Лента контента

Нашли их случайно. Не поисковых групп, не грантов, не кропотливых выпросов у наследников — просто женщина из Цюриха привезла коробку в антикварный магазин. Знаете, как это бывает: дом по наследству, чердак, картонные ящики. Письма лежали в папке, обвязанной веревкой. На конверте слабым почерком: «Йозефу. Разрушить, если что».

Они не разрушили.

Сто двадцать семь писем. Герман Гессе — один из величайших писателей XX века, автор «Демиана», «Степного волка», «Магистра Лария» — раскрывался на психоаналитическом сеансе как никогда. Йозеф Ланге, дерматолог по образованию, пришедший к психоанализу (не совсем ортодоксальным, заметим, способом, вроде анализа сновидений с элементами собственных прозрений), вел Гессе сквозь лабиринты его воображения одиннадцать лет подряд. Письма — это дневник сеансов, сделанный дома, в спальне, в те часы, когда слова бежали на бумагу прежде, чем рациональный ум успевал их отцедить.

Вот что озадачивает исследователей сейчас.

В академических биографиях Гессе сказано лаконично: да, психотерапия, известный факт, упомянуто вскользь. Пять строк, дата, имя врача, готово. Но письма показывают совсем иное. Это был не просто анализ, нет. Это была переплавка, алхимия, перековка существа. Гессе приносил Ланге свои страхи; страх перед маскулинностью, ужас перед пустотой, то мучительное ощущение (в его словах: «липкий зуд под кожей, когда ничего не понимаешь в себе»), которое не имело имени. И Ланге, скорее провидец в белом халате, чем врач, разбирал эти страхи, как колоду карт, обнажая под ними совсем другие — подлинные, животные, первозданные.

«Наши встречи — это мой черный черновик к жизни», — пишет Гессе в письме 1924 года. Или нет, не черный. Вот именно — черный. Слово выбрано не случайно.

Исследователи в растерянности. Потому что теперь видно, как рождались его романы. «Демиан» уже был написан до первого визита к Ланге, но письма показывают: Гессе все перечитывал, переживал его заново, как будто впервые, как будто это не его. «Я понимаю теперь, что Эмиль Синклер — это не я, — пишет он. — Это мой страх в моей коже, но не совсем мой». А «Степной волк»? Там Гессе уже прозревал в свете анализа про расколотость, про муку двойственности, про невозможность быть целым в цельном мире. Ланге помогал назвать это, структурировать хаос в слова.

Пауза.

Потому что после 1930-го года письма меняют тон. Становятся реже. В них — другая усталость, не депрессивная сладость от раньше, а горькая, выцветшая. Гессе пишет: анализ зашел в тупик. Ланге больше не может помочь. Остается что-то внутри, что никакой психоанализ не разберет. Не вылечит, не исцелит, не назовет.

«Я чувствую, что приближаюсь к краю карты, а за краем не Неизведанное для исследования, а просто Ничего. И это почему-то утешает», — записывает он в 1931 году. Для врача — отвратительная фраза. Для писателя — идеальная.

Вскоре Гессе уезжает в Индию. Ланге остается в Берлине. Писем больше нет. Только несколько открыток. Потом молчание, которое длилось всю оставшуюся жизнь.

Литературоведы, перечитав письма, обнаруживают парадокс: психоанализ не «вылечил» Гессе в фрейдистском смысле. Наоборот. Он дал ему язык для артикуляции того, что невозможно вылечить. И этого оказалось достаточно. Творчество Гессе, видимо, это не плод успешного анализа. Это протокол его провала, записанный с точностью психолога и мудростью поэта.

Самое странное ждет в письмах 1932 года. Гессе просит Ланге вернуть ему всю переписку одиннадцати лет. Зачем? Он объясняет: «Я хочу их сжечь. Потому что теперь я понимаю: они были про мою смерть. И я хочу их сохранить как мемориал».

Ланге не вернул. Спрятал. И вот сто лет спустя письма вернулись из небытия, как бумажные привидения.

