Лента контента

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

Здесь время каменеет на весу,
и купол — выдох, пойманный в граните.
Я тяжесть колоннады не несу —
она сама стоит на черной нити

отвеса, что от Бога до земли
протянут вертикально и сурово.
Каменотесы за день возвели
не свод, не храм — продленной мысли слово.

Из воздуха, из выгиба, из «пусть»,
из ласточкина росчерка на своде
рождается тяжелая, как грусть,
и легкая, как зов, — тоска о роде

людском, что строит, зная наперед:
обрушится. И все-таки — возводит.
И камень безымянного не ждет,
но в нем, немом, бессмертие бродит.

Я выйду. Площадь. Иней. Голоса.
И голубь, как пушинка, неуместен.
А там, вверху, незрячие глаза
у статуй — и они древнее песен.

Бессонница. Продолжение списка

А дальше — что? Я выронил Гомера.
Он шлепнулся — раскрытый — на пол,
к ногам, где тапки, пыль и тень — химера
фонарного луча. Я перешел

ту грань, где явь и сон, как два каната,
скрутились в узел. Темень. Потолок
плывет — и по нему — ахейские фрегаты
ползут. И каждый — мне — урок.

Зачем? Я — не ахеец. Мне — стена,
и штукатурка — вот моя Эгейя.
Сосед за стенкой кашляет. Но — на
меня находит ночь — сильнее

любого сна. И — имена — в висках
стучат: Аякс, Аякс. И кто там — третий?
Не помню. Темно. Тикают часы. В руках
Гомера — слепого — все на свете —

ахейцы поместились. И на мне
лежит их тяжесть. Я не звал.
Но море черное — на самом дне
молчания — стоит. И я устал —

и не устал. Елена. Вот — зерно.
Из-за тепла — из-за колен — из-за улыбки —
весь флот поднялся. Разве не смешно?
Весь — бронзовый — смоленый — хрупкий —

как любовь сама. Гомер — слепой —
а видел: каждый парус тянет к телу,
и каждый грек плывет не за войной —
за нежностью. За главному — за делу.

Рассвет. Фонарь погас. И книга — вот —
на полу лежит. Я встану. Подниму.
Но корабли мне снятся каждый год.
И список я не дочитаю. Потому

что он бесконечен. Как моя бессонница.
Как море. Как Гомер.
И ночь моя — единственная звонница.
И в ней — один удар. Без мер.

Камень и голос

В гранитной кладке голос спит, как семя.
Его разбудит стрельчатый пролёт —
та арка, что приподнимает бремя
и обращает тяжесть в лёгкий взлёт.

Колонна — выдох, обращённый в камень.
Она не держит свод — она поёт.
И тяжесть, обернувшаяся в пламень,
ей сообщает право на полёт.

Известняк — спрессованное море:
в нём рыбий глаз и раковин печать.
Собор, взошедший на гранитном взгорье, —
лишь способ мёртвых продолжать звучать.

В подворотне петербургской — створ
ничейных арок, чёрных, как басма.
Здесь каждый камень помнит разговор
строителей, ушедших до письма.

Портал раскрыт — как каменная фраза,
где свод — подлежащее, контрфорс —
сказуемое. Не было бы сказа
прочнее, чем из камня — речи остов.

Строитель знал: архитектура — голос,
лишённый связок, полный тайных слов.
И каждый камень, тёсанный до волоса,
есть слог в молитве зодчих и веков.

Мне не нужна Святая София —
довольно арки тёмной, что стара
настолько, что сама уже — стихия,
настолько одинока — как гора.

В ней слышен хор замурованных эпох:
не эхо — нет — а полный, тяжкий звук.
И камень — как неоконченный вздох —
хранит тепло давно остывших рук.

Чёрный полдень

Чёрный полдень. Солнце — как дыра
в небесах, прожжённых до изнанки.
Не осталось ни тепла, ни дна —
только пепел на пустой лежанке.

Я стоял у края — не стены,
не обрыва — края тишины,
где слова теряют свои сны
и становятся тяжелей вины.

Воздух пахнет оловом и тленом,
каждый камень помнит имена
тех, кого вели по переменам
в никуда — сквозь зиму, без окна.

Армянская церковь. Купол — череп.
Тени падают наискосок.
Кто-то вычеркнут. Кто-то не верит.
Кто-то выдохнул — и не сберёг.

Я считаю: раз, два, три — молчанье.
Четверо ушли. Пятый — я сам.
Ночь приходит, как перечитанье
книги, отданной чужим глазам.

