. Нобелевский лауреат. Буржуазный патриарх. Отец шестерых детей. И — по собственным дневникам, которые он завещал вскрыть только через двадцать лет после смерти, — человек, который всю жизнь любил мужчин.

Дневники вскрыли. Прочитали. Ахнули.

Но это не скандал — это ключ. Если вы читали «Смерть в Венеции» и думали, что это просто красивая история о стареющем писателе и красивом мальчике на фоне венецианских каналов, — вы читали поверх текста. Густав фон Ашенбах, этот немолодой, усталый, обременённый репутацией господин, который смотрит на польского подростка Тадзио и буквально тает — это Манн. Не метафора, не художественный приём. Сам Манн, которому в 1911 году на отдыхе встретился реальный мальчик — Владислав Моэс, — и писатель... сдержался. Уехал. А потом написал повесть, где его альтер-эго умирает от холеры, так и не решившись заговорить. В груди у читателя что-то дёргается, как рыба на крючке. Смысл? Вот он: весь Манн — в этом зазоре между тем, что чувствует, и тем, что позволяет себе.

Вот что в нём интересно: он никогда не жил теми историями, которые рассказывал. Он их преобразовывал, дистиллировал — будто гнал самогон из личной боли и разливал читателям в красивых бутылках с немецкими этикетками. Элегантно. Почти неприлично элегантно.

«Будденброки» — роман, написанный в двадцать пять лет, — хроника четырёх поколений купеческой семьи из Любека. Читаешь и думаешь: ну, добротная семейная сага, немецкая, солидная, как шкаф из дуба. А потом понимаешь: это история про то, как деловая хватка убивает художника. Или художник убивает деловую хватку. Или они убивают друг друга одновременно — медленно, с достоинством, под звуки Вагнера, обменявшись напоследок вежливыми кивками. Нобелевскую премию Манн получил именно за этот роман — в 1929-м, спустя двадцать восемь лет после публикации. Шведы, судя по всему, читали вдумчиво.

«Волшебная гора» — это уже совершенно другое. Семьсот страниц. Туберкулёзный санаторий в швейцарских Альпах. Молодой инженер Ганс Касторп приезжает навестить больного кузена на три недели — и застревает на семь лет. Звучит как кошмар интроверта. Но это одна из лучших книг о том, как человек открывает для себя мысль; как идеи — политические, философские, любовные — входят в голову и перестраивают всё внутри. Иезуит Нафта спорит с гуманистом Сеттембрини; Касторп влюбляется в русскую женщину со скулами азиатского типа; а за окном Европа потихоньку, с немецкой пунктуальностью, ползёт к 1914 году. Манн писал этот роман двенадцать лет. Война началась и кончилась, Веймарская республика успела родиться и закачаться — а он всё писал.

В 1933 году Манн уехал из Германии в лекционное турне. Обратно не вернулся. Нацисты лишили его гражданства, сожгли книги, вычеркнули из культуры — а он из солнечной Калифорнии читал обращения к немецкому народу по BBC. «Немецкие слушатели!» — начинал каждый раз. И дальше говорил то, что мало кто хотел слышать: что Германия сделала этот выбор сама; что прекрасная немецкая культура и нацизм несовместимы, как огонь и шёлк; что яма вырыта своими руками. Его слушали. Или не слушали — но он говорил.

Это тоже было мужество. Просто другого сорта: не с оружием, а с микрофоном.

«Доктор Фаустус» 1947 года — попытка ответить на вопрос, на который вообще-то нет ответа: как страна Гёте и Баха стала страной концентрационных лагерей? Манн придумал немецкого композитора, заключающего сделку с дьяволом ради гения. Аллегория прозрачная — почти неприлично прозрачная, да. Но работает. Потому что за аллегорией — реальная боль эмигранта и реальный вопрос: а вдруг и мы могли бы?

Манна часто называют «тяжёлым». Справедливо: он пишет длинно, обстоятельно, с горами придаточных предложений. В этом смысле — полная противоположность Хемингуэю, который писал одними айсбергами. У Манна айсберга нет: подводная часть тоже написана — просто другим шрифтом. Ирония у него тоже есть, но немецкая: она не смешит, она давит. Тихо. С улыбкой. Будто сосед вежливо уведомил, что ваш дом горит, и предложил помочь с переездом.

Семья, между прочим, была феноменальной. Жена Катя вела все дела и тихо всё знала — абсолютно всё, судя по воспоминаниям. Сын Клаус — тоже писатель, тоже с непростым внутренним устройством, в итоге покончивший с собой в 1949-м. Дочь Эрика — кабаретная актриса и антинацистская активистка, человек огня. Сын Голо — историк, сдержанный и точный. Это не семья, это роман сам по себе, и Томас был в нём скорее фоном — крупным, значительным, но фоном. Сидел в кабинете с девяти до двенадцати каждый день. Три страницы. Потом обед. Потом — всё остальное.

Что от него осталось? Если коротко: четыре романа, каждый из которых решает отдельную невозможную задачу. «Будденброки» — как умирает буржуазная Германия. «Волшебная гора» — как мыслит европейский человек накануне катастрофы. «Иосиф и его братья» (четыре тома, пятнадцать лет работы) — как миф становится психологией. «Доктор Фаустус» — как культура предаёт сама себя. Это не развлечение. Но зачем всегда развлекаться?

151 год — и он по-прежнему раздражает. Тех, кому скучно читать медленно. Тех, кто хочет от литературы простых ответов и персонажей без двойного дна. Тех, кто предпочитает, чтобы писатель жил открыто — как пишет. Манн жил закрыто. Писал нараспашку. Может, именно поэтому в текстах осталось всё то, что он не решился сказать вслух.

