Лента контента

Двенадцать месяцев он уничтожал всё, что я строила. Двенадцать месяцев я мечтала о его поражении.

Дамир Ренатов — владелец конкурирующей галереи, человек, который переманивал моих художников, перебивал мои аукционы и появлялся на каждом светском мероприятии с улыбкой победителя.

А потом он появился на пороге моего дома в три часа ночи — промокший до нитки, с шахматной доской под мышкой.

— Сыграем на желание, Алиса. Одно. Любое. И проигравший исполняет.

Я должна была захлопнуть дверь. Вместо этого отступила в сторону.

— Ты пьян?

— Абсолютно трезв. Впервые за месяц.

Он прошёл в гостиную, оставляя мокрые следы на паркете, который я реставрировала целое лето. Расставил фигуры на журнальном столике — чёрное дерево и слоновая кость, старинный комплект.

— Откуда это?

— Наследство. Мой прадед выиграл его у графа Шувалова в двадцать втором году.

Он играл чёрными. Я — белыми. Между нами горели свечи, которые я зажгла, когда отключили электричество.

Гроза за окном превратила ночь в театральную декорацию — вспышки молний высвечивали его лицо, тени плясали по стенам.

— Зачем ты здесь, Дамир?

Он двинул пешку.

— Потому что устал играть в другие игры.

Мы играли молча. Каждый ход — как прикосновение. Каждая взятая фигура — как признание.

Он играл агрессивно, жертвуя, рискуя. Я — осторожно, выстраивая защиту. Как в жизни. Как в бизнесе.

— Помнишь выставку Морозовой? — спросил он, забирая моего коня.

Елена Морозова — художница, которую я открыла, а он увёл. Это было восемь месяцев назад. Я не простила.

— Помню.

— Она сама попросилась ко мне. Сказала, что ты слишком правильная. Слишком холодная.

— И ты, конечно, оказался горячим.

Он поднял глаза. В отблесках молний они казались почти золотыми.

— Я отказал ей. Через неделю после перехода. Она хотела не только профессиональных отношений.

Моя рука дрогнула над слоном.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что через два хода ты поставишь мне мат. И я хочу, чтобы ты знала правду до того, как загадаешь желание.

Он знал. Видел комбинацию. И всё равно не защищался.

— Ты поддаёшься?

— Нет. Я выбираю проиграть. Это разные вещи.

Я сделала ход. Потом ещё один. Его король остался без защиты.

— Мат.

Слово упало в тишину между раскатами грома.

Дамир откинулся на спинку кресла. Свеча между нами оплывала, воск стекал на скатерть.

— Твоё желание, Алиса.

Я смотрела на него — мокрые волосы, расстёгнутая рубашка, шрам на ключице, о котором я не знала. Двенадцать месяцев я мечтала о его унижении.

Но сейчас, в три часа ночи, под звуки грозы, с запахом воска и дождя в воздухе, я хотела совсем другого.

— Правду, — сказала я. — Хочу правду. Почему ты так одержим мной?

Он наклонился вперёд. Пламя свечи задрожало от его дыхания.

— Потому что пять лет назад я увидел тебя на венецианской биеннале. Ты стояла перед инсталляцией Капура и плакала. Не замечая никого вокруг. Просто стояла и плакала от красоты. И я понял, что никогда не смогу тебя забыть.

Мир остановился.

— Ты... ты следил за мной?

— Я строил империю, чтобы оказаться рядом. Единственный способ, который знал. Единственный язык, на котором умел говорить.

Он встал, обошёл столик. Опустился передо мной на колени. Взял мою руку — ту, что всё ещё сжимала белого ферзя.

— Каждая наша война была письмом, которое я не мог отправить. Каждое поражение, которое я тебе наносил — криком о том, что не умел сказать словами.

Я должна была оттолкнуть. Должна была.

— Это безумие.

— Возможно. Но ты загадала правду. И вот она.

Молния осветила комнату. В её свете я увидела его глаза — и в них не было ни капли лжи.

— Моё желание, — прошептала я, — ещё не исполнено.

— Я сказал правду.

— Не всю.

Я наклонилась к нему, и он замер — как зверь, который боится спугнуть.

— Скажи мне, Дамир... что ты хотел загадать, если бы выиграл?

Его дыхание обожгло мои губы.

— Один вечер. Один-единственный вечер, когда ты посмотришь на меня не как на врага.

— У тебя есть целая ночь.

И когда гроза разразилась с новой силой, а свечи догорели до основания, я поняла страшную правду.

Я ненавидела его так сильно именно потому, что боялась этого момента. Момента, когда придётся признать: ненависть — это просто страсть, которая слишком долго ждала.

Утром мы проснулись на полу гостиной, укрытые его пиджаком, с шахматными фигурами, разбросанными вокруг.

— Реванш? — спросил он, целуя моё плечо.

— На что играем?

— На второй вечер.

Я улыбнулась.

— Я играю чёрными.

Потому что теперь моя очередь выбрать поражение. Но он об этом ещё не знает.

Он владел оранжереей, которая открывалась только после заката. Аня зашла случайно — была суббота, и она блуждала по незнакомому району, пытаясь забыть о разрыве, который всё ещё болел.

Дверь была приоткрыта. Запах цветов манил, как музыка — сладкий, тяжёлый, с нотой чего-то запретного.

Внутри было темно, но она видела — каким-то образом видела — растения, которых не было ни в одном справочнике. Чёрные розы с алыми прожилками, пульсирующими, как вены. Лилии цвета старой крови, источающие аромат мёда и железа. Орхидеи, светящиеся в темноте призрачным фиолетовым светом.

«Они живут ночью».

Он появился из теней — высокий, в фартуке садовника, с землёй на руках. Его лицо было бледным, волосы — тёмными, а глаза — цвета тех самых чёрных роз.

«Как и я», — добавил он, заметив её взгляд.

«Вы... садовник?»

«Хранитель. Эти цветы — моя семья. Единственная, которая у меня осталась».

Он повёл её между рядами. Рассказывал о каждом растении — как о живом существе. Эта роза была выведена в Трансильвании, три века назад. Эта лилия выросла на могиле казнённой ведьмы. Эта орхидея — единственная в своём роде, последний экземпляр вида, который считали вымершим.

«Откуда вы всё это знаете?»

«Я был там, — он улыбнулся. — Когда их создавали».

Аня остановилась.

«Сколько вам лет?»

«Достаточно, чтобы видеть, как мир меняется. И как цветы остаются».

Он сорвал одну из чёрных роз — без шипов, мягкую, как бархат — и протянул ей.

«Она не завянет, — сказал он. — Пока ты жива, она будет цвести».

«Почему?»

«Потому что я хочу, чтобы у тебя было что-то... от меня».

Она должна была испугаться. Должна была уйти. Но вместо этого взяла розу и вдохнула её аромат — и мир поплыл.

Она приходила каждую ночь. Сидела среди цветов, пока он работал — поливал, подрезал, шептал растениям на языках, которых она не знала. Иногда они разговаривали. Чаще молчали.

Однажды она спросила:

«Ты вампир?»

«Это одно из слов».

«А другие?»

«Проклятый. Бессмертный. Хранитель ночи, — он отложил секатор. — Но мне больше нравится — садовник».

«Почему цветы?»

«Потому что они честнее людей. Они не притворяются. Цветут, когда могут. Умирают, когда приходит срок. Не боятся темноты».

Он подошёл к ней. Его руки всё ещё пахли землёй.

«А ты? Ты боишься темноты?»

«Раньше боялась. Теперь... нет».

«Почему?»

«Потому что в темноте — ты. И эти цветы. И что-то... красивое».

Он коснулся её лица — пальцами, холодными, как ночная земля.

«Ты странный человек, Аня. Приходишь в оранжерею к монстру. Берёшь цветы из его рук. Не боишься».

«Ты не монстр».

«Откуда ты знаешь?»

«Монстры не выращивают цветы».

Он рассмеялся — тихо, хрипло, будто разучился.

«Ты ошибаешься. Но мне нравится твоя ошибка».

Он склонился к ней — медленно, давая время отстраниться. Она не отстранилась.

Его губы были прохладными, но поцелуй — горячим. Она чувствовала вкус земли, вкус цветов, вкус чего-то древнего и дикого.

Когда он отстранился, его глаза светились в темноте — багровым, как прожилки на чёрных розах.

«Я могу дать тебе вечность, — прошептал он. — Вечность среди цветов, которые никогда не вянут. Ночи без конца. Меня».

«А взамен?»

«Твоя кровь. Раз. Чтобы связать нас».

«Это больно?»