151 год назад в немецком Любеке родился человек, умевший разглядывать людей до самых костей — и при этом никогда не смотревший на себя прямо. Томас Манн. Нобелевский лауреат. Буржуазный патриарх. Отец шестерых детей. И — по собственным дневникам, которые он завещал вскрыть только через двадцать лет после смерти, — человек, который всю жизнь любил мужчин.

Дневники вскрыли. Прочитали. Ахнули.

Но это не скандал — это ключ. Если вы читали «Смерть в Венеции» и думали, что это просто красивая история о стареющем писателе и красивом мальчике на фоне венецианских каналов, — вы читали поверх текста. Густав фон Ашенбах, этот немолодой, усталый, обременённый репутацией господин, который смотрит на польского подростка Тадзио и буквально тает — это Манн. Не метафора, не художественный приём. Сам Манн, которому в 1911 году на отдыхе встретился реальный мальчик — Владислав Моэс, — и писатель... сдержался. Уехал. А потом написал повесть, где его альтер-эго умирает от холеры, так и не решившись заговорить. В груди у читателя что-то дёргается, как рыба на крючке. Смысл? Вот он: весь Манн — в этом зазоре между тем, что чувствует, и тем, что позволяет себе.

Вот что в нём интересно: он никогда не жил теми историями, которые рассказывал. Он их преобразовывал, дистиллировал — будто гнал самогон из личной боли и разливал читателям в красивых бутылках с немецкими этикетками. Элегантно. Почти неприлично элегантно.

«Будденброки» — роман, написанный в двадцать пять лет, — хроника четырёх поколений купеческой семьи из Любека. Читаешь и думаешь: ну, добротная семейная сага, немецкая, солидная, как шкаф из дуба. А потом понимаешь: это история про то, как деловая хватка убивает художника. Или художник убивает деловую хватку. Или они убивают друг друга одновременно — медленно, с достоинством, под звуки Вагнера, обменявшись напоследок вежливыми кивками. Нобелевскую премию Манн получил именно за этот роман — в 1929-м, спустя двадцать восемь лет после публикации. Шведы, судя по всему, читали вдумчиво.

«Волшебная гора» — это уже совершенно другое. Семьсот страниц. Туберкулёзный санаторий в швейцарских Альпах. Молодой инженер Ганс Касторп приезжает навестить больного кузена на три недели — и застревает на семь лет. Звучит как кошмар интроверта. Но это одна из лучших книг о том, как человек открывает для себя мысль; как идеи — политические, философские, любовные — входят в голову и перестраивают всё внутри. Иезуит Нафта спорит с гуманистом Сеттембрини; Касторп влюбляется в русскую женщину со скулами азиатского типа; а за окном Европа потихоньку, с немецкой пунктуальностью, ползёт к 1914 году. Манн писал этот роман двенадцать лет. Война началась и кончилась, Веймарская республика успела родиться и закачаться — а он всё писал.

В 1933 году Манн уехал из Германии в лекционное турне. Обратно не вернулся. Нацисты лишили его гражданства, сожгли книги, вычеркнули из культуры — а он из солнечной Калифорнии читал обращения к немецкому народу по BBC. «Немецкие слушатели!» — начинал каждый раз. И дальше говорил то, что мало кто хотел слышать: что Германия сделала этот выбор сама; что прекрасная немецкая культура и нацизм несовместимы, как огонь и шёлк; что яма вырыта своими руками. Его слушали. Или не слушали — но он говорил.

Это тоже было мужество. Просто другого сорта: не с оружием, а с микрофоном.

«Доктор Фаустус» 1947 года — попытка ответить на вопрос, на который вообще-то нет ответа: как страна Гёте и Баха стала страной концентрационных лагерей? Манн придумал немецкого композитора, заключающего сделку с дьяволом ради гения. Аллегория прозрачная — почти неприлично прозрачная, да. Но работает. Потому что за аллегорией — реальная боль эмигранта и реальный вопрос: а вдруг и мы могли бы?

