Лента контента

Мальчик пришел рано. Дверь была не заперта. Она никогда не была заперта.

Старик спал лицом вниз на газетах, и руки его лежали вдоль тела ладонями вверх. На ладонях были борозды от лесы. Глубокие, черные, запекшиеся. Мальчик посмотрел на них и вышел.

Он пошел к Педрико. Тот был уже на берегу и стоял возле скелета рыбы. Скелет был привязан к лодке, и от него мало что осталось. Хвост. Позвоночник. Огромная голова с мечом. Остальное съели акулы.

— Какая рыба, — сказал Педрико.

— Да, — сказал мальчик.

— Восемнадцать футов. Может, больше.

— Может.

Педрико потрогал позвоночник. Он был белый и твердый. Мальчик смотрел на него и думал о том, какой эта рыба была, когда была целой; когда она ходила кругами в темной воде на глубине и была сильнее всего, что он мог себе представить.

— Я возьму голову? — спросил Педрико. — На удобрение.

— Бери.

Мальчик вернулся в хижину. Старик проснулся. Он сидел на кровати и смотрел в стену. Просто смотрел.

— Я принес кофе, — сказал мальчик. Он поставил банку на стол.

— Спасибо.

— И газеты. Бейсбол. Тигры играли с Янки.

— Как сыграли?

— Тигры проиграли.

— Ди Маджио бы не проиграл, — сказал старик.

Он взял банку. Руки дрожали. Не сильно. Просто дрожали — так дрожит веревка, которую долго тянули и потом отпустили.

— Болит? — спросил мальчик.

— Что?

— Руки.

— Нет. Ничего не болит.

Это была неправда, но он сказал так, и мальчик не стал спорить. Они оба знали, что это неправда. И оба знали, что спорить не нужно.

Старик допил кофе. На дне банки осел бурый нерастворившийся сахар. Он повертел банку в руках.

— Я хочу опять выйти, — сказал он.

— Знаю.

— Не завтра. Через два дня. Или три.

— Я пойду с тобой.

— Твои родители...

— Я пойду с тобой, — повторил мальчик.

Старик посмотрел на него. У мальчика было лицо — обычное, темное от загара, с облупленным носом. Детское лицо. Но глаза были другие. Глаза были как у человека, который не видел ту рыбу — но понял.

— Ладно, — сказал старик.

Он встал и вышел на порог. Солнце стояло невысоко, и тень от хижины ложилась на песок косой полосой. Море было спокойным. Оно всегда спокойное утром, подумал старик. Утром оно притворяется. К полудню перестает.

У причала стояла его лодка. Мачта была снята и лежала рядом на песке, обернутая парусом. Рядом лежал багор. К борту все еще был привязан скелет — Педрико забрал голову, и теперь скелет выглядел как то, чем он и был: остатком чего-то огромного.

Два туриста — мужчина и женщина, оба в белых рубашках — стояли на причале и смотрели.

— Что это? — спросила женщина у официанта, который вышел покурить из террасы ресторана.

— Tiburón, — сказал официант. — Акула.

— Какая огромная, — сказала женщина.

Мальчик слышал это. Он мог бы объяснить, что это не акула, а марлин. Что старик бился с ним два дня и две ночи в открытом море, один, без еды и почти без воды. Что потом пришли акулы и разорвали рыбу, и старик дрался с ними дубинкой, потом румпелем, потом ножом, привязанным к веслу. Что он проиграл. Но не был побежден.

Мальчик мог бы сказать все это. Но промолчал.

Некоторые вещи нельзя объяснить людям в белых рубашках.

Старик тоже видел туристов. Он отвернулся.

— Пойдем внутрь, — сказал он.

Они вернулись в хижину. Старик лег и закрыл глаза. Он не спал. Он лежал и слушал море. Оно шумело негромко — так, как шумит, когда ему не о чем рассказывать.

— Расскажи мне про бейсбол, — сказал он.

— Что рассказать?

— Все равно. Что-нибудь.

— У Ди Маджио пятка. Шпора на кости. Говорят, больно ходить.

— Но он играет.

— Играет.

— Со шпорой.

— Да.

Старик лежал с закрытыми глазами. Мальчик сидел рядом на полу. Оба молчали, и это было хорошее молчание — из тех, которые не нужно заполнять словами. Через открытую дверь было видно море. Оно стало чуть темнее. Значит, ветер. К полудню поднимется волна.