«Сначала. Потом — как цветение».

Она посмотрела на розу в своей руке — чёрную, живую, пульсирующую.

«Сделай меня частью твоего сада».

Он опустился перед ней на колени. Взял её руку — ту, что держала розу — и поднёс к губам.

Укус был острым — как шип, которого не было у розы. Боль вспыхнула и тут же растворилась в чём-то невозможном — тепле, свете, аромате сотни цветов одновременно.

Аня чувствовала, как его кровь — холодная, тёмная — течёт в неё. Как её кровь — тёплая, живая — течёт в него.

Когда он поднял голову, его губы были красными.

«Теперь ты — часть сада, — сказал он. — И сад — часть тебя».

Она посмотрела на свою руку. Два прокола уже затянулись — на их месте остались два маленьких шрама, похожих на лепестки.

«Я чувствую их, — прошептала она. — Все цветы. Они... живые».

«Они всегда были живые. Теперь ты просто слышишь».

Он встал и протянул ей руку.

«Пойдём. Я покажу тебе те, которые цветут только раз в столетие. Как раз сегодня — их ночь».

Она взяла его руку.

И они ушли в глубину оранжереи — туда, где распускались цветы, которых не видел никто из живых.

Но она больше не была просто живой.

Она была частью сада.

И сад был прекрасен.

Мы ненавидели друг друга пять лет. Пять лет войны за каждого клиента, за каждый тендер, за каждую победу. Виктор Северов — мой злейший враг, человек, который отнял у меня контракт века и улыбался мне с обложки Forbes.

А потом лифт застрял между этажами.

— Только не говори, что это ты устроила, Маргарита, — его голос в темноте звучал бархатом, обёрнутым вокруг лезвия.

— Мне есть чем заняться, кроме как планировать встречи с тобой.

Аварийное освещение залило кабину багровым светом. Я видела только контур его плеч, блеск запонок и эти проклятые глаза — серые, как зимнее небо перед бурей.

Мы оказались здесь не случайно. Оба шли на переговоры с «Атлантом» — последним крупным игроком, который ещё не выбрал между нашими компаниями. Тот, кто получит этот контракт, уничтожит второго.

— Знаешь, — он снял пиджак и сел на пол, прислонившись к зеркальной стене, — я всегда восхищался тем, как ты ненавидишь меня.

— Я не ненавижу тебя. Я просто хочу, чтобы ты исчез с рынка.

— То же самое.

Я села напротив. В тесном пространстве лифта расстояние между нами было смехотворным — я чувствовала его парфюм, древесный с нотами чего-то горького.

— Помнишь конференцию в Вене? — спросил он вдруг.

Конечно, я помнила. Три года назад. Он перехватил моего ключевого спикера за час до выступления, и мне пришлось выходить на сцену самой — без подготовки, без слайдов, только с чистой яростью в крови. Я получила стоячую овацию.

— Ты сделал мне услугу, — сказала я.

— Я знаю. Я смотрел из последнего ряда. Ты была... — он замолчал, и в полутьме я увидела, как дёрнулся его кадык. — Ты была великолепна.

Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что мы застряли в лифте, Маргарита. Потому что я устал притворяться.

Он подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до невозможного. Я видела каждую линию его лица, тень щетины на скулах, шрам над бровью, о котором никогда не спрашивала.

— Притворяться в чём?

— Что я не думаю о тебе каждый чёртов день. Что не просыпаюсь с твоим именем на губах. Что не разрушаю твои сделки только потому, что это единственный способ быть рядом.

Сердце остановилось. Потом рвануло с удвоенной силой.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Но я устал от войны, которую мы оба не можем выиграть.

Его рука накрыла мою. Горячая. Уверенная. Я должна была отдёрнуть — вместо этого перевернула ладонь, переплетая пальцы.

— Это ловушка, — прошептала я.

— Если и ловушка, то мы оба в ней.

Он притянул меня ближе, и я не сопротивлялась. Его губы остановились в миллиметре от моих — он ждал разрешения. Или сопротивления. Чего-то, что решит всё.

— Завтра мы снова будем врагами, — сказала я.

— Я знаю.

— Я всё равно получу «Атлант».

— Попробуй.

И я поцеловала его — со всей яростью пяти лет, со всей страстью, которую прятала под ненавистью. Он ответил так, словно ждал этого целую вечность. Его руки в моих волосах, мои — на его рубашке, и где-то глубоко внутри — понимание, что мир никогда не будет прежним.

Когда лифт дёрнулся и поехал вниз, мы всё ещё держались друг за друга. Аварийный свет сменился обычным — ярким, безжалостным.

Двери открылись.

Он встал первым, подал мне руку. Я приняла.

— Встретимся на переговорах, Маргарита.

— Не называй меня так. Для тебя я всё ещё госпожа Волкова.

Он улыбнулся — той самой улыбкой с обложки Forbes, но теперь я видела в ней что-то другое. Что-то только для меня.

— Как скажешь. До встречи, госпожа Волкова.

Он вышел первым. Я смотрела ему вслед, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё горели.

Мы получили контракт оба — «Атлант» решил разделить проект пополам. Теперь нам придётся работать вместе. Официально — над крупнейшей сделкой года. Неофициально — над чем-то гораздо более опасным.

Потому что я знаю: ненависть легко контролировать.

А вот страсть — никогда.

Сегодня он прислал мне сообщение: «Переговорная 7, 23:00. Обсудим условия.»

Я знаю, что не должна идти.

Но мои туфли на шпильке уже стучат по мрамору коридора, а сердце отсчитывает секунды до момента, когда дверь закроется за мной.

До момента, когда я снова стану его врагом.

Или чем-то гораздо более опасным.

Он играл на скрипке под старым каменным мостом, когда город засыпал. Ира услышала его впервые в три часа ночи, возвращаясь с ночной смены в больнице.

Мелодия была такой печальной и прекрасной, что она остановилась посреди моста и заплакала — сама не понимая почему. Это были не её слёзы. Это было чужое горе, настолько древнее и глубокое, что оно не могло принадлежать живому человеку.

Она спустилась вниз.

Музыкант стоял у воды — высокий, в чёрном, с лицом, которое казалось вырезанным из лунного света. Скрипка в его руках была старой, почти чёрной от времени.

«Эта музыка не для живых», — сказал он, увидев её.

Но не перестал играть.

Ира слушала до рассвета. Не двигаясь. Не дыша. Чувствуя, как мелодия проникает в неё — в кости, в кровь, в самое сердце.

Когда небо посветлело, он опустил скрипку.

«Почему ты пришла?»

«Не знаю. Музыка... позвала».

«Она не должна была. Живые не слышат её».

«Я услышала».

Он смотрел на неё долго — так долго, что Ира почувствовала, как время замедляется.

«Ты работаешь в больнице», — сказал он наконец.

«Откуда ты знаешь?»

«От тебя пахнет смертью. Не твоей. Чужой. Ты проводишь слишком много времени рядом с умирающими».

«Я медсестра. Это моя работа».

«Это больше, чем работа, — он убрал скрипку в футляр. — Ты любишь их. Каждого. Даже тех, кого не можешь спасти».

Ира не ответила. Это была правда — и она никогда никому не говорила об этом.

«Вот почему ты услышала музыку, — продолжил он. — Она для тех, кто знает смерть. Кто не боится её».

«А ты? Ты... мёртв?»

Он улыбнулся — и в этой улыбке было что-то нечеловеческое.

«Я между. Уже не живой. Ещё не мёртвый. Застрявший».

«Вампир?»

«Если тебе так проще».

Она приходила каждую ночь. После смены, когда город спал и мост был пустым. Он всегда был там — играл у воды, и река несла его музыку в темноту.

Они разговаривали. О жизни и смерти. О пациентах, которых она теряла. О столетиях, которые он прожил — один, всегда один.

«Зачем ты играешь?» — спросила она однажды.

«Чтобы помнить».

«О чём?»

«О том, каково это — чувствовать. Музыка — единственное, что осталось. Всё остальное... выгорело».

Он коснулся её руки — и Ира вздрогнула. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало.

«Ты возвращаешь это, — сказал он тихо. — Когда ты рядом, я чувствую. Не знаю, как. Не знаю, почему. Но ты... как струна, которая резонирует с моей».

«Это любовь?»

«Может быть. Или жажда. Или то и другое».

Он отстранился.

«Тебе нужно перестать приходить».

«Почему?»

«Потому что я хочу тебя. Не только твою кровь — хотя и её тоже. Я хочу тебя всю. И если ты будешь приходить... однажды я не смогу сдержаться».