Дневники вскрыли в 1975-м. Двадцать лет спустя. Прочли. И всё поняли.

Шесть июня 1875 года в Любеке родился человек, который всю жизнь будет мучить читателей. Толстыми книгами. Сложными предложениями. Философией — там, где нормальные люди ждут сюжета. Томас Манн — это такой писатель, о котором все слышали, но которого большинство не дочитало до конца. И, строго говоря, это его вина.

«Волшебная гора» — семьсот с лишним страниц про туберкулёзный санаторий в Альпах. «Будденброки» — семейная сага, которую можно читать как мыльную оперу, только в три раза медленнее. «Смерть в Венеции» — повесть, которая кажется про красивый город и одинокого туриста, а на самом деле — ну, не только. Манн всегда писал про одно, имея в виду другое, — и это его фирменный приём, раздражающий и завораживающий одновременно.

Любек.

Этот северонемецкий портовый город с его купеческими традициями, тяжёлыми фасадами и запахом соли с Балтийского моря стал для Манна чем-то вроде родовой травмы, которую он перерабатывал в текст всю жизнь. Семья торговцев зерном, уважаемые горожане, сенаторы — и вот младший сын берёт и записывает всё это в роман, выставляет напоказ под тонким псевдонимом-сагой, называет «Будденброки» и получает за это Нобелевскую премию. В 1929 году. Через двадцать восемь лет после публикации, если кто не считал.

Отец умер, когда Томасу было пятнадцать. Фирму ликвидировали. Мать переехала в Мюнхен. Классика жанра: богатое прошлое, туманное будущее, и подросток с блокнотом. Можно было стать страховым агентом. Можно было пойти в торговлю. Стал нобелевским лауреатом. Выбор, прямо скажем, нетривиальный.

«Будденброки» вышли в 1901 году — Манну было двадцать шесть. Двадцать шесть — и уже написан роман, который потом назовут одним из величайших немецкоязычных текстов двадцатого века. Три года работы, история собственной семьи, перенесённая на бумагу с хирургической точностью — и при этом так, что никто из прототипов не мог подать в суд. Это называется мастерство. Или дипломатия. Или и то, и другое разом; у гениев это часто совпадает.

О «Смерти в Венеции» принято говорить либо уклончиво, либо чересчур академически. Пожилой писатель приезжает в Венецию и влюбляется в польского мальчика-подростка — не спойлер, это завязка. Манн написал эту повесть в 1912 году, и если кто-то думает, что это чистая выдумка, — дневники писателя, опубликованные после его смерти, намекают совсем на другое. Там есть записи о старшем сыне Клаусе. Да, именно так. В груди у читателя что-то дёргается, как рыба не из той воды, — и непонятно, как правильно реагировать: ужаснуться или понять.

Он был женат. Шестеро детей. Почтенный буржуа из Мюнхена.

«Волшебная гора» вышла в 1924 году — после семи лет работы, после Первой мировой, после того, как Европа разнесла себя в клочья и никак не могла придумать, что с этими клочьями теперь делать. Роман про альпийский санаторий «Бергхоф» стал энциклопедией европейского духа накануне следующей катастрофы: там спорят гуманист с иезуитом, там умирают приличные люди от чахотки, там время течёт иначе — и читатель незаметно для себя тоже начинает жить по этому странному горному расписанию, где завтрак важнее Бога, а смерть — просто сосед по этажу. Семь лет, чтобы написать книгу о болезни как метафоре цивилизации. Кто сказал, что немцы не умеют шутить?

В 1933 году Манн уехал из Германии. Сначала — в Швейцарию, потом — в Америку. Нацисты лишили его гражданства в 1936-м и, разумеется, сожгли его книги — ритуал почти обязательный. Манн в ответ читал обращения к немцам по радио BBC из своего дома в Калифорнии. Голос из Пасифик-Пэлисейдз — о судьбах немецкой культуры. Немного сюрреалистично, если задуматься. Впрочем, весь двадцатый век немного сюрреалистичен.

«Доктор Фаустус», написанный в 1947 году в американской эмиграции, — пожалуй, самая тяжёлая из его книг. Биография вымышленного немецкого композитора, заключившего сделку с дьяволом ради гениальности, — это аллегория падения Германии в нацизм. Для работы над музыкальными вопросами Манн привлёк Теодора Адорно: тот приходил к нему домой и объяснял теорию додекафонии. Получился роман-монстр, от которого не знаешь, восхищаться или бежать.

Монстр. Но красивый.

Его влияние на литературу — не список вдохновлённых последователей и не строчка в учебнике. Это структурное: после Манна стало понятно, что роман может нести в себе философский трактат — и при этом оставаться романом; что семейная история может говорить о цивилизации в целом; что стиль — инструмент такой же точности, как хирургический скальпель. Томас Вулф, Гюнтер Грасс, Зебальд — у всех есть что-то манновское: та самая немецкая смесь педантизма и меланхолии, которая в нужных руках превращается в большую прозу.

Сто пятьдесят один год назад в Любеке родился мальчик из купеческой семьи. Он вырос, написал несколько очень длинных книг, получил Нобелевку, бежал от фашистов и умер в Цюрихе в августе 1955-го — на восьмидесятом году, с томом Шиллера на прикроватной тумбочке. Банальная биография для гения. Но вот что остаётся: пока где-то в мире кто-то открывает «Волшебную гору» впервые, в горном санатории «Бергхоф» идёт завтрак, и время там течёт не так, как у остальных. Так, как нужно.