Лента контента

Ночной автобус шёл по трассе уже четвёртый час. Водитель Семён привык к таким рейсам — тишина, темнота за окнами, редкие огни заправок. В салоне было всего пятеро пассажиров. Или шестеро. Семён не мог вспомнить точно.

Он сверился с путевым листом: пять билетов, пять человек. Но что-то заставляло его снова и снова поднимать глаза к зеркалу заднего вида, всматриваясь в последний ряд, где свет плафона давно перегорел и густела непроглядная тьма.

Первый пассажир — мужчина в деловом костюме — сел ещё на автовокзале. Второй и третья — молодая пара с рюкзаками, явно туристы. Четвёртая — пожилая женщина в цветастом платке, всю дорогу перебиравшая чётки. Пятый — студент в наушниках, голова склонилась к окну, спит.

Пятеро. Семён пересчитал снова. Точно пятеро.

Тогда кто сидит в последнем ряду?

Он моргнул, вглядываясь в зеркало. Темнота в конце салона была какой-то... неправильной. Слишком плотной. Словно там, где должно быть пустое сиденье, было что-то. Кто-то.

Семён тряхнул головой. Тридцать лет за рулём, а такого не случалось. Просто усталость. Просто тени от проезжающих фар.

Но тени не дышат.

Он услышал это совершенно отчётливо — медленный, глубокий вдох. А потом выдох. Долгий, словно кто-то пытался согреть замёрзшие ладони. Звук шёл оттуда, из последнего ряда.

Семён включил верхний свет в салоне. Пассажиры зашевелились, недовольные. Студент поднял голову, сонно щурясь. Женщина в платке что-то пробормотала и крепче сжала чётки.

Последний ряд был пуст.

Конечно, пуст. Семён выдохнул с облегчением. Показалось. Он выключил свет, и автобус снова погрузился в полумрак, разбавленный лишь тусклыми ночниками над передними сиденьями.

Прошло минут двадцать. Семён сосредоточился на дороге — впереди был сложный участок с поворотами. Трасса петляла между холмами, и луна то появлялась в лобовом стекле, то пряталась.

А потом студент закричал.

Крик был коротким, оборвавшимся. Семён ударил по тормозам, автобус дёрнулся. В зеркало он увидел, как парень вжался в угол своего сиденья, глаза — огромные, белые в темноте.

— Там... там кто-то... — студент показывал дрожащей рукой назад, в сторону последнего ряда. — Оно мне на ухо... прямо на ухо...

Он не договорил, захлебнувшись собственным дыханием.

Мужчина в костюме обернулся, раздражённо хмыкнул.

— Молодой человек, вы напугали всех. Что случилось?

— Голос. Там был голос. Он спросил... — студент замолчал, словно ему было страшно произнести это вслух.

— Спросил что? — пожилая женщина подалась вперёд, чётки замерли в её пальцах.

Студент сглотнул.

— Спросил, какая у меня остановка.

В автобусе стало очень тихо. Семён почувствовал, как холодок пробежал по спине. Обычный вопрос. Безобидный. Но то, как его произнесли — или то, откуда он прозвучал — превратило его в нечто пугающее.

— Я выйду, — студент уже вскочил, хватая свой рюкзак. — Остановите. Здесь. Сейчас.

— До ближайшего посёлка ещё сорок километров, — попытался возразить Семён.

— Мне всё равно. Выпустите меня.

Семён остановил автобус на обочине. Студент буквально вылетел в ночь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в темноте — он бежал в сторону, откуда они приехали.

Семён закрыл двери. В салоне осталось четверо.

Он снова посмотрел в зеркало.

В последнем ряду кто-то сидел.

Семён видел это совершенно ясно — силуэт. Не тень, не игра света. Фигура, очертания головы, плеч. Оно сидело, чуть наклонившись вперёд, словно к чему-то прислушиваясь.

Но когда Семён включил свет — снова никого.

— Господи, — прошептала женщина в платке. Она тоже смотрела назад. — Господи, храни нас.

Туристы переглянулись. Девушка прижалась к своему спутнику.

— Может, поедем уже? — голос мужчины в костюме звучал нарочито спокойно, но Семён заметил, как тот стиснул ручку портфеля.

Семён повёл автобус дальше.

Следующие полчаса прошли в напряжённой тишине. Никто не спал. Все сидели, уставившись в окна или на собственные колени. Семён ловил себя на том, что избегает смотреть в зеркало.

А потом погас один из ночников.