Ира смотрела на него — на его бледное лицо, на его глаза, полные столетий одиночества, на его руки, которые создавали такую красоту.

«А что, если я хочу того же?»

Он замер.

«Ты не понимаешь...»

«Я медсестра, — перебила она. — Я каждый день вижу, как люди умирают. Как держатся за жизнь из последних сил. Как боятся того, что за гранью. И я устала бояться».

Она шагнула к нему.

«Сыграй для меня. Ту мелодию, которую я услышала в первую ночь».

Он поднял скрипку. Смычок коснулся струн.

Мелодия полилась — печальная, прекрасная, невозможная. Ира закрыла глаза и почувствовала, как музыка обнимает её, как чьи-то холодные руки.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней — так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Последний раз спрашиваю, — прошептал он. — Ты уверена?»

«Играй».

Он наклонился к её шее. Смычок продолжал двигаться по струнам. Укус был как нота — высокая, чистая, пронзительная.

Ира слышала музыку — изнутри, снаружи, везде. Чувствовала, как её кровь становится мелодией. Как её жизнь переливается в него — и что-то древнее течёт обратно.

Когда он отстранился, она всё ещё слышала музыку.

«Это навсегда теперь, — сказал он. — Моя музыка — в тебе. Твоя кровь — во мне. Мы связаны».

Ира коснулась своей шеи. Два прокола уже затягивались.

«Научишь меня играть?»

Он рассмеялся — первый раз за столетия.

«У нас впереди вечность».

Он протянул ей скрипку.

И она взяла её.

Она приходила на могилу матери каждую пятницу в сумерках. Он всегда был там — высокий силуэт среди надгробий, с фонарём в руке и взглядом, который прожигал насквозь.

Виктория думала, что знает всё о страхе. Но она никогда не боялась так сладко, как в тот вечер, когда он впервые произнёс её имя — имя, которое она ему не называла.

«Ты приходишь слишком часто для живой», — сказал он, и его голос был похож на шёпот ветра между крестами.

Его звали Демьян. Или так он представился — она так и не узнала, настоящее ли это имя. Сторож старого кладбища на окраине города, где хоронили ещё в девятнадцатом веке, где склепы поросли плющом, а ангелы на памятниках давно потеряли лица от времени и дождей.

Он был странным. Не таким, как другие мужчины, которых Виктория знала. Те хотели говорить о себе, о работе, о футболе. Демьян молчал. Смотрел. И в его молчании было больше слов, чем в сотне признаний.

«Почему ты работаешь здесь?» — спросила она однажды, когда октябрьский туман окутал кладбище, превратив его в декорацию готического романа.

«Потому что мёртвые не лгут», — ответил он. — «А ты лжёшь себе каждый день».

Она должна была развернуться и уйти. Должна была испугаться человека, который знает о ней слишком много. Но вместо страха она почувствовала жар — где-то глубоко внутри, там, где давно было холодно.

«Что ты обо мне знаешь?»

«Всё», — он подошёл ближе, и запах осенних листьев и чего-то древнего окутал её. — «Я знаю, что ты не горюешь по матери. Ты приходишь сюда, потому что это единственное место, где чувствуешь себя живой. Среди мёртвых».

Никто никогда не понимал её так точно. Никто не видел сквозь маску приличной девушки из хорошей семьи, младшего бухгалтера в скучной фирме, одинокой тени в собственной жизни.

«Кто ты?» — прошептала Виктория.

Демьян улыбнулся. В свете его фонаря эта улыбка казалась почти нечеловеческой — слишком красивой, слишком острой, слишком опасной.

«Я тот, кто охраняет границу. Между теми, кто ещё дышит, и теми, кто уже нет».

Он не прикоснулся к ней той ночью. И следующей. И ещё много ночей после. Но каждую пятницу Виктория приходила на кладбище, и они гуляли между могилами, пока город спал. Он рассказывал ей истории тех, кто лежит под землёй — не скучные даты и имена, а настоящие истории. О любви и предательстве, о страсти и потерях, о тайнах, которые люди унесли с собой в могилу.

«Откуда ты это знаешь?» — спрашивала она.

«Они рассказывают мне. По ночам».

Она должна была считать его сумасшедшим. Вместо этого она влюблялась — медленно, мучительно, с каждым шагом по гравийным дорожкам, с каждым словом, сказанным в темноте.

В ноябре он впервые взял её за руку. Его пальцы были холодными — ледяными, будто он простоял на морозе много часов. Но когда он переплёл их с её пальцами, Виктория почувствовала, как что-то внутри неё вспыхнуло.

«Ты дрожишь», — сказал он.

«Мне холодно».

«Лжёшь».

Он притянул её к себе, и впервые за месяцы их странных встреч она оказалась близко — так близко, что видела каждую чёрточку его лица. Глаза цвета зимнего неба перед снегопадом. Шрам на виске — тонкий, почти незаметный. Губы, которые хотелось целовать, даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

«Я должен тебе кое-что сказать», — прошептал он. — «Пока не стало слишком поздно».

«Поздно для чего?»

«Для того, чтобы ты могла уйти».

Тишина. Даже вороны, вечные обитатели старых дубов, замолчали.

«Я не хочу уходить», — сказала Виктория. И поняла, что это правда — самая честная вещь, которую она произнесла за последние годы.

Демьян закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них было что-то новое — что-то похожее на боль. Или на голод.

«Я не такой, как ты думаешь. Я... не совсем живой. И не совсем мёртвый. Я застрял между мирами много лет назад. Охраняю эту границу, потому что должен. Потому что когда-то совершил ошибку, и это — моя плата».

Она должна была рассмеяться. Назвать его безумцем. Убежать.

Вместо этого она встала на цыпочки и поцеловала его. Его губы были холодными, как зимняя ночь, но поцелуй обжигал — словно кто-то зажёг огонь в её крови.

Когда они оторвались друг от друга, мир изменился. Виктория видела то, чего не видела раньше — полупрозрачные силуэты между надгробиями. Мёртвые, которые ещё не ушли. Которые смотрели на них, и в их пустых глазах было что-то похожее на зависть.

«Теперь ты видишь», — сказал Демьян. — «Теперь ты часть этого мира. Моего мира».

«Это... это реально?»

«Реальнее, чем всё, что ты знала раньше».

Она посмотрела на свои руки. Они слегка светились в темноте — едва заметно, словно кто-то зажёг под кожей свечу.

«Что теперь?» — её голос не дрожал. Странно, но она не боялась. Впервые за много лет она чувствовала себя... целой.

«Теперь у тебя есть выбор», — Демьян взял её лицо в ладони. — «Ты можешь уйти. Вернуться к своей жизни. К своему скучному офису и пустой квартире. Свечение исчезнет к утру, и ты забудешь меня. Забудешь всё».

«А если я не хочу забывать?»

Его глаза вспыхнули — на секунду, но она успела увидеть в них что-то первобытное, что-то древнее и дикое.

«Тогда ты останешься со мной. Будешь ходить по границе между мирами. Это... одинокая жизнь. Но не с тобой».

«Я проведу её с призраками».

«Со мной», — поправил он. — «И да, с призраками тоже. Но у них тоже есть истории. Есть тайны. Есть чему научить».

Виктория думала о своей жизни — той, что осталась за кладбищенскими воротами. О пустой квартире. О работе, которую она ненавидела. О людях, которые смотрели сквозь неё, будто она уже была призраком.

«А ты?» — спросила она. — «Ты хочешь, чтобы я осталась?»

Он не ответил словами. Вместо этого он поцеловал её снова — и в этом поцелуе было всё. Столетия одиночества. Голод по прикосновению. Страсть, которая пережила смерть.

Когда они оторвались друг от друга, первые лучи рассвета уже касались верхушек деревьев.

«Мне нужно идти», — сказала Виктория. — «На работу...»

«Ты вернёшься?»

Она посмотрела на него — на этого странного, красивого, невозможного человека, который украл её сердце так же легко, как ночь крадёт свет.

«В пятницу», — сказала она. — «Как всегда».

Но оба они знали, что она вернётся раньше. Что теперь, когда граница была нарушена, пути назад нет.

Виктория шла к выходу с кладбища, и призраки расступались перед ней — молча, почтительно, словно признавая в ней что-то новое.

У ворот она обернулась. Демьян стоял там, где она его оставила — высокий силуэт среди надгробий, с фонарём в руке.

Он поднял ладонь. Не прощание — обещание.

Виктория улыбнулась и вышла за ворота. Город просыпался вокруг неё — серый, обычный, живой. Но теперь она знала: за этой обыденностью скрывается другой мир. Мир, где мёртвые говорят, где границы можно пересекать, где любовь существует даже после смерти.

