Следствие длиной в 60 лет: кому на самом деле принадлежит «Тихий Дон»?
Представьте: двадцатидвухлетний парень из донской станицы пишет один из величайших романов двадцатого века. Пишет быстро — почти неприлично быстро. Первый том «Тихого Дона» выходит в 1928-м, и сразу начинаются вопросы. Откуда у мальчишки такая глубина? Такое знание военного быта, казачьих обрядов, запаха конского пота и запаха крови? Советский литературный мир зашевелился, как потревоженный улей.
24 мая — сто двадцать один год со дня рождения Михаила Александровича Шолохова. Юбилей человека, который получил Нобелевскую премию, дружил со Сталиным, публично требовал расстрела писателей-диссидентов — и при этом создал роман, который тысячи критиков до сих пор не могут разобрать до последнего гвоздя. Противоречие? Да. Именно поэтому интересно.
Начнём с неудобного. «Тихий Дон» — плагиат. Или нет. Или отчасти. В общем, следствие ещё не дало окончательного заключения, и это при том, что прошло почти сто лет.
Версию о краже выдвинули ещё в конце 1920-х. Настоящим автором называли разных людей: казачьего писателя Фёдора Крюкова — умер в 1920-м от тифа, возразить не успел; Виктора Севского; даже самого Серафимовича, наставника Шолохова. Логика простая, железобетонная: откуда у двадцатидвухлетнего хуторского парня, едва одолевшего четыре класса гимназии, такой материал? Такие подробности верхнедонского восстания 1919-го? Такой... масштаб, чёрт возьми?
Шолохов всю жизнь злился. Рукописи предъявлял — часть подлинных, доказано. В 1974-м Александр Солженицын опубликовал в Париже анонимный доклад «Стремя «Тихого Дона»» с попыткой доказать: текст написан кем-то другим. Потом появилась компьютерная лингвистика. В 1999-м норвежские учёные прогнали тексты через статистический анализ. Результат: «Тихий Дон» написал Шолохов. Сам. Весь.
Точка? Да нет, конечно. Споры продолжаются — просто теперь тише.
Михаил Шолохов родился 24 мая 1905 года в хуторе Кружилин Донской области. Отец — выходец из Рязани, мелкий торговец. Мать — казачка. Это важно: он вырос между двух культур, между казачьей вольностью и пришлым укладом, и эта раздвоенность — она в каждой странице «Тихого Дона», чувствуешь кожей. Гражданская война прокатилась по его детству тяжёлым катком. Ему было тринадцать, когда красные и белые начали делить Дон. Он видел. Запомнил. Потом написал так, что люди плакали в тридцатых, в пятидесятых, сейчас плачут, что характерно.
«Тихий Дон» — четыре тома, больше тысячи страниц, судьба казачества от 1912-го до 1922-го. Григорий Мелехов — один из самых живых персонажей русской литературы. Не герой. Не злодей. Человек, которого история перемалывает в муку, и он при этом сопротивляется, любит, убивает, кается, снова убивает. Аксинья. Господи, Аксинья — она грешит, страдает, живёт с яростной жадностью до каждого дня. Русская литература знает немало женских образов, но этот стоит особняком; почти неловко разбирать его по частям.
Когда в 1965-м Шолохову вручали Нобелевку в Стокгольме, Сартр в том же году от своей отказался. Кто-то тогда пошутил: Сартр — слишком экзистенциальный для премии, Шолохов — слишком советский. Обоим было примерно одинаково не обидно.
Вот тут — стоп. Потому что советский вопрос — это отдельный разговор, и его не обойти.
Шолохов всю жизнь лавировал между гением и конъюнктурой. «Поднятая целина» — роман о коллективизации — написан с явной оглядкой на власть. Там есть живые страницы, есть дед Щукарь — почти комический, но настоящий, без фальши. Однако общая рамка агитационная, это видно, и всегда было видно. В 1966-м на съезде писателей Шолохов публично потребовал расстрелять Синявского и Даниэля — двух литераторов, осуждённых за публикации на Западе. «В другое время их бы иначе наказали», — сказал он. Зал притих. Мерзкий холодок под рёбрами у всех, кто там сидел. Это была не оговорка. Это была позиция.
Как после этого читать «Тихий Дон», где столько боли от каждой насильственной смерти? Вопрос без ответа. Или с очень неудобным ответом, который каждый читатель формулирует сам, в тишине, захлопнув книгу.
Есть такая теория: великие книги пишут не авторы — их пишет время. Автор просто оказывается в нужном месте с нужной чувствительностью и нужной болью. Шолохов в 1920-х жил на краю живой казачьей памяти. Ещё были живы люди, участвовавшие в верхнедонском восстании. Можно было поехать и спросить. Он ездил. Спрашивал. Записывал. «Тихий Дон» — не придуманный роман; это слепок с реальной трагедии, снятый по горячим следам. Вот почему он так действует на людей, которым, казалось бы, казачий быт начала века — чужой мир.
Умер Шолохов в феврале 1984-го. Тихо, в Вёшенской, где прожил почти всю жизнь. Станица до сих пор стоит, там музей, там Дон такой же широкий, каким был в романе — реки вообще долговечнее людей и их споров.
Сто двадцать один год. Смешная цифра — ни туда ни сюда, не юбилей с нулями. Но дата хороша тем, что повод вспомнить: в русской литературе двадцатого века был человек, написавший книгу про то, как история ломает людей через колено, — и написавший её так, что книга сама стала историей. Читали «Тихий Дон»? Если нет — найдите время, правда. Если да — перечитайте третий том. Там есть сцены, после которых хочется просто помолчать. Или выйти на воздух. Тоже вариант.
Загрузка комментариев...