Тот, что над молодой парой. Просто щёлкнул и погас. Девушка тихо вскрикнула. Её парень полез в карман за телефоном, чтобы включить фонарик.

Телефон не работал.

— Чёрт... разрядился, что ли? — он тряс его, нажимал кнопки.

Женщина в платке достала свой — старую раскладушку. Экран мигнул и погас.

Один за другим гасли ночники. Передний. Средний. Последний.

Темнота наползала с задних рядов, медленно, неумолимо.

И в этой темноте Семён снова услышал дыхание. Ближе, чем раньше. Гораздо ближе.

— Какая у вас остановка?

Голос прозвучал прямо за его спиной. Тихий, вкрадчивый, с едва уловимым присвистом на шипящих. Не мужской и не женский. Никакой.

Семён не обернулся. Руки вцепились в руль так, что побелели костяшки. Автобус продолжал двигаться — пятьдесят, шестьдесят, семьдесят километров в час.

— Какая у вас остановка? — повторил голос. Терпеливо, почти ласково.

Позади кто-то всхлипнул — кажется, девушка-туристка.

— Конечная, — выдавил Семён. Его голос был хриплым, чужим. — Моя остановка — конечная.

Пауза.

А потом — смех. Тихий, сухой, похожий на шорох бумаги.

— Все так говорят, — прошептал голос. — Сначала.

Свет фар выхватил из темноты дорожный знак: до посёлка три километра. Семён давил на газ, молясь богам, в которых никогда не верил.

Впереди показались огни — фонари, окна домов, заправка. Жизнь.

Автобус влетел на остановку, и Семён распахнул двери, даже не заглушив двигатель.

— Выходим! Все! Быстро!

Пассажиры не заставили себя упрашивать. Они выскакивали в ночь, не разбирая дороги, не хватая вещи. Мужчина в костюме потерял портфель, но даже не обернулся.

Семён выходил последним.

Он уже стоял одной ногой на ступеньке, когда услышал:

— До встречи. На конечной.

Он не обернулся. Выпрыгнул и бросился прочь от автобуса, к свету заправки, к людям, к теплу.

Автобус остался стоять с открытыми дверями, светя фарами в никуда.

***

Семён уволился на следующий день. Не объясняя, не прощаясь.

Новый водитель — молодой парень, только после училища — принял его рейс. Ночной. По той самой трассе.

Он вернулся под утро, бледный, с трясущимися руками.

— В последнем ряду... — начал он, но диспетчер только отмахнулся.

— Знаю. Там лампочка перегорела. Третий месяц собираемся починить.

— Нет. Там кто-то сидит.

Диспетчер поднял глаза.

— Пассажир?

— Не знаю, — парень говорил медленно, подбирая слова. — Оно спросило... спросило про мою остановку.

Диспетчер молчал долго. А потом открыл ящик стола и достал пожелтевшую тетрадь.

— Семнадцатый, — сказал он тихо. — Ты семнадцатый водитель, который это говорит.

— И что? Что это значит?

Диспетчер перевернул страницу тетради, показывая список имён. Некоторые были зачёркнуты.

— Те, кто зачёркнут — они назвали свою остановку.

Парень смотрел на список. Семнадцать имён. Одиннадцать зачёркнутых.

— А остальные?

— Остальные ответили правильно.

— Как? Как правильно?

Диспетчер закрыл тетрадь.

— Никто не знает. Каждый сам догадывается.

Он посмотрел парню в глаза.

— Ты догадался?

Парень не ответил. Он вышел из диспетчерской и пошёл к автобусу — проверить, на месте ли его термос.

В салоне было пусто.

Но на сиденье в последнем ряду лежал свежий билет.

Без даты. Без маршрута.

Только одно слово, выведенное выцветшими чернилами:

«Конечная».

Катерина разбирала старые вещи после смерти бабушки. В коробке из-под печенья нашла фотографии — чёрно-белые, довоенные. На одной была бабушка в молодости, лет двадцати. Рядом с ней стояла женщина, лицо которой было аккуратно вырезано из снимка. А на обороте — надпись выцветшими чернилами: «Не смотри на неё. Она вернётся».

Бабушка умерла тихо, во сне. Девяносто три года — хорошая, долгая жизнь. Катерина была единственной внучкой, ей достались квартира и всё, что в ней было. Мебель, посуда, книги. И коробки. Десятки коробок, набитых прошлым.