Чёрный полдень. Полночь средь бела
дня. И камень — вместо языка.
Жизнь, которая не умерла,
но которой нету — ни глотка.

Я запомнил: воздух — это нить,
натянутая между «быть» и «выть».
И когда она порвётся — тишь
станет тем, чем ты её хранишь.

Армянская тетрадь: Запись, которой не было

В Армении, где камень помнит голос,
где виноградник вьётся по стене,
я слышал, как звучит земли промёрзший полюс,
и свет дрожал на глиняном зерне.

Здесь воздух — как страница Гутенберга,
набранная шрифтом горных трав.
И каждая скала — ступень ковчега,
который Бог когда-то в небо вплавь отправил, не узнав.

Я трогал буквы — хачкаров узоры,
они теплы, как кожа на руке.
В них спрятан голос — не псалом, не хоры,
а что-то древнее, на мёртвом языке.

Вода бежит по жёлобу базальта,
и женщина несёт кувшин домой.
В её глазах — не Персия, не Мальта,
а Арарат, придавленный зимой.

Я ел лаваш — он пахнул солнцем, глиной,
мукой, замешанной на слёзах деревень.
И горизонт казался длинной, длинной
строкой стиха, которую читать — и лень, и не лень.

А вечером, когда абрикос спелый
ронял себя на тёплый серый двор,
я понял: есть слова — тяжёлые, как стрелы,
которые нельзя вложить в метафор.

В Армении всё — речь. Гора — глагол,
ущелье — придаточное предложенье.
И если камень выучил глагол «терпеть» —
он знает и его спряженье.

Я записал в тетрадь, что не привёз:
«Здесь тяжесть бытия — не наказанье.
Здесь камень плачет. Но не от мороз —
от счастья узнаванья.»

И горный ветер, острый, как кинжал,
перелистнул страницу — пустоту.
И всё, что я в Армении узнал,
осталось там — по ту
сторону перевала, где орёл
несёт в когтях последний слог Давида,
где каждый камень — жертвенный престол,
и жертва — неочевидна.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.
Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

* * *

Я вернулся — но город меня не узнал,
Он глядит сквозь меня, как сквозь мёртвый хрусталь.
Эти улицы помнят не шаг, а полёт —
Кто по ним уходил, тот назад не придёт.

На Фонтанке вода почернела от слёз,
И трамвай, как скелет, по Литейному вёз
Пассажиров без лиц, без имён, без судьбы —
Только тени, что вышли из каменной тьмы.

Я звоню по знакомым — гудки, пустота,
За гудками — молчанье, как будто черта
Проведённая между живыми и — кем?
Теми, кто растворился в промёрзшей стене.

Петербург, ты — колодец с разбитым ведром,
Я кричу тебе в горло — ответом лишь гром
Отдалённый, январский, нездешний, глухой,
Словно кто-то там, в небе, махнул на нас рукой.

Я вернулся — и понял: возврата здесь нет,
Каждый адрес — ловушка, и каждый ответ —
Лишь отсрочка от встречи с конечной чертой.
Петербург, я с тобой. Ты, наверное, мой.

Но уже не до слёз — до костей, до основ,
До гранитного сердца, до мёртвых мостов,
До того рыбьего жира, что жёг мне гортань, —
Петербург, принимай эту позднюю дань.

На Садовой подъезд, где я жил — заколочен,
Номер снят, телефон навсегда разобщён.
И остались лишь камни, да ветер, да лёд,
Да твой голос, что больше меня не зовёт.

Когда снег ложится на город Петра,
на шпили, на львов, на гранит набережных,
душа обретает особый покой,
как будто душа — это тоже пейзаж.

Здесь каждая тень — это чей-то портрет,
здесь эхо шагов превращается в речь,
и Мойка несёт свой неспешный ответ
на то, что никто не сумел уберечь.

Я помню: вот здесь, у чугунных перил,
стоял человек и смотрел на волну.
Он что-то шептал, он о чём-то просил,
и голос его уходил в тишину.

Теперь на его месте — только снег,
и фонарей желтоватая медь.
Но если прислушаться — слышится смех,
и плач, и попытка допеть.

Этот город умеет хранить голоса,
как патефонные старые трубы.
И если закрыть на мгновенье глаза,
услышишь, как шепчут замёрзшие губы.

Они говорят о любви и войне,
о белых ночах и блокадной зиме,
о том, как тепло было в этой стране,
когда мы ещё не сходили с ума.

Снег падает. Падает. Мерно. Всегда.
Он ляжет на Невский, на Сенную, Спас.
И станет единственной меркой суда
то, как мы любили, покуда был час.