Старик думал о рыбе. Не о скелете. О рыбе. О том, какая она была — серебряная, с фиолетовыми полосами, огромная и спокойная, — когда шла на леске, и лодку тащило, и звезды стояли над головой, и все было просто: он, она, море. Больше ничего.

«Я жалею, что убил тебя, рыба», — подумал он. Он думал это и раньше. Но сейчас — по-другому. Раньше он жалел, потому что акулы все сожрали и получилось зря. Теперь он жалел просто так. Без причины. Просто жалел.

Потом он перестал думать о рыбе.

Он думал о львах. Они лежали на желтом пляже — где-то в Африке, далеко — тяжелые, теплые, и играли друг с другом, как большие котята. Он видел их давно; мальчишкой, с палубы корабля. Сколько лет прошло? Шестьдесят. Или больше. Но помнил так, будто это было позавчера.

Львы никогда не менялись. Пляж никогда не менялся. Вода у берега была зеленая и прозрачная, и львы играли, и все было хорошо.

Он заснул.

Мальчик посидел еще немного. Потом встал, накрыл старика одеялом — осторожно, чтобы не задеть руки — и вышел на улицу. Солнце поднялось. Тень от хижины укоротилась.

На причале туристы фотографировали скелет.

Мальчик пошел к лодке. Он проверил леску, намотал ее аккуратно, кольцо к кольцу, — старик всегда так делал, — потом проверил крючки и положил их в жестяную коробку. Один крючок был погнут. Мальчик выпрямил его пальцами.

Через два дня они выйдут в море.

Она проснулась от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Ни волн за стеной, ни чаек, ни скрипа старого дома. Тишина была деревянная, теплая, пахнущая смолой и парусиной.

Ассоль открыла глаза.

Каюта была маленькая. Низкий потолок с медными заклепками. Узкая койка, на которой она лежала. Круглое окно — иллюминатор, вспомнила она слово — через которое падал свет. Не утренний, не вечерний. Морской. Свет, процеженный через воду и небо, не похожий ни на что береговое.

Она села. Одеяло сползло. На ней была ее вчерашняя одежда — простое платье, босые ноги. Вчера. Вчера были алые паруса на горизонте, и музыка, и она бежала по воде, и кто-то подхватил ее, и...

Грей.

Она помнила его лицо. Молодое, загорелое, с темными глазами, в которых было что-то, чего она не видела ни у кого в Каперне. Уверенность. Не наглость, не самодовольство — уверенность человека, который знает, что делает правильную вещь.

Ассоль встала. Пол качнулся — корабль шел. Куда? Она не знала. Ей было все равно.

Она нашла дверь. Вышла в коридор. Коридор был узкий, с низкими балками, о которые она не ударилась только потому, что была невысокой. Поднялась по трапу. И оказалась на палубе.

Море.

Оно было повсюду. Со всех сторон. Бесконечное, сине-серое, живое. Каперна исчезла. Берег исчез. Был только корабль — «Секрет», она знала его имя — и вода до горизонта.

Над головой стояли паруса. Алые. При дневном свете они были не такие, как вчера. Вчера они горели. Сегодня они были просто красные — яркие, плотные, с заплатами и швами. Рабочие паруса. Красивые, но рабочие.

— Не спится?

Голос был женский. Ассоль обернулась.

Женщина стояла у штурвала. Высокая, широкоплечая, с короткими волосами, перехваченными платком. Руки — большие, с мозолями. Лицо обветренное, темное от солнца, с сеткой мелких морщин вокруг глаз.

— Летика, — сказала женщина. — Старший помощник. А ты — девочка с берега.

Не «Ассоль». Не «невеста капитана». Девочка с берега.

— Ассоль, — поправила она.

— Я знаю, как тебя зовут, — Летика не улыбнулась. — Весь корабль знает. Капитан три месяца искал шелк нужного цвета. Три месяца мы таскали по портам тюки красной материи, и капитан каждый раз говорил «не тот оттенок». Команда решила, что он спятил.

— А вы? — спросила Ассоль.

— А я знаю его восемь лет. Он не сумасшедший. Он хуже. Он романтик.

Летика сказала «романтик» так, как другие люди говорят «чумной».

— Завтрак через час, — добавила она. — Камбуз на нижней палубе. Не опаздывай. Кок не разогревает.