Мир, где её ждёт он.

На её безымянном пальце блестело кольцо — она не помнила, когда он его надел. Тонкий ободок из чёрного металла, холодный и тяжёлый.

Кольцо сторожа.

Кольцо, которое связывало её с границей между мирами — навсегда.

Виктория посмотрела на небо. Последние звёзды таяли в рассветном свете.

«До пятницы», — прошептала она.

Где-то в глубине кладбища ворон закричал — то ли предупреждение, то ли благословение.

Она не обернулась. Она знала, что теперь — что бы ни случилось — она больше никогда не будет по-настоящему одинока. Даже если цена за это — вечность на границе между жизнью и смертью.

Даже если цена — её человечность.

Некоторые вещи стоят любой цены.

И любовь — одна из них.

Художница Лиза рисовала только по ночам — днём краски казались ей мёртвыми. Друзья считали это странностью, мать — болезнью. Но Лиза знала: только в темноте цвета говорили с ней по-настоящему.

Он пришёл в октябре, когда луны были особенно яркими. Постучал в дверь её мастерской за полночь — высокий, бледный, в чёрном пальто до пят.

«Мне сказали, вы пишете портреты».

«Только по ночам».

«Это именно то, что мне нужно, — он улыбнулся. — Но с одним условием: только при луне. Никакого электричества».

Лиза должна была отказаться. Это было безумие — писать при лунном свете. Но она посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, полные чего-то, что она не могла назвать — и согласилась.

«Как вас зовут?»

«Эдуард».

Он приходил каждую ночь. Садился у окна, где луна заливала его лицо серебром, и не двигался часами. Лиза работала молча, смешивая краски, которые в лунном свете выглядели иначе — глубже, живее.

С каждым сеансом она замечала странности.

Первая: его отражение не появлялось в зеркалах. Мастерская была полна зеркал — Лиза использовала их для игры света. Но когда Эдуард садился напротив, стекло оставалось пустым.

Вторая: его тень падала неправильно. Иногда она была слишком длинной, иногда — слишком чёрной. Иногда двигалась сама по себе.

Третья: на холсте проступало не совсем то лицо, которое Лиза видела перед собой. Черты были теми же, но... старше. Печальнее. Будто она писала не живого человека, а воспоминание о нём.

«Вы не человек», — сказала она на седьмую ночь.

Эдуард не удивился.

«Я был человеком. Давно».

«Что вы такое?»

«То, что не должно существовать. То, что живёт между. Между жизнью и смертью. Между светом и тьмой».

Он встал и подошёл к мольберту. Долго смотрел на незаконченный портрет.

«Вы видите меня настоящего, — сказал он тихо. — Это... редкость».

«Что это значит?»

«Большинство людей видят то, что я хочу им показать. Молодость, красоту, обаяние. Маску. Но вы... вы видите то, что под ней».

Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо было тем же, что на холсте — древним, усталым, прекрасным в своей печали.

«Сколько вам лет?» — спросила Лиза.

«Триста двадцать семь».

«Почему вы хотите портрет?»

«Потому что я забываю. Каждое столетие я теряю частицу себя. Забываю, кем был. Как выглядел. Что чувствовал, когда был живым. Портреты... помогают помнить».

Он указал на холст.

«Но этот — особенный. Вы пишете не маску. Вы пишете меня. Настоящего».

Лиза отложила кисть.

«Зачем?»

«Чтобы когда-нибудь, через сто лет, когда я забуду всё остальное — я посмотрел на этот портрет и вспомнил, кем был. Что ещё умел чувствовать».

«Что вы чувствуете?»

Он подошёл ближе. Так близко, что Лиза чувствовала его дыхание — холодное, как зимний ветер.

«К вам? — он коснулся её щеки. — Жажду. И кое-что ещё. Что-то, что я думал, давно умерло».

Его губы были ледяными. Но поцелуй обжигал.

Лиза отвечала — не зная, почему. Не зная, чего хочет. Зная только, что этот момент — единственно реальный за много лет.

Когда он отстранился, она увидела его клыки — белые, острые, блестящие в лунном свете.

«Если я укушу тебя, — прошептал он, — ты станешь как я. Бессмертной. Одинокой. Потерянной между мирами».

«А если не укусишь?»

«Тогда я уйду. И через сто лет у меня останется только портрет».

Лиза смотрела на незаконченный холст. На лицо, которое было больше, чем маска. На глаза, которые знали столетия одиночества.

«Закончи позировать, — сказала она. — Я хочу дописать портрет».

Он вернулся к окну. Сел. Замер.

Лиза взяла кисть и продолжила работать. Всю ночь. До самого рассвета.

Когда первые лучи солнца коснулись края окна, Эдуард поднялся.

«Мне пора».

«Когда ты вернёшься?»

«Когда ты решишь».

Он оставил её с незаконченным портретом и вопросом, на который не было правильного ответа.

Лиза смотрела на холст. На лицо, которое теперь знала лучше собственного. На глаза, которые хранили триста лет одиночества.

И на то место в нижнем углу, где она напишет дату.

Если напишет — история закончится. Портрет станет просто портретом.

Если оставит незаконченным — он вернётся. И предложит ей выбор.

Лиза взяла кисть.

И положила её обратно.

Тиндер показывал расстояние: 0 км.

Олег оглянулся — вокруг никого. Пустая улица, одинокий фонарь, облезлая скамейка. Два часа ночи, он возвращался с работы привычным маршрутом, листая приложение от скуки.

Он обновил страницу. 0 км.

Профиль назывался «Лилит». Возраст — пусто. Место работы — пусто. О себе — одно слово: «Жду».

Её фотографии были невозможными. Слишком красивыми. Слишком совершенными. Чёрные волосы, красные губы, глаза цвета пепла. На одном фото она стояла в языках пламени и улыбалась.

«Хороший фотошоп», — пробормотал Олег и свайпнул вправо.

Match.

«Я рядом», — пришло сообщение мгновенно. — «Ты просто не туда смотришь».

Олег снова огляделся. Улица была пустой. Он был один.

«Где ты?»

«Ниже».

Он посмотрел вниз.

Под фонарём его тень улыбалась.

Олег отшатнулся, споткнулся о бордюр и упал. Когда он поднял глаза, тень уже не была тенью. Она стояла перед ним — женщина с фотографий, только живая. Слишком живая. От неё исходил жар, как от раскалённой печи.

«Привет, Олег», — её голос был как расплавленный мёд. — «Я Лилит. Приятно познакомиться вживую».

«Это... это невозможно».

«Многое невозможно», — она протянула руку, помогая ему встать. Её пальцы были горячими, почти обжигающими. — «Но ты же свайпнул вправо. Значит, хотел встретиться».

«Я не знал, что ты...»

«Демон? Да, это не указано в профиле. Но согласись — это испортило бы интригу».

Она улыбнулась, и Олег увидел, что её зубы слегка заострены. Не как у вампиров в фильмах — изящнее, почти незаметно.

«Что тебе нужно?»

«Компания. Разговор. Прогулка под луной», — она указала на небо, где действительно висела полная луна, багровая, как открытая рана. — «Я давно не выбиралась наверх. Там, внизу, скучно».

«Внизу?..»

«Ад. Преисподняя. Седьмой круг, если быть точной. Я оттуда».

Она сказала это так буднично, будто речь шла о соседнем районе.

«И ты... мучаешь грешников?»

«Боже, нет», — она поморщилась. — «Это стереотипы. Я специалист по искушениям. Была. Теперь на пенсии».

«Демоны уходят на пенсию?»

«Выгорание не щадит никого. Даже вечных».

Она взяла его под руку — жест настолько обыденный и человеческий, что Олег на мгновение забыл, с кем говорит.

«Прогуляемся?»

Они пошли по пустой улице — мужчина и демон, держащиеся за руки под багровой луной.

«Почему Тиндер?» — спросил он наконец.

«Потому что так сейчас знакомятся. Раньше были балы, салоны, случайные встречи у колодца. Теперь — свайпы. Я адаптируюсь».

«И много... нас?»

«Людей, которые не убежали с криками? Не очень. Ты четвёртый за этот век».

«Что случилось с первыми тремя?»

Лилит вздохнула, и в этом вздохе было что-то очень человеческое.

«Первый захотел власти. Я могла дать, но... власть развращает. Он стал чудовищем. Пришлось его остановить».

«Остановить?»

«Не так, как ты думаешь. Я стёрла его воспоминания. Теперь он счастливый фермер где-то в Аргентине».

«А остальные?»

