Лента контента

Дмитрий купил старинные часы на блошином рынке — напольные, с резным корпусом из почерневшего дуба. Продавец, сухонький старик с трясущимися руками, отдал их почти даром. Так дёшево, что Дмитрий сначала заподозрил подвох — сломанный механизм, трухлявое дерево, червоточины. Но часы были в превосходном состоянии: латунный маятник поблёскивал, стрелки двигались плавно, а бой звучал чисто и глубоко.

«Только не открывайте дверцу маятника», — сказал старик напоследок, когда грузчики уже несли часы к машине.

Дмитрий рассмеялся. Он был человеком рациональным, преподавал физику в университете и не верил в суеверия. Дверца маятника была заперта на крошечный латунный замочек, ключа от которого старик якобы не имел. Впрочем, Дмитрию и не нужно было туда лезть — часы работали исправно.

Он поставил их в углу гостиной, между книжным шкафом и окном. Часы вписались идеально, словно всегда там стояли. Словно ждали.

Первую ночь они молчали.

На вторую ночь, ровно в час, изнутри раздался стук.

Дмитрий проснулся мгновенно. Сердце колотилось. Он лежал в темноте спальни и прислушивался. Стук повторился — глухой, ритмичный, будто кто-то костяшками пальцев бил по дереву изнутри часового корпуса. Три удара. Пауза. Три удара.

«Маятник», — сказал себе Дмитрий. — «Что-то с механизмом».

Он встал, накинул халат и пошёл в гостиную. Лунный свет падал через окно, и часы стояли в нём — высокие, тёмные, молчаливые. Маятник мерно качался за стеклянной дверцей. Никакого стука.

Дмитрий простоял перед часами минут пять. Потом пожал плечами и вернулся в постель.

На третью ночь стук стал громче.

Теперь в нём была настойчивость. Удары следовали один за другим, без пауз, и в них слышалось что-то... нетерпеливое. Дмитрий снова пошёл в гостиную, но стоило ему переступить порог, стук прекратился. Часы стояли невинно. Маятник качался.

Но кое-что изменилось.

Дмитрий не сразу понял, что именно. Он смотрел на часы, пытаясь уловить несоответствие, пока не осознал: дверца маятника больше не была заперта. Латунный замочек висел открытым.

Он точно помнил, что не трогал его. У него даже ключа не было.

«Защёлка ослабла», — сказал себе Дмитрий. Голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

Он не открыл дверцу. Вместо этого вернулся в спальню, закрыл дверь и — впервые за много лет — запер её на щеколду.

Сон не шёл. Дмитрий лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Только где-то далеко, за стеной, ритмично капала вода из крана.

Или не вода.

Кап. Кап. Кап.

Звук приближался.

Дмитрий сел в постели. Это было невозможно — капли не могут приближаться. Но звук становился громче, отчётливее, словно что-то влажное и тяжёлое медленно двигалось по коридору к его спальне.

Кап. Кап. Кап.

А потом звук прекратился. Прямо за дверью.

Дмитрий не дышал. Сердце стучало так громко, что заглушало все остальные звуки. Он смотрел на дверь — на тонкую полоску света из коридора под ней — и ждал.

Тень закрыла свет.

Что-то стояло за дверью. Что-то высокое — тень тянулась через всю щель. Что-то неподвижное.

Сколько прошло времени — минута? час? — Дмитрий не знал. Он не мог отвести взгляд от двери. Руки сжимали одеяло так, что побелели костяшки.

А потом раздался стук.

Три удара. Медленных, уверенных, терпеливых.

И голос — если это можно было назвать голосом. Сухой шелест, похожий на скрежет веток по стеклу:

«Ты. Открыл. Замок».

Дмитрий хотел закричать, что не открывал, что замок сам — но горло перехватило. Слова застряли где-то глубоко внутри.

Тень за дверью шевельнулась.

«Теперь твоя очередь открыть дверь».

Дверная ручка дёрнулась. Один раз. Другой. Щеколда держала.