И отвернулась к штурвалу.

Ассоль осталась стоять на палубе. Ветер трепал волосы. Матросы работали — подтягивали канаты, мыли палубу, чинили что-то у борта. На нее поглядывали. Кто-то — с любопытством. Кто-то — с непонятным выражением, которое она не сразу опознала. Жалость. Они жалели ее.

Она нашла Грея на носу корабля. Он стоял, опершись на поручень, и смотрел вперед. Когда она подошла, он обернулся и улыбнулся. Улыбка была такая же, как вчера. Настоящая.

— Доброе утро, — сказал он. — Как спалось?
— Тихо, — ответила она. — Слишком тихо. Я привыкла к волнам за стеной.
— Здесь волны со всех сторон.
— Это другое.

Он кивнул. Помолчал.

— Мы идем в Лисс, — сказал он. — Оттуда на юг, к Зурбагану. У меня там дело. Груз пряностей.

Груз пряностей. Она ожидала чего-то другого. Путешествия на край света, может быть. Или поиска сокровищ. Но груз пряностей — это была правда. Не сказка.

— Хорошо, — сказала она.

Шторм пришел на четвертый день.

Ассоль узнала о нем раньше, чем команда. Она почувствовала — воздух изменился. Стал тяжелым, влажным, с привкусом железа. Небо на западе потемнело, и темнота эта была не облачная, а какая-то глухая, как стена.

— Все вниз, кто не в вахте! — крикнул боцман.

Ассоль стояла у мачты. Ветер усиливался. Паруса хлопали, как огромные крылья. Матросы бегали, кричали, тянули канаты. Грей стоял у штурвала — Летика уступила ему место.

— Вниз! — крикнул ей кто-то из матросов. — В каюту!

Она не пошла. Она вцепилась в канат и осталась.

Первая волна ударила в борт, и корабль накренился так, что Ассоль увидела воду прямо под собой — черную, в пене. Вторая волна перехлестнула через палубу. Вода была холодная, соленая, злая. Третья волна...

Третья волна порвала парус. Алый парус — тот самый, центральный, самый большой. Он лопнул с треском, как выстрел, и повис лохмотьями. Красные полосы ткани хлестали по ветру, как флаги разгромленной армии.

— Убрать грот! — крикнул Грей. — Поставить запасной!

Матросы полезли наверх. Ассоль смотрела, как они карабкаются по мокрым вантам, в дожде и ветре, и срезают остатки алого шелка.

Шторм кончился к утру. «Секрет» выстоял. Никто не погиб. Один матрос сломал руку, боцман рассек бровь. Палуба была залита водой, в трюме хлюпало.

Грей нашел Ассоль на корме. Она сидела, мокрая, завернутая в чью-то куртку, и держала в руках кусок алого шелка — обрывок паруса, который упал ей под ноги.

— Ты цела? — спросил он.
— Цела.
— Тебе нужно было уйти вниз.
— Нет.

Он сел рядом. Посмотрел на обрывок в ее руках.

— Поставим новый, — сказал он. — В Лиссе есть хороший парусник.
— Нет, — сказала Ассоль. — Зашей этот.

Он посмотрел на нее. Она сказала:

— Новый — это опять сказка. А этот — настоящий. Он был в шторме. Так честнее.

Грей молчал. Потом взял обрывок шелка из ее рук. Посмотрел на свет. Ткань была рваная, мокрая, с разводами соли.

— Хорошо, — сказал он. — Зашьем.

Летика стояла на мостике и смотрела на них сверху. Ассоль поймала ее взгляд. Старший помощник не улыбнулась. Но в ее лице что-то сдвинулось — едва заметно.

Она кивнула. Один раз.

Ассоль кивнула в ответ.

Море вокруг «Секрета» было спокойным. Алые лохмотья паруса сохли на веревках, протянутых между мачтами. Они были рваные, выцветшие, в пятнах соли. Они были красивее, чем вчера.

Песнь моря: Неизвестная глава «Человека-амфибии»

Ихтиандр соскользнул со скалы в воду — привычная прохлада обняла тело, и жабры, расправившись, заработали ровно и глубоко, как кузнечные мехи. Небо, усыпанное звёздами, которое он только что созерцал, превратилось в зыбкое серебряное зеркало над головой. Он любил смотреть на звёзды сквозь воду — они дрожали, расплывались, казались живыми.