«Второй влюбился. По-настоящему. Я... не смогла ответить тем же. Отпустила его. Он умер от старости лет сорок назад, окружённый детьми и внуками. Хорошая жизнь».

«А третья?»

«Третья», — Лилит улыбнулась, и улыбка была грустной. — «Третья попросила забрать её с собой. Вниз. Она была художницей, и её работы никто не понимал. Там, внизу, её картины висят в галерее. Демоны — отличные критики».

Они вышли на набережную. Река была чёрной и неподвижной, как зеркало.

«И чего хочу я?» — спросил Олег.

«Вот это мне и интересно. Чего ты хочешь, Олег?»

Он задумался. Работа, которую ненавидел. Квартира, где его никто не ждал. Жизнь, похожая на бесконечный сон без сновидений.

«Я хочу... чувствовать что-то. Хоть что-нибудь».

Лилит остановилась и повернулась к нему. В её пепельных глазах плясали отблески пламени.

«Это я могу устроить».

Она положила ладонь ему на грудь — там, где сердце. Жар её руки проник сквозь одежду, сквозь кожу, прямо внутрь.

И мир взорвался.

Олег почувствовал всё — разом. Радость и горе, страх и восторг, любовь и ненависть. Эмоции, которые он подавлял годами, хлынули наружу. Он засмеялся и заплакал одновременно.

«Что... что ты сделала?»

«Разбудила тебя. Ты был мёртв внутри, Олег. Теперь — живой».

Она отняла руку, и волна схлынула, но что-то осталось. Тепло в груди. Ощущение, что мир стал ярче, острее, реальнее.

«Это... подарок?»

«Это начало. Если хочешь — будет продолжение».

Она достала из воздуха визитку — чёрную, с красным номером телефона.

«Позвони, когда захочешь снова почувствовать себя живым. Я приду».

«А если не позвоню?»

«Тогда живи. По-настоящему. Влюбляйся, рискуй, делай глупости. Я буду наблюдать».

Она шагнула к реке — и начала таять, растворяться в ночном воздухе.

«Подожди!» — крикнул Олег. — «Мы ещё увидимся?»

Её голос донёсся отовсюду и ниоткуда:

«Геолокация: 0 км. Я всегда рядом, Олег. Просто смотри внимательнее».

Он остался один на набережной. В кармане жгла визитка. В груди билось сердце — впервые за много лет по-настоящему.

Олег посмотрел на свою тень.

Она больше не улыбалась. Но ему показалось, что она подмигнула.

Он улыбнулся в ответ и пошёл домой — впервые за долгое время не по привычке, а потому что хотел.

В самый сокровенный час ночи, когда луна становится молочно-белой и словно прислушивается к земле, на окраине старого города жил садовник по имени Тихон. Его сад был необычным — в нём росли не цветы и не деревья, а разные виды тишины.

Мягкая вечерняя тишина колыхалась серебристыми колокольчиками, что никогда не звенели. Глубокая лесная тишина стелилась изумрудным мхом у корней старого дуба. Тишина библиотек росла аккуратными рядами, похожая на пыльные книжные корешки. А самая редкая — тишина первого снега — распускалась лишь раз в году хрупкими хрустальными бутонами, которые таяли от одного лишь вздоха.

Каждую ночь Тихон обходил свой сад с лейкой, полной лунного света. Он собирал его в особую серебряную чашу, что досталась ему от прабабушки, и бережно поливал свои драгоценные посадки. Тишина любила лунный свет — от него она становилась гуще, глубже, целительнее.

Однажды в сад пришла девочка. Звали её Агата, и глаза её были красными от слёз, а в груди словно поселилась буря — столько шума, столько боли, столько невысказанных слов билось там, не находя выхода.

— Мне сказали, что вы выращиваете тишину, — прошептала она, боясь нарушить покой этого места. — А я... я больше не могу слышать. Голоса в голове, воспоминания, обиды — они кричат так громко, что я не сплю уже много ночей.

Тихон кивнул, будто ждал её. Старый садовник в выцветшем переднике с глубокими карманами подвёл девочку к дальнему углу сада, где росла особенная грядка — там он выращивал тишину утешения.

Эти цветы были похожи на маленькие луны — круглые, мерцающие, с лепестками из застывшего молчания. Они не имели запаха, но когда ветер касался их, в душу приходил покой.

— Садись рядом, — сказал Тихон, и голос его был мягким, как первые сумерки. — Просто посиди и послушай.

— Но здесь же тихо, — удивилась Агата. — Что я должна слушать?

— Вот именно это и слушай — тишину. Она тоже умеет говорить, только по-своему.

Агата села на маленькую скамеечку, сделанную из старого пня, и закрыла глаза. Сначала она слышала только свой шум — сердце колотилось, мысли метались, в висках пульсировала кровь. Но постепенно, минута за минутой, цветы тишины стали делать своё дело.

Сначала замолчали воспоминания. Потом утихли голоса упрёков. Затем успокоилось сердце. И наконец девочка услышала её — тишину. Настоящую, живую, дышащую.

Она была похожа на объятие. На тёплое молоко перед сном. На руку матери, гладящую волосы. Тишина обволакивала Агату, проникала в каждую трещинку её измученной души и залечивала раны, о которых девочка даже не знала.

— Тишина — это не отсутствие звука, — тихо произнёс Тихон, появляясь рядом с кружкой горячего травяного чая. — Это присутствие покоя. Люди путают, думают, что тишина — это пустота. Но пустота холодная и страшная, а настоящая тишина — тёплая и живая. Она лечит то, что не могут вылечить слова.

Агата открыла глаза. Слёзы всё ещё катились по щекам, но теперь они были другими — очищающими, освобождающими. Буря в груди унялась, превратившись в тихое озеро.

— Могу я взять немного с собой? — спросила она. — Этой тишины?

Тихон улыбнулся и достал из кармана передника маленький стеклянный флакончик, внутри которого мерцало что-то серебристое.

— Я знал, что ты придёшь, и заранее собрал для тебя. Это тишина рассвета — самая нежная из всех. Открывай флакончик, когда шум станет невыносимым. Но помни: настоящая тишина растёт не во флакончиках и не в садах.

— А где?

— Здесь, — старик коснулся её груди. — В самой глубине сердца есть место, где всегда тихо. Нужно просто научиться находить туда дорогу.

Агата прижала флакончик к груди и вдруг заметила то, чего не видела раньше: по всему саду, в тени кустов тишины, между грядками и под скамейками, дремали коты. Не один и не два — множество котов всех мастей и размеров. Они лежали так неподвижно, что казались частью самой тишины.

— Они помогают мне, — пояснил Тихон, заметив её взгляд. — Коты — лучшие хранители тишины. Они умеют молчать так, как не умеет ни одно существо на свете. Когда кот мурлычет — это особый вид тишины, целебной, сонной. А когда кот спит — он охраняет покой всего дома.

Самый старый кот — огромный серый, с белой грудкой — открыл один глаз, посмотрел на Агату мудрым янтарным взглядом и снова погрузился в дрёму.

Девочка возвращалась домой по тропинке, освещённой луной. Город спал, укутанный в синий туман. Ни один звук не нарушал покоя — только мягкие шаги Агаты по росистой траве.

Она думала о странном саде и его хозяине. О том, что тишина — это не то, что остаётся, когда замолкает мир. Это то, что мы носим внутри себя, если умеем её вырастить.

Придя домой, Агата легла в кровать и впервые за много недель уснула сразу — легко и глубоко. Ей снился сад, где растёт тишина, серебристые цветы под луной и старый садовник с кошачьими тенями у ног.

А Тихон тем временем продолжал обход. Ночь близилась к самому тихому своему часу — тому моменту, когда даже звёзды замолкают. Он склонился над грядкой, где только начинала прорастать новая тишина — тишина исцелённых сердец. Самая редкая и самая драгоценная из всех.

— Ещё одно семечко, — прошептал он, улыбаясь. — Ещё одна душа нашла покой.

И сад мерцал в лунном свете, баюкая мир своим бесконечным, целительным молчанием.

Ночной автобус шёл по трассе уже четвёртый час. Водитель Семён привык к таким рейсам — тишина, темнота за окнами, редкие огни заправок. В салоне было всего пятеро пассажиров. Или шестеро. Семён не мог вспомнить точно.

Он сверился с путевым листом: пять билетов, пять человек. Но что-то заставляло его снова и снова поднимать глаза к зеркалу заднего вида, всматриваясь в последний ряд, где свет плафона давно перегорел и густела непроглядная тьма.

