Лента контента

Дарья сидела на подоконнике и ждала.

Ждать — это она умела. Семь лет — большой срок для тренировки. Но сегодня ждать было особенно тяжело: дед ушёл на лов три дня назад, а с моря второй день дул нехороший ветер. Мать делала вид, что всё хорошо. Бабка молчала. Это было хуже всего — бабкино молчание весило, как камень.

Дарья сидела на подоконнике, смотрела на море и считала огни на воде. Один, два, три. Четыре. Дедова лодка называлась «Ласточка» — маленькая, крашеная синим, с жёлтой полосой. Её огня не было.

В полночь — или около того, она не смотрела на часы, — на подоконник снаружи прыгнул кот.

Белый, но в лунном свете казался серебряным. Сел, посмотрел на неё зрачками-щёлками.

— Откуда ты взялся, — сказала Дарья не вопросительно, а так. Устало.

— Оттуда. — Кот дёрнул хвостом в сторону неба. — Дела есть.

Дарья не удивилась. Была ночь, она не спала, за окном шумело море. В таком состоянии говорящий кот — вполне.

— Какие дела?

— Лунные рыбы. Три штуки сорвались с неба, упали в море. Надо поймать и вернуть на место. — Кот зевнул. — Сама не поймаю, лапы мокрые не люблю.

— А причём тут я?

— Ни при чём. — Он сказал это честно, без извинений. — Просто ты не спишь, а мне нужен напарник. Пойдёшь?

Дарья слезла с подоконника. Накинула бабкину куртку — большую, пахнущую рыбой и ещё чем-то старым, домашним, тем запахом, который невозможно описать, но сразу узнаёшь. Вышла на крыльцо.

Ночь была ясная. Луна — почти полная, чуть надкушенная с одного края, как пряник. Море под ней блестело как жесть.

— Куда идти?

— К воде, — сказал кот и пошёл вперёд, не оглядываясь.

У воды кот остановился. Посмотрел на Дарью — критически, будто оценивал.

— Ты умеешь свистеть?

— Нет.

— Тогда просто позови. Скажи: приди, рыба лунная, я тебя не обижу.

Дарья почувствовала себя немного дурой. Стояла у самой кромки воды, ботинки уже промокли с одной стороны, луна раскачивалась в море. Но сказала. Тихо, чтобы не разбудить деревню.

Море ответило.

Не словами — движением. Что-то под водой блеснуло серебром, раз, другой, третий — и из воды выпрыгнула рыба. Не большая. С ладонь. Вся серебряная, хвост раздвоенный, как у ласточки, и глаза — круглые, светящиеся, как маленькие луны.

— Вот, — сказал кот с удовлетворением. — Теперь держи.

— Она же скользкая...

— Она лунная. Возьми.

Дарья взяла. Рыба была тёплая. Совершенно тёплая — как живой камень, нагретый за день. И в самом деле не скользкая. Она лежала в ладонях и светилась мягко, ровно, как ночник в детской комнате.

— Таких надо семь, — сказал кот.

— Ты говорил три.

— Три упали. Четыре просто потерялись. Итого семь. — Он не смутился ни на секунду.

Семь рыб они ловили до двух часов ночи. Долго — потому что пятая прятала в расщелине между камнями, шестая запрыгнула в расщелину, а последняя, седьмая, пряталась под старым причалом и выходить не хотела, пока Дарья не рассказала ей про деда. Просто так, вслух, чтобы не было так тихо. Как ушёл. Как называется лодка. Как они вдвоём ловили ставриду позапрошлым летом и дед пел что-то старое, непонятное — не слова, а мотив, — и ставрида шла сама.

Рыба вышла.

Все семь лежали в руках Дарьи — тёплые, тихо светящиеся.

— Теперь что?

— Теперь отпусти их вверх.

— Вверх?

— Просто открой руки.

Дарья открыла.

Рыбы не упали. Они поднялись — медленно, как пузырьки воздуха в воде, но вверх, вверх, выше деревьев, выше берега, выше тумана, который клубился над морем, — и там, наверху, рассыпались по небу новыми огоньками. Семь маленьких точек света, прямо над той полосой воды, где-то там должна была идти «Ласточка».

— Это защита? — спросила Дарья.

— Ну, — кот почесал за ухом. — Это свет. Просто свет. Хорошие рыбаки всегда идут на свет.

Дарья смотрела на семь новых звёздочек над морем. Что-то в груди — то самое, что давило три дня, что сжималось, как кулак под рёбрами, — отпустило. Не полностью. Но немного. Как когда ослабляешь пояс на одну дырку.

— Иди спать, — сказал кот. — Уже скоро три.

— А ты?

— Я — по делам. — Он потянулся, выгнул спину, зевнул во весь рот. — Рыб много, ночи короткие.

И ушёл. В сторону луны — буквально, Дарья видела, как серебряный хвост мелькнул между звёздами и пропал.

Она вернулась домой. Легла. Закрыла глаза.

Утром — ещё не рассвело, ещё серость стояла над морем — её разбудил шум. Голоса. Бабка бежала к причалу, мать за ней.