«Я подожду», — прошелестел голос. — «У меня много времени. Я ждал внутри часов сто двадцать лет. Я могу подождать ещё одну ночь. Или две. Или десять. Рано или поздно ты выйдешь. Или впустишь меня. Люди всегда впускают. Любопытство — такая человеческая слабость».

Тень отступила. Свет вернулся под дверь.

Кап. Кап. Кап.

Звук удалялся по коридору. К гостиной. К часам.

Дмитрий просидел без движения до рассвета. Когда первые лучи солнца упали на пол спальни, он наконец решился. Открыл дверь. Выглянул в коридор.

Пусто.

На паркете тянулась цепочка влажных следов — от его двери к гостиной. Следы были босыми, но слишком узкими, слишком длинными для человеческих ног.

Дмитрий пошёл по следам, хотя всё его существо кричало бежать, бежать прочь из этого дома. Следы вели к часам и исчезали прямо у дверцы маятника.

Дверца была открыта.

Внутри — там, где должен был качаться маятник — было пусто. Чёрная бархатная пустота, слишком глубокая для корпуса часов. Дмитрий наклонился ближе, пытаясь рассмотреть, и почувствовал движение воздуха изнутри — холодный поток, пахнущий сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилостным.

И тогда он увидел.

В глубине темноты что-то блеснуло. Два тусклых огонька, похожих на глаза. Они смотрели на него снизу вверх — и медленно приближались.

Дмитрий отпрянул. Захлопнул дверцу. Навалился на неё всем телом.

Изнутри раздался смех — тихий, сухой, похожий на шелест осенних листьев.

«Слишком поздно», — прошелестел голос. — «Ты заглянул. Теперь я знаю твоё лицо. А ты — моё».

Дмитрий сжёг часы в тот же день. Вытащил во двор, облил бензином, поднёс спичку. Дерево занялось мгновенно — слишком быстро, слишком охотно, словно само хотело сгореть. Из пламени на секунду выметнулось что-то — тёмный силуэт, длинные руки, провалы вместо глаз — и растворилось в дыму.

Вечером Дмитрий собрал вещи и уехал к сестре в другой город. Квартиру выставил на продажу.

Он думал, что всё закончилось.

Но вчера, в час ночи, лёжа в гостевой спальне сестры, он снова услышал стук. Три удара. Пауза. Три удара.

Он открыл глаза.

В углу комнаты, там, где секунду назад ничего не было, стояли старые напольные часы. С резным корпусом из почерневшего дуба. С открытой дверцей маятника.

И изнутри на него смотрели два тусклых огонька.

«Я же говорил», — прошелестел знакомый голос. — «Ты заглянул. Теперь ты — мой».

Дверца маятника медленно открывалась шире.

Игорь заметил это на третий день после возвращения из командировки. Стулья на кухне стояли иначе — не так, как он их оставлял. Два были придвинуты к столу вплотную, а третий развёрнут к окну, словно кто-то сидел и смотрел на улицу.

Сначала он списал всё на усталость. Три недели в Норильске, бесконечные совещания, перелёт с двумя пересадками — немудрено что-то забыть, перепутать. Игорь передвинул стулья обратно и забыл об этом.

На следующее утро стул снова стоял у окна.

Игорь замер с кружкой кофе в руке. Он точно помнил — вчера вечером поставил все три стула одинаково, спинками к стене. Это была его привычка, почти ритуал — симметрия успокаивала. А теперь один стул опять развёрнут, и на его сиденье... Игорь подошёл ближе. На пыльной поверхности виднелся отпечаток. Маленький. Будто ребёнок сидел, поджав под себя ноги.

Он жил в этой квартире семь лет. Один. Детей у него не было никогда.

Игорь протёр стул тряпкой, стараясь не думать о том, что увидел. Мало ли — может, пыль так легла, может, он сам вчера садился и не помнит. Такое бывает, когда не высыпаешься неделями.