Она нашла фотографию на третий день разбора. Коробка из-под датского печенья, жестяная, с облупившимися ромашками на крышке. Внутри — стопка снимков, перевязанная бечёвкой.

Бабушка в молодости была красавицей — тёмные волосы, большие глаза, улыбка с ямочками. На фотографиях она была то одна, то с подругами, то с мужчиной — видимо, дедом, которого Катерина не застала.

И только один снимок выбивался из общего ряда.

На нём бабушка стояла рядом с другой женщиной. Они держались за руки — жест интимный, необычный для тех лет. Бабушка улыбалась, но как-то напряжённо. А вторая женщина...

Её лица не было. Оно было вырезано — аккуратно, острым лезвием, по контуру. Только тело осталось: тёмное платье, длинные пальцы, брошь на груди.

Катерина перевернула фотографию. На обороте, выцветшими фиолетовыми чернилами, было написано: «Не смотри на неё. Она вернётся».

Почерк был бабушкин.

Катерина убрала фотографию обратно в коробку. Странная причуда старого человека, ничего больше. Она продолжила разбирать вещи.

Ночью ей не спалось. Она лежала в бабушкиной спальне — больше негде было, в своей квартире шёл ремонт — и смотрела в потолок. За окном шумел дождь. Где-то капала вода — она так и не нашла, откуда.

Около двух ночи она встала попить воды. Прошла через тёмную гостиную, где стояли коробки. И остановилась.

Коробка с фотографиями была открыта. Она точно помнила, что закрыла крышку.

Катерина подошла ближе. Внутри всё было так же: стопка снимков, бечёвка. Но одна фотография лежала сверху, лицом вверх.

Та самая.

И теперь на ней было кое-что новое.

Вырезанное место — там, где должно было быть лицо женщины — больше не было пустым. Там проступало что-то. Смутное, размытое, как будто проявлялось изнутри фотографии. Силуэт лица. Контур глаз.

Катерина схватила фотографию и поднесла к свету. Определённо: там было лицо. Бледное, нечёткое, но узнаваемое. Женщина смотрела прямо в камеру. Прямо на неё.

Она бросила фотографию обратно в коробку и захлопнула крышку. Руки тряслись.

Это бред. Это невозможно. Старая фотография не может меняться. Она просто не разглядела раньше, вот и всё.

Она вернулась в спальню. Легла. Закрыла глаза.

И услышала шаги.

Медленные, тяжёлые шаги в гостиной. Скрип паркета. Кто-то ходил там, в темноте, среди коробок.

Катерина не двигалась. Не дышала. Шаги приближались к двери спальни.

Остановились.

Она лежала, вцепившись в одеяло, глядя на дверь. Та была приоткрыта — щель в ладонь шириной. И в этой щели — она видела — стояла тень. Тёмный силуэт. Неподвижный.

Минуту. Две. Пять.

Тень не двигалась. Катерина не двигалась. Они стояли друг напротив друга, разделённые деревянной дверью и страхом.

А потом тень отступила. Шаги удалились. Скрипнула дверь в гостиную.

Тишина.

Катерина просидела до рассвета, сжимая телефон и не решаясь выйти. Когда за окном посерело, она наконец встала. Открыла дверь.

Гостиная была пуста. Коробки стояли как прежде. Ничего не изменилось.

Кроме одного.

На зеркале в прихожей — старом, с потемневшей амальгамой — были следы. Пальцы, прижатые к стеклу. Изнутри.

И рядом, нацарапанные чем-то острым, слова: «ТЫ СМОТРЕЛА».

Катерина съехала в тот же день. Вещи бросила, ключи отдала риелтору, сказала — продавайте с мебелью. Фотографию она сожгла во дворе, в мусорном баке.

Прошло две недели. Жизнь вернулась в норму. Почти.

Вчера она проявляла плёнку с отпуска — да, она всё ещё снимала на плёнку, хобби такое — и на одном кадре увидела странное.

Пляж, море, она сама с коктейлем. А за её спиной, в толпе отдыхающих, стояла женщина в тёмном платье.

Лица не было видно. Оно было размыто, словно вырезано.

На обороте снимка — Катерина не помнила, чтобы писала это — были слова:

«Я вернулась».

Антонина купила зеркало на блошином рынке — овальное, в потемневшей бронзовой раме, с мутноватым стеклом. Продавец отдал его почти даром, только странно посмотрел, когда она спросила о его истории.

— Не смотрите в него ночью, — сказал он.