Первый пассажир — мужчина в деловом костюме — сел ещё на автовокзале. Второй и третья — молодая пара с рюкзаками, явно туристы. Четвёртая — пожилая женщина в цветастом платке, всю дорогу перебиравшая чётки. Пятый — студент в наушниках, голова склонилась к окну, спит.

Пятеро. Семён пересчитал снова. Точно пятеро.

Тогда кто сидит в последнем ряду?

Он моргнул, вглядываясь в зеркало. Темнота в конце салона была какой-то... неправильной. Слишком плотной. Словно там, где должно быть пустое сиденье, было что-то. Кто-то.

Семён тряхнул головой. Тридцать лет за рулём, а такого не случалось. Просто усталость. Просто тени от проезжающих фар.

Но тени не дышат.

Он услышал это совершенно отчётливо — медленный, глубокий вдох. А потом выдох. Долгий, словно кто-то пытался согреть замёрзшие ладони. Звук шёл оттуда, из последнего ряда.

Семён включил верхний свет в салоне. Пассажиры зашевелились, недовольные. Студент поднял голову, сонно щурясь. Женщина в платке что-то пробормотала и крепче сжала чётки.

Последний ряд был пуст.

Конечно, пуст. Семён выдохнул с облегчением. Показалось. Он выключил свет, и автобус снова погрузился в полумрак, разбавленный лишь тусклыми ночниками над передними сиденьями.

Прошло минут двадцать. Семён сосредоточился на дороге — впереди был сложный участок с поворотами. Трасса петляла между холмами, и луна то появлялась в лобовом стекле, то пряталась.

А потом студент закричал.

Крик был коротким, оборвавшимся. Семён ударил по тормозам, автобус дёрнулся. В зеркало он увидел, как парень вжался в угол своего сиденья, глаза — огромные, белые в темноте.

— Там... там кто-то... — студент показывал дрожащей рукой назад, в сторону последнего ряда. — Оно мне на ухо... прямо на ухо...

Он не договорил, захлебнувшись собственным дыханием.

Мужчина в костюме обернулся, раздражённо хмыкнул.

— Молодой человек, вы напугали всех. Что случилось?

— Голос. Там был голос. Он спросил... — студент замолчал, словно ему было страшно произнести это вслух.

— Спросил что? — пожилая женщина подалась вперёд, чётки замерли в её пальцах.

Студент сглотнул.

— Спросил, какая у меня остановка.

В автобусе стало очень тихо. Семён почувствовал, как холодок пробежал по спине. Обычный вопрос. Безобидный. Но то, как его произнесли — или то, откуда он прозвучал — превратило его в нечто пугающее.

— Я выйду, — студент уже вскочил, хватая свой рюкзак. — Остановите. Здесь. Сейчас.

— До ближайшего посёлка ещё сорок километров, — попытался возразить Семён.

— Мне всё равно. Выпустите меня.

Семён остановил автобус на обочине. Студент буквально вылетел в ночь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в темноте — он бежал в сторону, откуда они приехали.

Семён закрыл двери. В салоне осталось четверо.

Он снова посмотрел в зеркало.

В последнем ряду кто-то сидел.

Семён видел это совершенно ясно — силуэт. Не тень, не игра света. Фигура, очертания головы, плеч. Оно сидело, чуть наклонившись вперёд, словно к чему-то прислушиваясь.

Но когда Семён включил свет — снова никого.

— Господи, — прошептала женщина в платке. Она тоже смотрела назад. — Господи, храни нас.

Туристы переглянулись. Девушка прижалась к своему спутнику.

— Может, поедем уже? — голос мужчины в костюме звучал нарочито спокойно, но Семён заметил, как тот стиснул ручку портфеля.

Семён повёл автобус дальше.

Следующие полчаса прошли в напряжённой тишине. Никто не спал. Все сидели, уставившись в окна или на собственные колени. Семён ловил себя на том, что избегает смотреть в зеркало.

А потом погас один из ночников.

Тот, что над молодой парой. Просто щёлкнул и погас. Девушка тихо вскрикнула. Её парень полез в карман за телефоном, чтобы включить фонарик.

Телефон не работал.

— Чёрт... разрядился, что ли? — он тряс его, нажимал кнопки.

Женщина в платке достала свой — старую раскладушку. Экран мигнул и погас.

Один за другим гасли ночники. Передний. Средний. Последний.

Темнота наползала с задних рядов, медленно, неумолимо.

И в этой темноте Семён снова услышал дыхание. Ближе, чем раньше. Гораздо ближе.

— Какая у вас остановка?

Голос прозвучал прямо за его спиной. Тихий, вкрадчивый, с едва уловимым присвистом на шипящих. Не мужской и не женский. Никакой.

Семён не обернулся. Руки вцепились в руль так, что побелели костяшки. Автобус продолжал двигаться — пятьдесят, шестьдесят, семьдесят километров в час.

— Какая у вас остановка? — повторил голос. Терпеливо, почти ласково.

Позади кто-то всхлипнул — кажется, девушка-туристка.

— Конечная, — выдавил Семён. Его голос был хриплым, чужим. — Моя остановка — конечная.

Пауза.

А потом — смех. Тихий, сухой, похожий на шорох бумаги.

— Все так говорят, — прошептал голос. — Сначала.

Свет фар выхватил из темноты дорожный знак: до посёлка три километра. Семён давил на газ, молясь богам, в которых никогда не верил.

Впереди показались огни — фонари, окна домов, заправка. Жизнь.

Автобус влетел на остановку, и Семён распахнул двери, даже не заглушив двигатель.

— Выходим! Все! Быстро!

Пассажиры не заставили себя упрашивать. Они выскакивали в ночь, не разбирая дороги, не хватая вещи. Мужчина в костюме потерял портфель, но даже не обернулся.

Семён выходил последним.

Он уже стоял одной ногой на ступеньке, когда услышал:

— До встречи. На конечной.

Он не обернулся. Выпрыгнул и бросился прочь от автобуса, к свету заправки, к людям, к теплу.

Автобус остался стоять с открытыми дверями, светя фарами в никуда.

***

Семён уволился на следующий день. Не объясняя, не прощаясь.

Новый водитель — молодой парень, только после училища — принял его рейс. Ночной. По той самой трассе.

Он вернулся под утро, бледный, с трясущимися руками.

— В последнем ряду... — начал он, но диспетчер только отмахнулся.

— Знаю. Там лампочка перегорела. Третий месяц собираемся починить.

— Нет. Там кто-то сидит.

Диспетчер поднял глаза.

— Пассажир?

— Не знаю, — парень говорил медленно, подбирая слова. — Оно спросило... спросило про мою остановку.

Диспетчер молчал долго. А потом открыл ящик стола и достал пожелтевшую тетрадь.

— Семнадцатый, — сказал он тихо. — Ты семнадцатый водитель, который это говорит.

— И что? Что это значит?

Диспетчер перевернул страницу тетради, показывая список имён. Некоторые были зачёркнуты.

— Те, кто зачёркнут — они назвали свою остановку.

Парень смотрел на список. Семнадцать имён. Одиннадцать зачёркнутых.

— А остальные?

— Остальные ответили правильно.

— Как? Как правильно?

Диспетчер закрыл тетрадь.

— Никто не знает. Каждый сам догадывается.

Он посмотрел парню в глаза.

— Ты догадался?

Парень не ответил. Он вышел из диспетчерской и пошёл к автобусу — проверить, на месте ли его термос.

В салоне было пусто.

Но на сиденье в последнем ряду лежал свежий билет.

Без даты. Без маршрута.

Только одно слово, выведенное выцветшими чернилами:

«Конечная».

Старый ламповый приёмник достался Глебу от деда. Тяжёлый, в деревянном корпусе, с круглой шкалой настройки и тёплым янтарным светом индикатора. Дед никогда не включал его при внуке. «Не трогай, — говорил он сухо. — Там ловится то, что не следует слышать».

Глеб считал это стариковскими причудами. После похорон он забрал приёмник к себе, поставил на тумбочку у кровати. Три месяца аппарат молчал — Глеб так и не удосужился его включить.

В ту ночь он проснулся от тишины. Странное ощущение — просыпаться от отсутствия звука. Но тишина была неправильной, густой, будто кто-то нажал на паузу посреди мира. Часы на телефоне показывали 01:01.

Приёмник светился.

Глеб точно помнил, что не включал его. Да он и в розетку не был воткнут — Глеб проверял, когда ставил. Но янтарный глазок индикатора горел ровным светом, и из динамика доносилось тихое шипение — белый шум, как прибой далёкого моря.

Он потянулся выключить, но пальцы замерли над тумблером. В шуме проступали слова.

