Суд над поэтом: за что СССР осудил Бродского — и как это стало лучшей рекламой его стихов
Восемьдесят шесть. Цифра круглая, солидная — такая, что впору ставить памятники и проводить симпозиумы. Бродского бы от этого покоробило. Он вообще не любил официоза: ни советского, ни западного, никакого. Поэтому — без торжественности.
Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде в семье военного фотографа и бухгалтера. Учился плохо. В 15 лет бросил школу. Потом — фрезеровщик, санитар, кочегар, геолог в экспедиции. Читал запоем: Донн, Фрост, Цветаева. В 18 начал писать стихи. Серьёзные. Странные. Настоящие.
Стоп. Тут важно понять один момент, потому что дальше всё вытекает из него. Бродский был поэтом не потому что решил им быть, а потому что по-другому не мог. Это разные вещи. Как разница между «я хочу петь» и «я умру, если не буду петь». Одно профессия, другое физиология. И советская власть, при всём своём аппарате, так и не поняла: от физиологии не лечат принудительными работами.
1964 год. Ленинград. Судья Савельева смотрит на двадцатитрёхлетнего парня и произносит нечто, ставшее самым знаменитым судебным диалогом советской эпохи. «Кто признал вас поэтом? Кто причислил вас к поэтам?» — «Я думаю, это от Бога». Зал — кто хихикает, кто замирает. Судья — явно не из тех, кого устраивает такой ответ. Итог: пять лет принудительных работ за тунеядство. За то, что писал стихи и не имел официальной записи в трудовой книжке. Это почти смешно — если бы не было так по-советски страшно.
Журналистка Фрида Вигдорова тайно записывала стенограмму процесса. Текст разошёлся в самиздате, добрался до западных редакций. Советская власть, совершенно не понимая, что творит, сделала Бродскому самую мощную рекламу в его жизни. Гарантированный международный резонанс. Лучшего пиара не придумаешь — хотя они явно хотели обратного.
Ссылка. Деревня Норенская, Архангельская область. Там нет библиотек. Зато есть время — много, тяжёлого, северного. Бродский работал, читал, переводил английских поэтов по памяти, восстанавливая то, что успел прочитать. Пятнадцать месяцев вместо пяти лет: выпустили досрочно под давлением международного сообщества. Потом он скажет, что ссылка дала ему больше, чем любой университет. Он не иронизировал.
1972-й. КГБ. Выбор без выбора: психиатрическая больница или эмиграция. Бродский выбрал второе. Уехал — сначала в Вену, потом в Лондон, потом — навсегда — в Америку. Человека, которого советская власть пыталась смять и выбросить, Запад встретил как героя — интеллектуального, живого, неудобного.
Мичиган. Колумбия. Кембридж. Он преподавал, писал эссе по-английски — и писал их так хорошо, что американцы до сих пор спорят, кому он принадлежит больше: русской или англоязычной традиции. Хороший вопрос, без очевидного ответа. В 1987-м — Нобелевская премия по литературе. Комитет написал: «за всеобъемлющее творчество, насыщенное ясностью мысли и поэтической интенсивностью». Правда, хотя звучит как бирка на музейном экспонате.
Теперь про стихи. Потому что всё вышеизложенное — биография, пусть и фантастическая. Но Бродский интересен не тем, что с ним случилось, а тем, что он написал.
«Остановка в пустыне» — книга, вышедшая на Западе в 1970-м без его участия. Там есть стихотворение про снос греческой церкви в Ленинграде. Строчки про то, как в городе больше нет зданий с куполами, — это не политика. Это тоска по тому, что нельзя вернуть. По архитектуре как памяти. По форме как смыслу. У Бродского часто так: берёт конкретную городскую деталь — и разворачивает её в метафизику.
«Часть речи» — цикл 1975–1976 годов, написанный в эмиграции. Холодный. Точный. Как уравнение, в котором нет лишних переменных. Расстояние. Отчуждение. Болезненная конкретность деталей: улица, угол, зима. Ощущение, что поэт стоит где-то вне времени и смотрит на него сквозь стекло — без права войти внуть, без желания объяснять, почему он здесь.
«Урания» — книга 1987 года. Муза астрономии. Пространство против времени. Поэзия как координата, а не как дата. Это звучит абстрактно — но написано так, что чувствуешь физически. Редко у кого получается сделать философию ощутимой. У Бродского — получалось.
Умер он в январе 1996-го, в Нью-Йорке. Сердечный приступ. Пятьдесят пять лет — мало. Похоронен в Венеции, сам попросил. Что само по себе звучит как последняя строфа, написанная без слов. Бродский прожил жизнь как человек, которого гнали отовсюду, — и при этом везде чувствовал себя дома. Или нигде. Сложно сказать. Поэт без прописки. Гражданин языка, а не страны.
Восемьдесят шесть лет. Можно зажечь свечку. Можно открыть книгу. Второе — лучше. Если вы ни разу не читали Бродского — начните с «Части речи». Потом захочется ещё. Это почти гарантировано.
Загрузка комментариев...