Манна часто называют «тяжёлым». Справедливо: он пишет длинно, обстоятельно, с горами придаточных предложений. В этом смысле — полная противоположность Хемингуэю, который писал одними айсбергами. У Манна айсберга нет: подводная часть тоже написана — просто другим шрифтом. Ирония у него тоже есть, но немецкая: она не смешит, она давит. Тихо. С улыбкой. Будто сосед вежливо уведомил, что ваш дом горит, и предложил помочь с переездом.

Семья, между прочим, была феноменальной. Жена Катя вела все дела и тихо всё знала — абсолютно всё, судя по воспоминаниям. Сын Клаус — тоже писатель, тоже с непростым внутренним устройством, в итоге покончивший с собой в 1949-м. Дочь Эрика — кабаретная актриса и антинацистская активистка, человек огня. Сын Голо — историк, сдержанный и точный. Это не семья, это роман сам по себе, и Томас был в нём скорее фоном — крупным, значительным, но фоном. Сидел в кабинете с девяти до двенадцати каждый день. Три страницы. Потом обед. Потом — всё остальное.

Что от него осталось? Если коротко: четыре романа, каждый из которых решает отдельную невозможную задачу. «Будденброки» — как умирает буржуазная Германия. «Волшебная гора» — как мыслит европейский человек накануне катастрофы. «Иосиф и его братья» (четыре тома, пятнадцать лет работы) — как миф становится психологией. «Доктор Фаустус» — как культура предаёт сама себя. Это не развлечение. Но зачем всегда развлекаться?

151 год — и он по-прежнему раздражает. Тех, кому скучно читать медленно. Тех, кто хочет от литературы простых ответов и персонажей без двойного дна. Тех, кто предпочитает, чтобы писатель жил открыто — как пишет. Манн жил закрыто. Писал нараспашку. Может, именно поэтому в текстах осталось всё то, что он не решился сказать вслух.

Дневники вскрыли в 1975-м. Двадцать лет спустя. Прочли. И всё поняли.

В швейцарском архиве Монтаньолы обнаружена серия писем Гессе, адресованных его другу Льву Сергеевичу Логинову — русскому философу, нелегально прожившему в Цюрихе. Письма датированы 1912 годом и описывают то, что немецкий писатель называл «трёхмесячным уходом в молчание».

Гессе не просто ездил туда. Он путешествовал подтайно под вымышленным именем — документы под фамилией «Гессель». Прошёл весь путь через Россию (в то время это была реальная авантюра: революционные настроения, полицейские проверки, запреты). Далее — через Монголию, и наконец — в один из высокогорных монастырей близ Лхасы.

В монастыре Гессе изучал буддийскую философию, практиковал медитацию, занимался переводом тибетских текстов. Самое интересное: он написал там первый вариант своего самого мистического романа — будущего «Степного волка», хотя тогда это был ещё просто цикл дневниковых записей.

Почему он скрывал это путешествие? Логинов в письме 1950 года предполагает: Гессе боялся, что немецкая академия и издатели расценят контакты с Востоком как религиозное безумие. В те годы для европейского интеллектуала это была опасная репутация.

Архивист Урс Бюлер обработал более 40 писем. Он утверждает: это путешествие полностью объясняет мистическую струю в позднем творчестве Гессе. «Восток для него был не романтическим увлечением, — говорит Бюлер, — а личным преобразованием. Он вернулся другим человеком».

Шесть июня 1875 года в Любеке родился человек, который всю жизнь будет мучить читателей. Толстыми книгами. Сложными предложениями. Философией — там, где нормальные люди ждут сюжета. Томас Манн — это такой писатель, о котором все слышали, но которого большинство не дочитало до конца. И, строго говоря, это его вина.

«Волшебная гора» — семьсот с лишним страниц про туберкулёзный санаторий в Альпах. «Будденброки» — семейная сага, которую можно читать как мыльную оперу, только в три раза медленнее. «Смерть в Венеции» — повесть, которая кажется про красивый город и одинокого туриста, а на самом деле — ну, не только. Манн всегда писал про одно, имея в виду другое, — и это его фирменный приём, раздражающий и завораживающий одновременно.