— ...слышишь меня... — голос был странным, не мужским и не женским, будто несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга. — ...наконец слышишь...

Глеб отдёрнул руку. Сердце колотилось.

— Кто это?

Шипение усилилось, потом стихло, и голос стал чётче:

— Мы ждали. Ждали, когда ты останешься один.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда мы придём.

Глеб схватил приёмник, собираясь швырнуть его об стену. Но руки обожгло холодом — не обычным холодом металла, а чем-то более глубоким, проникающим внутрь, к самым костям. Он вскрикнул и отпустил.

Приёмник остался на тумбочке. Даже не качнулся.

— Твой дед пытался уничтожить нас, — голоса звучали теперь со всех сторон. — Топил. Сжигал. Закапывал. Мы всегда возвращались. Мы — не в приёмнике. Мы — на частоте. А частоту нельзя уничтожить.

Глеб рванул дверь. Выбежал в коридор, потом в прихожую, схватил ключи, вылетел из квартиры.

На лестничной клетке было темно — лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Глеб ринулся вниз по ступеням, считая этажи. Пять, четыре, три...

На втором этаже он услышал шипение.

Тихое. Равномерное. Белый шум.

Оно доносилось из-за соседской двери. И из-за следующей. И из-за каждой двери, мимо которой он пробегал.

Все приёмники в доме включились.

Глеб вырвался на улицу. Из открытого окна на первом этаже донеслось шипение. Потом из другого окна. И ещё из одного.

В кармане завибрировал телефон. Экран покрылся помехами, как старый телевизор без сигнала.

И сквозь помехи проступили слова:

«Мы уже в городе. Ты первый, кто услышит. Но не последний. Слушай внимательно, Глеб. Запоминай. Через семнадцать ночей — мы придём».

Шипение стихло так же внезапно, как началось.

Глеб стоял посреди пустой улицы, сжимая телефон, экран которого снова показывал обычный рабочий стол. Часы — 01:07.

Шесть минут. Всё произошло за шесть минут.

Он медленно повернулся к своему дому. Окно его спальни на пятом этаже светилось янтарным светом — тёплым, почти уютным.

И в каждом окне дома — он увидел это только сейчас — в каждом окне мерцал такой же свет.

Ночь только начиналась.

А до семнадцатой ночи оставалось совсем недолго.

***

Глеб не вернулся в квартиру до рассвета. Сидел на лавочке в сквере напротив, смотрел на свои окна. Янтарный свет погас ровно в 01:47 — он засёк время.

Днём всё казалось почти нормальным. Приёмник стоял на тумбочке, выключенный, мёртвый. Глеб отнёс его в подвал, завалил старыми вещами. Потом вернулся и залил бетоном.

Вечером он выпил снотворное. Много снотворного. Решил — просплю этот проклятый час, ничего не услышу.

Он проснулся ровно в 01:01.

Шипение шло отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Приёмник был не нужен. Голоса нашли другой путь.

— Ты сегодня услышишь имя первого, — сказали они. — Запоминай.

И назвали имя. Обычное имя. Женское.

На следующую ночь — другое имя. И ещё. И ещё.

Глеб вёл список. Он не знал зачем — просто не мог остановиться. К двенадцатой ночи имён было семьдесят три.

На тринадцатую ночь он набрал первое имя из списка в поисковике.

Некролог. Вчерашний.

«...скончалась после непродолжительной болезни...»

Он проверил остальные. Двадцать семь некрологов. Двадцать семь имён из его списка. Остальные — пока ничего.

Пока.

На шестнадцатую ночь голоса сказали:

— Завтра — твоё имя. Ты готов?

Глеб не ответил. Он давно перестал отвечать.

— Мы шутим, — голоса рассмеялись. — Твоё имя уже прозвучало. Давным-давно. Ещё до твоего рождения. Твой дед слышал.

Пауза. Шипение.

— Сорок три года назад.

Семнадцатая ночь начнётся через три часа.

Глеб сидит в комнате, где нет ни одного приёмника, ни одного электронного устройства. Он отключил электричество во всей квартире. Залил уши воском. Завязал глаза.

Но он всё равно знает: ровно в 01:01 он услышит.

Потому что частоту нельзя уничтожить.

А они — на частоте.

Игорь заметил это на третий день после возвращения из командировки. Стулья на кухне стояли иначе — не так, как он их оставлял. Два были придвинуты к столу вплотную, а третий развёрнут к окну, словно кто-то сидел и смотрел на улицу.

Сначала он списал всё на усталость. Три недели в Норильске, бесконечные совещания, перелёт с двумя пересадками — немудрено что-то забыть, перепутать. Игорь передвинул стулья обратно и забыл об этом.

На следующее утро стул снова стоял у окна.

Игорь замер с кружкой кофе в руке. Он точно помнил — вчера вечером поставил все три стула одинаково, спинками к стене. Это была его привычка, почти ритуал — симметрия успокаивала. А теперь один стул опять развёрнут, и на его сиденье... Игорь подошёл ближе. На пыльной поверхности виднелся отпечаток. Маленький. Будто ребёнок сидел, поджав под себя ноги.

Он жил в этой квартире семь лет. Один. Детей у него не было никогда.

Игорь протёр стул тряпкой, стараясь не думать о том, что увидел. Мало ли — может, пыль так легла, может, он сам вчера садился и не помнит. Такое бывает, когда не высыпаешься неделями.

Вечером он специально сфотографировал кухню перед сном. Три стула в ряд, спинками к стене, между ними ровные промежутки. Камера телефона зафиксировала время — 23:47.

Проснулся он в 3:14 от звука. Тихого, почти неразличимого — будто что-то скребётся. Или двигается. Игорь лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту. Звук прекратился. Он убедил себя, что это соседи или трубы, и провалился обратно в тяжёлую дрёму.

Утром на кухне стояли два стула. Третий исчез.

Игорь обыскал всю квартиру. Маленькая однушка — прятаться особо негде. Стул нашёлся в ванной, задвинутый в угол между стиральной машиной и стеной. Чтобы протиснуть его туда, пришлось бы отодвинуть машинку. Игорь точно этого не делал — он вообще редко заходил в ту часть ванной.

На сиденье стула лежал смятый листок бумаги. Игорь развернул его дрожащими пальцами. Детский рисунок — дом с треугольной крышей, дерево, фигурка человека. И рядом с человеком — что-то маленькое, нарисованное чёрным карандашом так густо, что бумага протёрлась насквозь.

Он никогда не рисовал в детстве. Не хранил старых вещей. Этому листку просто неоткуда было взяться.

Игорь позвонил в управляющую компанию — узнать, не заходил ли кто в квартиру, пока его не было. Заходили, сказали ему. Проверяли счётчики, плановый обход. Но это было десять дней назад, ещё до его возвращения. С тех пор — никого.

Он поставил камеру. Старый ноутбук с веб-камерой направил на кухню, настроил запись с датчиком движения. Лёг спать с телефоном под подушкой, готовый вскочить при первом уведомлении.

Уведомление пришло в 2:58. Игорь открыл приложение трясущимися руками.

На записи была кухня, залитая мертвенным светом уличного фонаря. Стулья стояли на месте. А потом — движение в углу кадра. Что-то маленькое, на границе видимости. Камера не могла сфокусироваться, изображение плыло, но Игорь различил контур. Невысокая фигурка — ребёнок? — медленно пересекала кухню. Не шла — скользила, словно ноги не касались пола.

Фигурка остановилась у стула. Постояла секунду. А потом повернулась к камере.

Лица не было видно — только тёмное пятно там, где должны быть черты. Но Игорь каким-то образом понял — оно его видит. Прямо сейчас, через запись, через экран телефона — оно смотрит на него.

Запись оборвалась помехами.

Игорь не спал до утра. Сидел в прихожей, прижавшись спиной к входной двери, сжимая в руке кухонный нож. Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги — лёгкие, детские, — но когда прислушивался, наступала тишина.

Днём он позвонил предыдущему владельцу квартиры. Нашёл номер в старых документах, дозвонился с третьей попытки. Пожилая женщина выслушала его вопросы молча, а потом сказала:

— Вы же знали, когда покупали. Вам должны были сказать.

— Что сказать? — голос Игоря сорвался.

— Про девочку. Она там умерла, в этой квартире. Давно, ещё в девяностых. Несчастный случай.

Связь прервалась. Игорь перезвонил шесть раз — женщина не брала трубку.

В тот вечер он решил уехать к друзьям. Собрал сумку, оделся, взял ключи. Открыл входную дверь.

На пороге стоял стул. Тот самый, третий, из кухонного набора. Он был развёрнут к Игорю, и на сиденье что-то лежало.