Он плыл на юг. Так велел ему отец — плыть к Огненной Земле, к холодным водам, где течения несут планктон и где его никто не будет искать. Но Ихтиандр не торопился. Куда ему было спешить? Весь океан принадлежал ему, и он принадлежал океану.

Третьи сутки он двигался вдоль побережья, держась на глубине двадцати-тридцати метров. Днём он спускался глубже, туда, где солнечный свет превращался в густой зеленоватый сумрак, и плыл среди скал, обросших водорослями. Ночью поднимался к поверхности. Он привык спать в расщелинах подводных скал, как спят рыбы-попугаи, — найдя удобную нишу, упирался спиной в камень и закрывал глаза. Сон его был чуток: малейшее изменение течения, чужое движение воды — и он просыпался мгновенно, готовый к бегству.

На четвёртый день он встретил стаю дельфинов. Их было около двадцати — серые, гладкие тела мелькали в толще воды, как торпеды. Ихтиандр замер, прижавшись к подводной скале, но дельфины уже заметили его. Два крупных самца отделились от стаи и подплыли ближе, разглядывая его с явным любопытством. Один из них издал серию щелчков — Ихтиандр почувствовал их всем телом, как лёгкую вибрацию. Он протянул руку, и дельфин, помедлив секунду, ткнулся носом в его ладонь.

«Ты не боишься меня, — подумал Ихтиандр. — Ты не знаешь, что я — чудовище. Морской дьявол. Для тебя я просто странное существо, которое плавает не так, как рыба, и не так, как ты».

Дельфины сопровождали его весь день. Они играли вокруг него, ныряли под ним, выпрыгивали из воды в искрящихся фонтанах брызг. К вечеру стая ушла на запад, в открытый океан, и Ихтиандр снова остался один.

Одиночество. Он привык к нему давно — ещё в доме отца, в Буэнос-Айресе, когда часами сидел в бассейне, глядя в потолок оранжереи. Но тогда он знал, что наверху есть отец, есть Кристо, есть Зурита — пусть злой и жадный, но живой человек, с которым можно было столкнуться на рынке, услышать голос, уловить запах табака. Теперь же вокруг были только рыбы, медузы, моллюски — существа прекрасные, но безмолвные.

Иногда по ночам, когда он поднимался к поверхности и лежал на спине, покачиваясь на волнах, он думал о Гуттиэре. Он представлял её лицо — тёмные глаза, в которых отражалось солнце, маленькие руки, которыми она цеплялась за борт лодки, когда он впервые подплыл к ней. Она кричала тогда от страха. А потом — потом она смотрела на него так, как не смотрел никто и никогда.

«Она замужем за Ольсеном, — говорил он себе. — Ольсен — хороший человек. Он будет заботиться о ней. У них будет дом на берегу, дети, обычная человеческая жизнь. Всё то, чего я не могу ей дать».

Он нырнул — глубоко, до самого дна, туда, где давление сжимало грудную клетку и где в вечной темноте светились фосфоресцирующие организмы, как звёзды перевёрнутого неба. Там, на дне, мысли о Гуттиэре становились тише, растворялись в солёной воде, как чернила.

На исходе второй недели Ихтиандр достиг Патагонского шельфа. Вода здесь была холоднее — течение Фолклендов несло ледяные потоки с юга. Тело его, привыкшее к тёплым водам Ла-Платы, протестовало, и ему приходилось двигаться быстрее, чтобы согреться. Зато жизни здесь было несравнимо больше: огромные косяки анчоусов проносились мимо серебряными лентами; морские львы лениво покачивались на поверхности; пингвины — смешные, неуклюжие на суше — под водой превращались в стремительных охотников.

Однажды утром, обогнув скалистый мыс, Ихтиандр увидел нечто, заставившее его остановиться. На мелководье, среди бурых водорослей, стояла лодка с прозрачным дном. В лодке сидел старик — смуглый, сухой, с лицом, иссечённым морщинами, как кора старого дерева. Он смотрел в воду через стеклянное дно и что-то бормотал.

Ихтиандр замер в зарослях ламинарии. Он привык прятаться от людей — любой контакт был опасен. Но старик был один, и что-то в его лице — спокойное, сосредоточенное выражение человека, привыкшего к морю, — притягивало.