«Ласточка» вернулась. Дед стоял на носу, немного замёрзший, очень довольный, с ящиком ставриды. Говорил: туман был страшный, ничего не видно, а тут — звёздочки над водой, семь штук, прямо как дорожка. Шёл на них и вышел.

Дарья стояла рядом с матерью и молчала.

Семь звёздочек над морем утром были ещё видны.

Немного.

Если знать, куда смотреть.

Декабрь — вот что Тамара Николаевна не выносила. Не мороз; в семьдесят восемь лет, прожив столько же саратовских зим, к холоду привыкаешь, как к родинке на щеке. Не замечаешь. Нет, декабрь — это вот это вот. Темнота. В пять вечера уже ночь, в семь — по-прежнему ночь, а между ними пятно какого-то серого, ватного света, похожего на бинт из старого шкафа, который давно никто не трогал.

Кефир.

Каждый вечер — стакан кефира, двухпроцентного, из того супермаркета что за углом. Наливала в стакан с голубым ободком (осталось два таких; когда-то было шесть, но потом Коля умер, и зачем-то она раздала остальные соседкам, хотя сейчас уже не помнит зачем, может быть, они просто разбились). Садилась перед телевизором: в пятницу — «Поле чудес», в остальные дни — что включится. Барсик, рыжий, с одним глазом, оставшимся после какой-то дворовой истории три года назад, укладывался на подлокотник. Кот молчаливый. Хороший. Просто — молчал.

Пенсия четырнадцать двести рублей. Это важно, да. Не потому что она жаловалась на жизнь (жаловалась, конечно, как все, друзьям, соседкам, даже кошке иногда), а потому что при такой сумме ты буквально видишь каждый предмет в квартире, называешь его по имени, как старого друга. Samsung — сын подарил в два тысячи девятнадцатом. Микроволновка — нет, стоп, это был LG, серая, с тарелкой, что иногда клинит. Серёжки золотые, красные камни — Коля дарил на годовщину, семьдесят второй год, она тогда подумала, зачем такие дорогие, мы же не театралы какие-то, а Коля просто сказал: «Ты что, дура? Одевай и не заморачивайся». Она их носила. Потом Коля скончался. Серёжки осталась.

Декабрь, четверг. Может быть, пятница? Нет, четверг — «Поле чудес» ещё не было по расписанию. Звонок в дверь, три коротких, очень вежливых. В глазок заглянула — стоит девушка. Точнее, лет тридцать где-то, может, чуть больше. Но для Тамары Николаевны все до сорока остаются девушками, это так.

«Здравствуйте! Я из соцзащиты. Пускаете?»

Удостоверение розоватое, печать видна. Тамара Николаевна плохо видит без очков (очки где-то на кухне, возле сахарницы лежат), но печать есть, лицо на фотографии улыбается. Впустила. Девушка сразу сапоги сняла — это запомнилось отчётливо: сапоги чёрные, с молнией, красивые такие. На носках прошла, серые носки с какими-то животными, котами вроде бы.

Короба «Коркунов», золотая обёртка. И бутылка кагора, «церковного», как сказала девушка, хотя что это значит — Тамара Николаевна понятия не имела, не разбиралась в таких вещах.

— За ваше здоровье, Тамара Николаевна. Вам положено — мы всем одиноким, пенсионерам, это, поздравление от администрации района.

Тамара Николаевна не пила. Совсем. Была только кефир, чай три раза в день, максимум. Водку в последний раз — похороны Коли, две тысячи тринадцать год. Но кагор — ну, это же не совсем водка, правда? Это почти что компот, сладкий такой, тягучий.

Девушка налила в стаканы, в тот самый с голубым ободком.

— Пейте до дна, до дна, Тамара Николаевна.

Выпила.

Тепло в горле, потом во рту — сладко, как мёд какой-то загустевший. Голова вдруг сделалась лёгкой, воздушной; мир окончательно стал ватным, расплывчатым, как тот серый свет за окном. Девушка улыбалась, зубы белые-белые, слишком правильные для районной социалки (странно, конечно, что потом об этом вспомнила, когда уже помощи не было), говорила что-то про льготы, перерасчёты, цифры какие-то, а Тамара Николаевна кивала, кивала. Барсик прыгнул на подоконник, сидел и смотрел — одним глазом, потому что второй просто нет, — смотрел как-то странно, неправильно. Обычно к людям не подходил, под кровать скрывался. А тут сидит и смотрит.

Потом — вот это было странно. Не темнело медленно, не засыпала она, как при обмороке. Просто. Щелчок. Было — и не стало.

Утро.

Она лежала одетая, в кофте, в юбке, тапочки на ногах. Подушка под головой своя, с цветочком на наволочке. Одеяло до подбородка. Кто-то укрыл её, или она сама — память не сохранила.

Попыталась встать.