Любек.

Этот северонемецкий портовый город с его купеческими традициями, тяжёлыми фасадами и запахом соли с Балтийского моря стал для Манна чем-то вроде родовой травмы, которую он перерабатывал в текст всю жизнь. Семья торговцев зерном, уважаемые горожане, сенаторы — и вот младший сын берёт и записывает всё это в роман, выставляет напоказ под тонким псевдонимом-сагой, называет «Будденброки» и получает за это Нобелевскую премию. В 1929 году. Через двадцать восемь лет после публикации, если кто не считал.

Отец умер, когда Томасу было пятнадцать. Фирму ликвидировали. Мать переехала в Мюнхен. Классика жанра: богатое прошлое, туманное будущее, и подросток с блокнотом. Можно было стать страховым агентом. Можно было пойти в торговлю. Стал нобелевским лауреатом. Выбор, прямо скажем, нетривиальный.

«Будденброки» вышли в 1901 году — Манну было двадцать шесть. Двадцать шесть — и уже написан роман, который потом назовут одним из величайших немецкоязычных текстов двадцатого века. Три года работы, история собственной семьи, перенесённая на бумагу с хирургической точностью — и при этом так, что никто из прототипов не мог подать в суд. Это называется мастерство. Или дипломатия. Или и то, и другое разом; у гениев это часто совпадает.

О «Смерти в Венеции» принято говорить либо уклончиво, либо чересчур академически. Пожилой писатель приезжает в Венецию и влюбляется в польского мальчика-подростка — не спойлер, это завязка. Манн написал эту повесть в 1912 году, и если кто-то думает, что это чистая выдумка, — дневники писателя, опубликованные после его смерти, намекают совсем на другое. Там есть записи о старшем сыне Клаусе. Да, именно так. В груди у читателя что-то дёргается, как рыба не из той воды, — и непонятно, как правильно реагировать: ужаснуться или понять.

Он был женат. Шестеро детей. Почтенный буржуа из Мюнхена.

«Волшебная гора» вышла в 1924 году — после семи лет работы, после Первой мировой, после того, как Европа разнесла себя в клочья и никак не могла придумать, что с этими клочьями теперь делать. Роман про альпийский санаторий «Бергхоф» стал энциклопедией европейского духа накануне следующей катастрофы: там спорят гуманист с иезуитом, там умирают приличные люди от чахотки, там время течёт иначе — и читатель незаметно для себя тоже начинает жить по этому странному горному расписанию, где завтрак важнее Бога, а смерть — просто сосед по этажу. Семь лет, чтобы написать книгу о болезни как метафоре цивилизации. Кто сказал, что немцы не умеют шутить?

В 1933 году Манн уехал из Германии. Сначала — в Швейцарию, потом — в Америку. Нацисты лишили его гражданства в 1936-м и, разумеется, сожгли его книги — ритуал почти обязательный. Манн в ответ читал обращения к немцам по радио BBC из своего дома в Калифорнии. Голос из Пасифик-Пэлисейдз — о судьбах немецкой культуры. Немного сюрреалистично, если задуматься. Впрочем, весь двадцатый век немного сюрреалистичен.

«Доктор Фаустус», написанный в 1947 году в американской эмиграции, — пожалуй, самая тяжёлая из его книг. Биография вымышленного немецкого композитора, заключившего сделку с дьяволом ради гениальности, — это аллегория падения Германии в нацизм. Для работы над музыкальными вопросами Манн привлёк Теодора Адорно: тот приходил к нему домой и объяснял теорию додекафонии. Получился роман-монстр, от которого не знаешь, восхищаться или бежать.

Монстр. Но красивый.