Старик опустил за борт плетёную корзину на верёвке. Корзина медленно пошла ко дну. Ихтиандр увидел, что в ней лежала еда — рыба, лепёшка, кусок вяленого мяса.

«Зачем он бросает еду в воду?» — удивился Ихтиандр.

Старик между тем выпрямился и заговорил. Голос его, искажённый водой, доходил до Ихтиандра глухо, как сквозь стену:

— Hijo del mar... Я знаю, что ты здесь. Я вижу тень в водорослях. Не бойся. Я — Рамон. Рыбаки называют меня Рамон-Безумный, потому что я кормлю море. Но я не безумен. Я знаю, кто ты.

Ихтиандр не двигался. Сердце его — человеческое сердце, не умевшее быть таким же спокойным, как рыбье, — заколотилось.

— Мой внук видел тебя три дня назад, — продолжал старик. — У мыса Дос-Баиас. Он ныряльщик, он ходит за морскими ежами. Он сказал: «Дед, там в воде — человек. Но он дышит под водой, как рыба». Я не удивился. Я слышал о тебе. Весь берег слышал. Морской дьявол — так говорят в Буэнос-Айресе. Но ты не дьявол. Ты — hijo del mar. Дитя моря.

Старик помолчал, глядя в прозрачную воду.

— Я оставлю еду. Бери, если хочешь. Я буду приходить сюда каждое утро.

Он развернул лодку и медленно погрёб к берегу. Ихтиандр долго смотрел ему вслед. Потом подплыл к корзине, взял лепёшку и откусил. Хлеб — давно забытый вкус — показался ему слаще любого моллюска.

Он стал приплывать к мысу каждое утро. Старик был точен — его лодка появлялась с рассветом, когда солнце ещё только окрашивало восточный край неба в розовый цвет. Сначала Ихтиандр не показывался, только забирал корзину с едой. Потом, на пятый день, он осмелился высунуть голову из воды.

— А, — сказал старик спокойно, как будто каждый день разговаривал с людьми, выныривающими из моря. — Ты голоден?

Ихтиандр кивнул. Голос его — давно не звучавший — был хриплым:

— Спасибо... спасибо за хлеб.

— Хлеб — это ерунда, — сказал Рамон. — Хлеб есть у всех. А вот одиночество — это голод, который хлебом не утолишь.

Ихтиандр молчал. Ветер нёс с берега запах земли — сухой травы, дыма, навоза. Запахи суши, запахи человеческой жизни, к которой он больше не принадлежал.

— Расскажи мне, — попросил старик, — что ты видишь там, на дне? Я всю жизнь смотрю на море сверху. Расскажи, каково оно изнутри.

И Ихтиандр рассказал. Слова шли медленно, неуклюже — он отвык говорить. Но постепенно речь его потекла свободнее, и он заговорил о подводных лесах из ламинарий, где свет проходит сквозь бурые листья, как через витражи; о глубоководных рыбах, несущих собственный свет во тьме; о течениях, которые можно чувствовать кожей, как слепой чувствует ветер; о китовых песнях, звучащих на сотни миль в толще воды — низких, протяжных, полных такой тоски, что хотелось плакать, хотя под водой слёзы невозможны.

Старик слушал, не перебивая. Глаза его блестели.

— Ты — самый счастливый человек на свете, — сказал он наконец. — И самый несчастный. Ты видишь то, чего не видит никто. Но рассказать тебе некому.

— Теперь есть кому, — ответил Ихтиандр.

Рамон улыбнулся. Улыбка расколола его морщинистое лицо, как трещина раскалывает сухую землю.

— Приплывай завтра, hijo. Я принесу бумагу и карандаш. Будешь рисовать мне то, что видишь. А я буду рассказывать тебе о том, что наверху. Договорились?

— Договорились, — сказал Ихтиандр.

Он нырнул обратно, и холодная вода сомкнулась над его головой привычным, надёжным коконом. Но впервые за много недель внутри него, где-то между человеческим сердцем и рыбьими жабрами, затеплилось что-то, чему он не сразу нашёл название.

Надежда. Маленькая, осторожная, как морской конёк, выглядывающий из-за коралла.

Он плыл к своему ночному убежищу среди скал, и море пело ему — низко, утробно, на языке, который понимал только он. Но теперь эта песня не казалась ему такой одинокой.