Ещё один рисунок. Тот же дом, то же дерево, та же фигурка человека. Но теперь чёрная тень рядом с человеком была больше. Гораздо больше. И она держала человека за руку.

Внизу, детским корявым почерком, было выведено:

«Ты больше не уйдёшь».

Игорь бросил сумку и побежал вниз по лестнице. Пролёт, ещё один, ещё — он перепрыгивал через три ступеньки, хватаясь за перила. Выскочил на улицу, вдохнул холодный ночной воздух.

А потом остановился.

Перед подъездом, на асфальте, стояли стулья. Три штуки. Его кухонные стулья, спинками к стене дома, как он всегда их ставил. И на среднем — том, что развёрнут к нему, — сидела маленькая тёмная фигурка.

Игорь не мог разглядеть лица. Не мог понять, видит ли он это на самом деле или сходит с ума. Но он отчётливо слышал голос — тонкий, детский, идущий словно отовсюду сразу:

— Садись. Мы будем ждать вместе.

Он попятился к подъезду. Фигурка не двигалась. Стулья стояли неподвижно.

Игорь закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл.

Стульев не было. Фигурки тоже. Пустой двор, тусклый свет фонарей, припаркованные машины.

Он просто переработал. Ему нужен отпуск. Психотерапевт. Всё это можно объяснить.

Игорь вернулся в квартиру. Не помнит, как поднялся, как открыл дверь. Он стоял посреди коридора и смотрел на кухню.

Три стула в ряд, спинками к стене. Как он любил. Как всегда их ставил.

А на среднем — там, где раньше была пыль и детский отпечаток, — теперь лежала кукла. Старая, с фарфоровым лицом и пустыми глазницами. Игорь никогда её раньше не видел.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

И откуда-то из ванной донёсся звук — тихий, почти неразличимый. Будто кто-то маленький хихикает, прикрыв рот ладошками.

Игорь стоял неподвижно. Он знал, что не должен оборачиваться. Знал, что не должен идти на звук. Знал, что если сейчас посмотрит в зеркало на стене — увидит там не только своё отражение.

Но его ноги уже сами несли его к ванной.

А звук становился громче.

Правило было простым. Бабушка повторяла его каждый раз, когда маленькая Лена оставалась ночевать в её деревенском доме.

«Если ночью постучат в окно — один раз, два раза — это ветер или птица. Но если постучат три раза, ровно три, с одинаковыми паузами — не вставай, не смотри, не отвечай. Закрой глаза и притворись, что спишь. Оно уйдёт».

Лене было тридцать два. Бабушки не стало восемь лет назад. Деревенский дом давно продали. И всё-таки этой ночью, в своей московской квартире на девятом этаже, она вспомнила это правило.

Потому что в окно постучали.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Лена проснулась мгновенно, словно её облили ледяной водой. Сердце колотилось. Она лежала на спине, глядя в потолок, и убеждала себя, что это сон. Что это ветка. Что это... что угодно.

Но какая ветка на девятом этаже?

Она скосила глаза к окну. Шторы были задёрнуты — плотные, серые, не пропускающие свет. За ними — ничего. Только московская ночь, оранжевое зарево фонарей, и девять этажей пустоты до земли.

Тишина длилась минуту. Две. Пять.

Лена начала расслабляться. Почудилось. Старый дом скрипит, трубы шумят, а мозг спросонья достраивает знакомые паттерны. Она закрыла глаза.

Тук. Тук. Тук.

Три удара. Ровные. Размеренные. С одинаковыми паузами между ними.

Она почувствовала, как по телу прокатилась волна ледяного ужаса — того первобытного, детского страха, который живёт где-то в основании черепа и просыпается только в темноте.

«Не вставай. Не смотри. Не отвечай».

Бабушкин голос в голове был таким отчётливым, словно она сидела рядом.

Лена лежала неподвижно. Дышала ровно. Или пыталась дышать ровно — грудь сдавило, воздух шёл толчками. Она смотрела в потолок и видела краем глаза штору. Неподвижную серую ткань.

И тень за ней.

Нечто тёмное, закрывшее тусклый свет уличных фонарей. Силуэт. Контур. Оно было там — за стеклом, на высоте девятого этажа, и оно ждало.

Тук. Тук. Тук.

Настойчивее. Громче. Словно то, что стояло снаружи, знало, что она не спит.

Лена закрыла глаза. Сжала их так крепко, что поплыли цветные пятна.

«Оно уйдёт», — говорила бабушка. — «Если не ответишь — оно уйдёт».

Но бабушка никогда не говорила, сколько ждать. Как долго лежать в темноте, слыша это размеренное постукивание, чувствуя чужой взгляд сквозь стекло и ткань.

Сколько нужно притворяться?

Стук прекратился.

Лена не двигалась. Считала секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Триста.

Тишина.

Она рискнула приоткрыть глаза. Штора по-прежнему была задёрнута, но свет из-за неё стал ярче. Обычный, оранжево-городской. Силуэта не было.

Ушло.

Она пролежала до рассвета, боясь пошевелиться. Когда солнце окончательно встало, заставила себя подойти к окну. Руки дрожали. Она потянула за край шторы.

За окном был обычный московский двор. Машины на парковке. Детская площадка. Голые ноябрьские деревья. И небо — серое, низкое, совершенно обыденное.

Она почти успокоилась. Почти убедила себя, что это был кошмар, гипнагогическая галлюцинация, что угодно.

А потом посмотрела на стекло.

На внешней стороне, на высоте девятого этажа, куда невозможно достать ни с крыши, ни с балкона соседей, на холодном стекле остались следы.

Пять продолговатых отпечатков. Словно кто-то прижал к окну ладонь — но пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, с дополнительными суставами. И они были расположены неправильно: большой палец — там, где должен быть мизинец.

Лена отшатнулась от окна.

Весь день она искала объяснения. Звонила в управляющую компанию — нет, никаких работ на фасаде не проводилось. Мыли ли окна? В ноябре? Нет, конечно.

Она поискала в интернете. «Три стука в окно». «Не отвечай на стук». Нашла обрывки форумных историй, чьи-то детские воспоминания, смутные упоминания в этнографических статьях о славянских поверьях. Никто не знал точно, что это. Все знали одно: не отвечать.

Вечером она позвонила маме.

— Мам, ты помнишь, бабушка говорила что-то про стук в окно? Три раза?

Долгая пауза на том конце.

— Откуда ты... — голос мамы дрогнул. — Зачем тебе это?

— Просто вспомнилось. Так что это было?

— Не знаю. Она никогда не объясняла. Только... — мама помолчала. — Она говорила, что если ответить — оно запомнит. И будет возвращаться. Каждую ночь. Пока ты не откроешь.

— А если открыть?

— Не знаю. Никто не знает. Те, кто открывали... — мама не закончила. — Не открывай, Леночка. Никогда не открывай.

Лена повесила трубку.

Ночью она лежала без сна, глядя на зашторенное окно. Ждала.

В час тридцать два — она следила за часами — стук вернулся.

Тук. Тук. Тук.

Она не ответила. Лежала, закрыв глаза, как учила бабушка.

Стук повторился через минуту.

И через пять.

И через десять.

Он становился громче. Настойчивее. Требовательнее. К трём часам ночи в окно уже не стучали — в него колотили. Рама дрожала. Стекло звенело.

А потом — голос.

Тихий, шелестящий, он просочился сквозь щели, сквозь резиновые уплотнители, сквозь саму ткань реальности.

— Лена... — прошелестело снаружи. — Лена, открой... Лена, я знаю, что ты не спишь...

Она узнала этот голос.

Бабушкин голос.

Бабушка, которая умерла восемь лет назад.

Лена прижала подушку к лицу и заплакала беззвучно, чтобы оно — что бы оно ни было — не услышало.

К утру стук прекратился.

Она встала, подошла к окну, отдёрнула штору.

Отпечатки на стекле изменились. Их стало больше. Десятки ладоней, прижатых к окну снаружи, — неправильных, искажённых, с пальцами, загнутыми под невозможными углами. Они покрывали всё стекло, накладываясь друг на друга.

А в самом центре, продавленные в стекле, словно оно было мягким, — два слова.

«Завтра открою».

Лена смотрела на эту надпись и понимала: бабушка никогда не рассказывала, что случается, если не отвечать достаточно долго.

Может быть, оно всё равно входит.

Просто чуть позже.

Она начала искать билеты из города. Но в глубине души знала: это не поможет. Оно уже запомнило её окно.

Оно запомнило её.

И следующей ночью — стук раздастся снова.