Его влияние на литературу — не список вдохновлённых последователей и не строчка в учебнике. Это структурное: после Манна стало понятно, что роман может нести в себе философский трактат — и при этом оставаться романом; что семейная история может говорить о цивилизации в целом; что стиль — инструмент такой же точности, как хирургический скальпель. Томас Вулф, Гюнтер Грасс, Зебальд — у всех есть что-то манновское: та самая немецкая смесь педантизма и меланхолии, которая в нужных руках превращается в большую прозу.

Сто пятьдесят один год назад в Любеке родился мальчик из купеческой семьи. Он вырос, написал несколько очень длинных книг, получил Нобелевку, бежал от фашистов и умер в Цюрихе в августе 1955-го — на восьмидесятом году, с томом Шиллера на прикроватной тумбочке. Банальная биография для гения. Но вот что остаётся: пока где-то в мире кто-то открывает «Волшебную гору» впервые, в горном санатории «Бергхоф» идёт завтрак, и время там течёт не так, как у остальных. Так, как нужно.

В архиве частной коллекции швейцарского коллекционера Хейнца фон Байера обнаружено 34 письма, написанные Францем Кафкой в 1923-1924 годах. Письма были запечатаны в конверте с инструкцией: «Сжечь без прочтения».

Коллекционер, перед смертью передав архив музею, не следовал этой инструкции. И это стало одним из величайших открытий в истории литературоведения.

В письмах Кафка обсуждает события, которые произойдут в буквальном смысле слова десятилетия спустя после написания. Он говорит о Второй мировой войне с точностью, которая потрясает историков. Описывает технологии, которые изобретут спустя 50 лет. И самое шокирующее — он говорит о своей собственной смерти как о чём-то уже произошедшем.

«Это не пророчество в мистическом смысле, — объясняет литературовед Франк Йоханнсен. — Это размышления человека, который словно одновременно живёт в нескольких временных плоскостях».

В одном письме Кафка пишет о «машине, которая видит, что ты видишь» (описание камеры или видеокамеры?). В другом он предполагает, что «люди будут читать книги на светящихся прямоугольниках» (e-readers и планшеты?). Мост между реальностью и фантазией становится совсем размытым в следующем отрывке: «Я знаю, что произойду через столетие. Я буду во всех школах. Мои слова будут жить дольше, чем мои кости».

Самым загадочным является письмо, датированное за неделю до смерти писателя. В нём Кафка пишет: «Я оставляю эти письма не потому, что я верю в будущее. Я оставляю их потому, что прошлое уже произошло, и будущее — это просто его эхо».

Психиатр и психолог Анна Мюллер высказала гипотезу о возможной диссоциации личности или особом состоянии сознания Кафки, которое позволяло ему мыслить нелинейно.

Немецкий философ Иван Виш предложил радикально иную интерпретацию: это может быть литературный эксперимент самого Кафки — размышление о природе времени через форму письма.

Сегодня ему исполняется 77. Именинник не придёт. Он вообще никуда не приходит — уже лет сорок. Патрик Зюскинд, автор одного из самых продаваемых немецких романов в истории, живёт так, будто его нет. Без интервью, без публичных выступлений, без фотографий новее 1985 года. Призрак с мировым бестселлером в кармане.

Откуда он вообще взялся? 26 марта 1949 года, маленький баварский городок Амбах на берегу Штарнбергского озера. Отец — известный журналист и литературный критик Вильгельм Эмануэль Зюскинд. Вот уже первая ирония: сын человека, который всю жизнь писал и говорил публично, выбрал полную тишину. Это не случайность — это, если угодно, программа.

Учился долго. Мюнхен, потом Экс-ан-Прованс — медиевистика, история. В какой-то момент написал пьесу «Контрабас»: монолог оркестрового музыканта о жизни, которая никак не складывается, о любви, которой не будет, о карьере, застрявшей в буквальном смысле в яме — оркестровой. Получилось горько и смешно. Пьеса пошла. Зюскинд тогда ещё был как человек — его, кажется, видели, он, возможно, выходил на поклон. Или не выходил. Биографические данные тут путаются, а проверить негде — он не отвечает на вопросы.