А время — оно здесь совсем ни при чём.
Оно лишь река, что течёт подо льдом.
И мы — только снег на чугунном плечом
атланта, держащего каменный дом.

Когда-нибудь мы превратимся в слова,
в строку на какой-нибудь жёлтой странице.
Но город запомнит — была синева,
был снег, и любовь, и чужие ресницы.

И этого, в общем, достаточно нам,
чтоб длиться сквозь время, сквозь память, сквозь холод.
Я знаю: однажды, прижавшись к словам,
нас вспомнит такой же заснеженный город.

В Венеции стекло — как замершая речь,
Как вздох гондольера, застывший в огне.
Муранский мастер знает: нужно сжечь
Всё лишнее, что спряталось во мне.

И вот — сосуд прозрачный, как слеза,
Как тот январь, что не пришёл ещё,
В нём отражались чьи-то голоса,
И чьё-то невесомое плечо.

Я вижу: в толще стенок голубых
Пузырьки воздуха — как музыка веков,
Как Тинторетто, спящий среди них,
Как гул неразличимых голосов.

Венеция! Ты — каменная соль,
Растворённая в адриатической воде.
Твоя весёлая и строгая юдоль —
Как тот оркестр, что слышен везде.

И купола — как шлемы моряков,
Что возвращаются из дальних стран.
И каждый камень помнит рыбаков,
И в каждом камне — океан и план.

Стекло муранское! В тебе — закат,
И шёпот волн, и крик морских птиц.
Ты — хрупкий мост меж тем, что было — и назад,
Где память длится вне границ.

А мастер дует — и летит душа
В прозрачный кокон, в огненную твердь.
И я смотрю, почти не дыша,
Как вечность учится не умереть.

В каналах плещется зелёный свет,
В палаццо дожей — тишина и страх.
И в каждой трещинке — ответ, ответ
На то, что спрятано в морских камнях.

Венеция, ты — занавес и сцена,
Ты — маска карнавала без лица.
И это хрупкое стекло — твоя измена
Всему, что требует конца.

Пусть бьётся — значит, было. Значит, жило.
А то, что цело — может быть, и нет.
Муранский мастер знает эту силу:
В осколках — самый честный свет.

В Армении ночь — это каменный сон,
Где горы вздыхают, как старый закон.
Арарат в темноте — словно древний псалом,
И звёзды дрожат над армянским селом.

Я слышу, как персик роняет свой плод,
Как время течёт, словно горный народ —
Неспешно, упрямо, сквозь камень и соль,
Сквозь чёрную землю и вечную боль.

Здесь воздух — как хлеб, что пекут на заре,
Здесь каждый булыжник — как память о зле,
Которое было, которое есть,
Которое гордость не даст перенести.

В Армении ночь пахнет кровью и вином,
Тутовым деревом и древним письмом.
Хачкары стоят, как немые века,
И к ним припадает сухая рука

Старухи, чьи слёзы давно солоней,
Чем воды Севана, чем память о ней —
О юности, сгинувшей в турецкой ночи,
О братьях, о сёстрах... Молчи же, молчи.

Но я не молчу — я кричу в пустоту:
Армения! Я твою боль понесу
Сквозь петербургские мокрые сны,
Где камни не помнят армянской весны.

О, эта земля, где Христос был зачат
Вторично — из крови и слёз без преград!
Где каждый ребёнок рождается с тем
Старинным знаньем, что мир — это плен.

В Армении ночь — это каменный хор,
Где голос дудука ведёт разговор
С теми, кто ушёл, кто растаял, как дым,
Над красным Масисом, над горем людским.

И я — акмеист, собиратель камней —
Склоняюсь пред этой землёю твоей,
Армения! Слово — гранит и базальт.
Армения! Песня. Молитва. Асфальт

Дорог, по которым идут и идут
Твои сыновья — кто в Париж, кто в Бейрут,
Кто в Лос-Анджелес, кто в холодный Тифлис...
Но корни — вот здесь. Посмотри же! Вглядись!

В Армении ночь — это тысяча лет,
Спрессованных в камень, в молитву, в рассвет.
И утро придёт — как приходит всегда,
С барашком тумана, с кувшином вода.

И женщина выйдет — босая, в платке —
С лавашем горячим в сухой руке.
И скажет: «Барев дзез» — и этот привет
Вместит в себя всё: и любовь, и завет.

В Армении ночь переходит в восход.
Арарат розовеет. Армянский народ
Встаёт — как вставал он две тысячи лет.
И смерти, поверьте, — поверьте — нет.