Вечером он специально сфотографировал кухню перед сном. Три стула в ряд, спинками к стене, между ними ровные промежутки. Камера телефона зафиксировала время — 23:47.

Проснулся он в 3:14 от звука. Тихого, почти неразличимого — будто что-то скребётся. Или двигается. Игорь лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту. Звук прекратился. Он убедил себя, что это соседи или трубы, и провалился обратно в тяжёлую дрёму.

Утром на кухне стояли два стула. Третий исчез.

Игорь обыскал всю квартиру. Маленькая однушка — прятаться особо негде. Стул нашёлся в ванной, задвинутый в угол между стиральной машиной и стеной. Чтобы протиснуть его туда, пришлось бы отодвинуть машинку. Игорь точно этого не делал — он вообще редко заходил в ту часть ванной.

На сиденье стула лежал смятый листок бумаги. Игорь развернул его дрожащими пальцами. Детский рисунок — дом с треугольной крышей, дерево, фигурка человека. И рядом с человеком — что-то маленькое, нарисованное чёрным карандашом так густо, что бумага протёрлась насквозь.

Он никогда не рисовал в детстве. Не хранил старых вещей. Этому листку просто неоткуда было взяться.

Игорь позвонил в управляющую компанию — узнать, не заходил ли кто в квартиру, пока его не было. Заходили, сказали ему. Проверяли счётчики, плановый обход. Но это было десять дней назад, ещё до его возвращения. С тех пор — никого.

Он поставил камеру. Старый ноутбук с веб-камерой направил на кухню, настроил запись с датчиком движения. Лёг спать с телефоном под подушкой, готовый вскочить при первом уведомлении.

Уведомление пришло в 2:58. Игорь открыл приложение трясущимися руками.

На записи была кухня, залитая мертвенным светом уличного фонаря. Стулья стояли на месте. А потом — движение в углу кадра. Что-то маленькое, на границе видимости. Камера не могла сфокусироваться, изображение плыло, но Игорь различил контур. Невысокая фигурка — ребёнок? — медленно пересекала кухню. Не шла — скользила, словно ноги не касались пола.

Фигурка остановилась у стула. Постояла секунду. А потом повернулась к камере.

Лица не было видно — только тёмное пятно там, где должны быть черты. Но Игорь каким-то образом понял — оно его видит. Прямо сейчас, через запись, через экран телефона — оно смотрит на него.

Запись оборвалась помехами.

Игорь не спал до утра. Сидел в прихожей, прижавшись спиной к входной двери, сжимая в руке кухонный нож. Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги — лёгкие, детские, — но когда прислушивался, наступала тишина.

Днём он позвонил предыдущему владельцу квартиры. Нашёл номер в старых документах, дозвонился с третьей попытки. Пожилая женщина выслушала его вопросы молча, а потом сказала:

— Вы же знали, когда покупали. Вам должны были сказать.

— Что сказать? — голос Игоря сорвался.

— Про девочку. Она там умерла, в этой квартире. Давно, ещё в девяностых. Несчастный случай.

Связь прервалась. Игорь перезвонил шесть раз — женщина не брала трубку.

В тот вечер он решил уехать к друзьям. Собрал сумку, оделся, взял ключи. Открыл входную дверь.

На пороге стоял стул. Тот самый, третий, из кухонного набора. Он был развёрнут к Игорю, и на сиденье что-то лежало.

Ещё один рисунок. Тот же дом, то же дерево, та же фигурка человека. Но теперь чёрная тень рядом с человеком была больше. Гораздо больше. И она держала человека за руку.

Внизу, детским корявым почерком, было выведено:

«Ты больше не уйдёшь».

Игорь бросил сумку и побежал вниз по лестнице. Пролёт, ещё один, ещё — он перепрыгивал через три ступеньки, хватаясь за перила. Выскочил на улицу, вдохнул холодный ночной воздух.

А потом остановился.