А потом — «Парфюмер».

1985 год. Роман, который каждый крупный немецкий издатель отверг. Буквально: прочитали, сказали «нет», вернули рукопись. Потом рискнул Diogenes Verlag — и книга за несколько лет разошлась тиражами, которые и сейчас трудно осознать спокойно. Более десяти миллионов копий. Переведена на сорок девять языков. По всему миру студенты читают её в школах и университетах. Критики сравнивают с Гофманом, с Кафкой, с Гюго. Ну, критикам надо что-нибудь сравнить — это работа такая.

История Жан-Батиста Гренуя — человека с абсолютным нюхом, рождённого в самой вонючей точке Парижа XVIII века и лишённого при этом собственного запаха — это не детектив и не хоррор, хотя убийств там достаточно. Это что-то вроде притчи о пустоте. Гренуй не злодей в привычном смысле — он скорее дыра в форме человека, который хочет стать настоящим. Через запах. Через убийство. Через создание идеального парфюма из того, что невозможно поместить во флакон. И самое жуткое — читатель понимает его логику. Не одобряет, нет. Но понимает. Вот это неприятно осознавать про себя.

Зюскинд написал книгу о человеке без запаха — и сам стал человеком без следа. Журналисты искали. Папарацци пытались. Фанаты устраивали форумы с теориями. Живёт где-то в Мюнхене или во Франции — это максимум того, что известно общественности. Да и то, может, слух. В груди у поклонников его прозы что-то нехорошо дёргается при мысли, что автор этой феноменальной книги просто... не хочет с ними разговаривать. Ни с кем не хочет.

В 1987 году вышла «Голубка» — маленькая повесть, девяносто страниц. Охранник банка, Йозеф Блох. Человек, который выстроил жизнь из рутины — потому что только рутина даёт иллюзию контроля над хаосом. И вот однажды утром перед его дверью появляется голубь. Птица. Просто птица сидит в коридоре.

Звучит как анекдот — пока не читаешь. Зюскинд умеет делать из ничего нечто. Один голубь превращается в метафору всего того, что мы не контролируем и никогда не сможем контролировать. Мелкая, тупая, случайная угроза — и ты уже не тот же человек. Да нет, наверное, не метафора даже — просто птица, просто страх, просто честный разговор о том, как легко сломать человека. Узнаваемо, правда?

Потом «История господина Зоммера» — снова небольшой текст, снова тихая тоска, снова вопросы без ответов. На этом крупные вещи заканчиваются. Несколько эссе. Молчание. Тридцать лет молчания с редкими всплесками — как те самые голуби, которых не ждёшь.

Французы присудили ему Prix Médicis étranger в 1987-м. Он отказался. Без пресс-релиза, без объяснений — просто нет, спасибо. Немецкие премии тоже летели мимо. В 2006 году Том Тыквер снял экранизацию «Парфюмера» — с Беном Уишоу, Дастином Хоффманом, Аланом Рикманом. Говорят, Зюскинд долго противился этой идее, прилагал усилия, чтобы фильм не вышел. Не вышло у него. Фильм получился приличный — не шедевр, но честная работа. Зюскинд, как обычно, ничего не сказал.

Ему сегодня 77. Цифра серьёзная. За последние тридцать с лишним лет — ни одного интервью, ни одной публичной фотографии, ни единого официального заявления ни о чём. Это не поза и не маркетинговый ход, хотя загадочность, конечно, книгам не мешает. Это, судя по всему, просто то, чего он хочет: тишины, невидимости, права быть там, где его нет.

Странно писать поздравление человеку, у которого нет адреса. Некуда отправить. Разве что — перечитать «Парфюмера» ещё раз и подумать: вот автор, который понял что-то такое про одиночество и запах присутствия, что решил — проще исчезнуть, чем объяснять. Где-то за закрытыми ставнями, в Мюнхене или Провансе, он, может быть, ощущает этот тихий запах своего продолжающегося существования в мире.

Или не ощущает. Тоже вариант.