Но сначала просто лежала минуту-две, слушала. Тишина была неправильная, испорченная, как яблоко — снаружи выглядит нормально, а возьмёшь — пальцы сквозь кожу проваливаются. Тамара Николаевна тут жила сорок три года, знала все звуки: холодильник гудит, трубы щёлкают в шесть утра, когда отопление просыпается, соседский телик бубнит сквозь стену. Теперь — ничего. Ни гудения. Ни щелчков. Только эта — как её назвать — испорченная тишина.

Потому что холодильника не было.

Сначала она этого не поняла. Телевизор заметила первым — Samsung, который стоял напротив кровати, испарился. Провод торчит из стены, как обкусанный хвост, обнажённый, жалкий. На кухне микроволновки тоже не было. Полка, где лежала деревянная шкатулка Коли с резьбой, с серёжками внутри, — пуста. Шкатулка исчезла. Серёжки. Семьдесят второй год. Коля подарил. Это больно, вот прямо — как ножом от рёбер вверх, в горло.

Села на табуретку. Встала тут же, потому что под ягодицами что-то было. Коробка из-под «Коркунова». Пустая, золотая обёртка помята, внутри — только бумажные гнёзда, коричневые от растаявшего шоколада.

Пошла к двери.

Дверь закрыта. На оба замка. И на цепочку.

Изнутри.

Трогала пальцами цепочку, холодная, железная, защёлкнутая плотно. Чтобы её повесить, нужно стоять внутри. Снаружи — никак. Коля специально выбирал такую, говорил: «Чтобы никакой гад не смог открыть».

Девушка ушла. Всё с собой взяла. И дверь закрыла. Изнутри.

Как?

Барсик сидел на пороге коридора, там, где линолеум кончается и начинается плитка. Сидел и смотрел на неё, одним своим глазом. Не мяукал. С момента, как пришла девушка, Барсик вообще не издавал ни звука.

Вернулась в комнату.

На столе — пустая бутылка из-под кагора. Два стакана: её, с голубым ободком, и второй. Его она не узнавала. Гранёный, советский, тяжёлый — но не её. Никогда не было такого. На дне чужого стакана — кагор, недопитый, тёмно-красный, почти чёрный.

Руки не поднялись к нему — не страх, а что-то другое, ощущение, что трогать не нужно, как мёртвую птицу на дороге не трогают. Не объяснишь это. Просто — нельзя.

Из-за стены — что-то пробилось. Не телевизор. Музыка. Тихая, из колонки или телефона. Женский голос, молодой, ленивый:

«...мы родились в девяностых...»

Монеточка. Тамара Николаевна не знала, кто это, но мелодия — приставучая, сладкая, как тот кагор, — лезла в уши, обволакивала, не отступала.

Подошла к стене, приложила ухо.

Музыка шла не из соседней квартиры.

Она шла изнутри стены. Как будто кто-то стоит между кирпичами и держит телефон у рта — не просто играет, а напевает, тихо, одними губами, еле слышно.

Барсик издал звук. Первый звук за — сколько? — много часов. Шерсть встала дыбом, спина выгнулась дугой; но смотрел не на стену. Смотрел в угол комнаты, там, где вчера стоял телевизор. Пустой, голый угол.

В этом углу было тёмно. Хотя окно напротив, хотя утро, хотя свет серый, но свет, — темнота там загустела, стала вещественной, тяжёлой, как загустевший кисель. Её можно потрогать, но — не хочется. Совсем не хочется.

Смотрела в этот угол и думала: так не бывает. Потом: цепочка на двери — тоже так не бывает. Потом — перестала думать, потому что из угла выдохнули.

Не сквозняк. Выдох. Тёплый, влажный, сладкий кагором.

«Пей до дна, Тамара Николаевна».

Голос девушки. Но без улыбки. Слова, повисшие в воздухе, не уходят, стоят, как запах.

Не закричала. Хотела — горло перехватило, рот открыт, но ничего не идёт, как в тех снах, когда бежишь и не двигаешься. Попятилась. Спина упёрлась в стол.

Рука легла на чужой стакан.

Он был тёплым. Тёплым, как живая рука.

...

Соседка Галина Петровна позвонила участковому через два дня. Запах начал пробиваться. Не тем, что вы подумали — кагором. Густой, тошнотворно-сладкий, запах кагора валился из-под двери тридцать второй квартиры, пропитывал всю лестничную клетку, прилипал к одежде.

Участковый вскрыл замок, цепочку пришлось срезать болгаркой.

Квартира была пуста. Совсем. Ни мебели, ни вещей, ни одежды. Стены голые, линолеум, старые обои в цветочек. Как будто здесь никто никогда не живал. Сорок три года — и не осталось ни одного следа.

Тамару Николаевну не нашли. Ни в квартире, ни в доме, ни во дворе. Нигде.

Барсик сидел на кухонном подоконнике. Живой. Сытый — хотя чем? Рыжий, одноглазый. Когда участковый протянул руку — погладить — кот даже не шевельнулся. Посмотрел.

Одним глазом.

На полу, посередине комнаты, стоял стакан с голубым ободком. Полный кефира. Свежего, холодного, двухпроцентного.

Кто налил — неизвестно.

Холодильника в квартире не было три дня.