Перед подъездом, на асфальте, стояли стулья. Три штуки. Его кухонные стулья, спинками к стене дома, как он всегда их ставил. И на среднем — том, что развёрнут к нему, — сидела маленькая тёмная фигурка.

Игорь не мог разглядеть лица. Не мог понять, видит ли он это на самом деле или сходит с ума. Но он отчётливо слышал голос — тонкий, детский, идущий словно отовсюду сразу:

— Садись. Мы будем ждать вместе.

Он попятился к подъезду. Фигурка не двигалась. Стулья стояли неподвижно.

Игорь закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл.

Стульев не было. Фигурки тоже. Пустой двор, тусклый свет фонарей, припаркованные машины.

Он просто переработал. Ему нужен отпуск. Психотерапевт. Всё это можно объяснить.

Игорь вернулся в квартиру. Не помнит, как поднялся, как открыл дверь. Он стоял посреди коридора и смотрел на кухню.

Три стула в ряд, спинками к стене. Как он любил. Как всегда их ставил.

А на среднем — там, где раньше была пыль и детский отпечаток, — теперь лежала кукла. Старая, с фарфоровым лицом и пустыми глазницами. Игорь никогда её раньше не видел.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

И откуда-то из ванной донёсся звук — тихий, почти неразличимый. Будто кто-то маленький хихикает, прикрыв рот ладошками.

Игорь стоял неподвижно. Он знал, что не должен оборачиваться. Знал, что не должен идти на звук. Знал, что если сейчас посмотрит в зеркало на стене — увидит там не только своё отражение.

Но его ноги уже сами несли его к ванной.

А звук становился громче.

Анна переехала в новую квартиру три недели назад. Старый дом на окраине города, последний этаж, окна выходят на заброшенный парк. Риелтор говорил, что прежняя хозяйка уехала за границу, но соседи молчали, отводя глаза. Анна не придала этому значения — цена была слишком хорошей, чтобы задавать лишние вопросы.

Первую неделю всё было тихо. Вторую — тоже. А на третью она впервые услышала голос.

Это случилось ночью, около часа. Анна лежала в постели, листая ленту в телефоне, когда из коридора донёсся шёпот. Тихий, неразборчивый, словно кто-то бормотал себе под нос. Она замерла, прислушиваясь. Звук прекратился.

«Показалось», — решила Анна и вернулась к телефону.

Но на следующую ночь шёпот повторился. И на следующую. Всегда около часа, всегда из коридора. Анна проверяла — там никого не было. Только старое зеркало в потемневшей раме, которое осталось от прежней хозяйки. Анна хотела его выбросить, но что-то останавливало. Может, массивная резная рама, которая казалась антикварной. Может, то, как странно в нём отражался свет.

На четвёртую ночь Анна решила записать звук на диктофон. Поставила телефон в коридоре и легла спать. Утром, за завтраком, она включила запись.

Первые минуты — тишина. Потом шорох, словно что-то движется. И голос. Теперь она слышала его отчётливо.

«Анна... Анна... Я знаю, что ты здесь...»

Чашка выпала из её рук и разбилась о плитку. Голос на записи был женским. Хриплым. И он звал её по имени.

Анна никому не давала свой новый адрес. Она переехала, чтобы начать жизнь заново, оставить прошлое позади. Никто не знал, где она живёт. Никто живой.

Она позвонила соседке снизу — пожилой женщине, которая жила в доме сорок лет.

— Простите, — начала Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не знаете, что случилось с женщиной, которая жила здесь до меня?

Долгая пауза. Потом тихий вздох.

— Вера Сергеевна? Она... она пропала. Полгода назад. Полиция искала, но так и не нашли. Говорят, уехала. Но её вещи остались. И зеркало это проклятое...

— Зеркало?

— Она его где-то нашла. На барахолке, кажется. После этого и началось. Она стала разговаривать сама с собой по ночам. Соседи слышали. А потом... потом исчезла.

Анна повесила трубку и посмотрела на зеркало в конце коридора. В дневном свете оно казалось обычным — тусклое стекло, тёмная рама с вырезанными листьями. Но что-то в нём было неправильным. Что-то, чего Анна раньше не замечала.

Отражение. Её отражение улыбалось. А сама Анна — нет.

Она моргнула. Отражение повторило движение, улыбка исчезла. Анна попятилась. «Это усталость, — сказала она себе. — Просто усталость и самовнушение».

Но той ночью она не смогла уснуть. Лежала в темноте, глядя в потолок, и ждала. Часы на телефоне показывали 00:47. Потом 00:52. Потом 00:58.

В 01:00 раздался шёпот.

«Анна... подойди ко мне... я так давно жду...»

Голос шёл из коридора. От зеркала. Анна знала, что не должна вставать. Знала, что нужно накрыться одеялом и ждать утра. Но ноги сами несли её к двери.

Коридор утопал во тьме. Только зеркало в конце слабо мерцало, словно подсвеченное изнутри. И в нём стояла женщина.

Не Анна. Кто-то другой. Бледное лицо, спутанные волосы, пустые глаза. Женщина смотрела прямо на Анну и улыбалась.

«Ты позвала меня, — прошептало отражение. — Ты назвала своё имя. Теперь я знаю тебя. Теперь я могу прийти».

Анна вспомнила. Первый день в квартире. Она разговаривала по телефону с мамой, стоя перед этим зеркалом. «Привет, мам, это Анна...»

Женщина в зеркале шагнула вперёд. Стекло задрожало, пошло рябью, как вода.

«Мне так одиноко здесь, Анна. Так холодно. Побудь со мной...»

Рука высунулась из зеркала. Белая, с синими ногтями, с запахом сырой земли. Потянулась к Анне.

Анна закричала и бросилась назад, в комнату. Захлопнула дверь, привалилась к ней спиной. Сердце билось так, что казалось — сейчас выскочит из груди.

За дверью — тишина. Долгая, звенящая тишина.

А потом — скрип. Медленный, протяжный. Словно что-то тяжёлое волочили по полу.

Скрип приближался.

Анна схватила телефон, набрала 112. Гудки. Гудки. Гудки.

«Абонент недоступен».

Скрип прекратился прямо за дверью.

«Анна...» — прошелестел голос совсем рядом, словно губы прижались к дереву с той стороны. — «Не прячься. Я уже здесь. Я всегда была здесь».

Дверная ручка медленно повернулась.

Анна зажмурилась. Сжалась в комок. Прошептала что-то бессвязное — то ли молитву, то ли мамино имя.

Щелчок. Дверь открылась.

Анна открыла глаза.

Коридор был пуст. Зеркало висело на месте, тёмное и неподвижное. Рассветные лучи уже пробивались сквозь занавески.

Утро. Она пережила ночь.

Анна встала на трясущихся ногах. Прошла мимо зеркала, стараясь не смотреть в него. Оделась. Схватила сумку с документами и выбежала из квартиры.

Она не вернётся. Никогда. Пусть пропадёт залог, пусть останутся вещи — неважно. Она найдёт другое жильё, уедет в другой город, забудет этот кошмар.

В лифте она наконец выдохнула. Достала телефон — проверить, работает ли. Экран засветился. Связь была.

Анна машинально открыла фронтальную камеру — поправить растрёпанные волосы.

И замерла.

На экране, за её спиной, в тёмном углу лифта, стояла женщина с пустыми глазами. И улыбалась.

«Ты назвала своё имя, — прошептал голос прямо в ухо. — Теперь я всегда буду рядом».

Двери лифта закрылись.

***

Новые жильцы въехали в квартиру через три месяца. Молодая пара, только поженились. Цена была слишком хорошей, чтобы задавать вопросы.

Риелтор сказал, что прежняя хозяйка уехала за границу.

Соседи молчали, отводя глаза.

А зеркало в коридоре тускло мерцало, ожидая, когда кто-нибудь назовёт своё имя.