Она рассмеялась. Антонина не верила в приметы, суеверия и прочую чепуху. Она была программистом, человеком логики и алгоритмов. Зеркало понравилось ей своей старинной красотой — такое отлично впишется в интерьер её студии.

Она повесила его в прихожей, напротив входной двери. Первую неделю всё было нормально. Зеркало отражало её усталое лицо по утрам, её спину по вечерам, когда она уходила на пробежку. Обычное зеркало.

А потом она заметила.

Это случилось поздно вечером. Антонина вернулась с работы около полуночи, включила свет в прихожей и мельком взглянула на своё отражение. Поправила выбившуюся прядь волос.

Отражение поправило прядь на мгновение позже.

Совсем чуть-чуть. Может, полсекунды. Настолько мало, что она решила — показалось. Усталость, переработка, нужно больше спать.

Но на следующую ночь она уже смотрела внимательнее. Встала перед зеркалом в час ночи, подняла правую руку.

Отражение подняло руку. Синхронно. Идеально.

Она опустила руку.

Отражение задержало свою. На секунду. На полную секунду.

А потом улыбнулось.

Антонина отшатнулась. Она не улыбалась. Она точно не улыбалась. Но её лицо в зеркале — искривлённое в жуткой, неестественной ухмылке — смотрело на неё с каким-то голодным любопытством.

Она завесила зеркало полотенцем и легла спать. Утром сказала себе, что это был просто кошмар, галлюцинация от недосыпа. Сняла полотенце. Отражение было нормальным — усталая женщина тридцати двух лет с тёмными кругами под глазами.

Но вечером она заметила кое-что ещё.

В зеркале, за её спиной, была видна часть коридора. И в этом отражённом коридоре, в тени у стены, стояла фигура. Тёмный силуэт человека. Неподвижный.

Антонина резко обернулась. Коридор был пуст.

Она снова посмотрела в зеркало. Фигура исчезла.

Ночью она не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к тишине квартиры. Около трёх часов услышала звук — тихий, еле различимый. Скрип. Как будто кто-то царапал стекло.

Она знала, что это зеркало. Знала, но всё равно встала и пошла в прихожую.

Зеркало было непрозрачным. Словно его залили чёрной краской изнутри. Она стояла перед ним, но не видела своего отражения. Только темнота. Густая, вязкая темнота, которая, казалось, пульсировала.

А потом в этой темноте появилось лицо.

Не её лицо. Лицо женщины — старше, с впалыми щеками и запавшими глазами. Оно медленно проступало из черноты, как фотография в проявителе. И смотрело прямо на Антонину.

Губы женщины двигались. Она что-то говорила, но звука не было. Антонина смотрела, заворожённая ужасом, пытаясь прочитать по губам.

«Выпусти».

Она поняла это слово. Женщина повторяла его снова и снова: «Выпусти. Выпусти. Выпусти».

Антонина закричала и ударила по зеркалу кулаком. Стекло не разбилось. Оно было холодным, ледяным, и под её пальцами она почувствовала движение — словно что-то с той стороны пыталось пробиться наружу.

Она отдёрнула руку. На стекле остались её отпечатки. Но рядом с ними появились другие — изнутри. Пальцы, ладонь, прижатая к стеклу с той стороны.

Утром Антонина вызвала мастера, чтобы снять зеркало. Он пришёл, осмотрел раму, присвистнул:

— Красивая вещь. Старинная. Восемнадцатый век, наверное. Где взяли?

— Блошиный рынок, — ответила она. — Снимите, пожалуйста. Я хочу от него избавиться.

Мастер пожал плечами и начал работу. Когда он снял зеркало со стены, за ним обнаружилась ниша. Небольшая, заложенная кирпичом. Один кирпич выпал, и в темноте ниши что-то белело.

— Это ещё что? — мастер достал фонарик, посветил внутрь. И отшатнулся. — Господи...

Антонина подошла ближе. Заглянула в нишу.

Там лежали кости. Человеческий скелет, свернувшийся в позе эмбриона. Маленький, хрупкий. Детский.

Полиция приехала через двадцать минут. Квартиру оцепили. Антонину допрашивали несколько часов. Она рассказала всё — кроме того, что видела в зеркале. Это бы прозвучало безумием.

Экспертиза установила: останкам более ста лет. Ребёнок, девочка, примерно восьми лет. Причина смерти — неизвестна. Дело закрыли как «глухарь».

Зеркало исчезло. Антонина не знала, куда его унесли — не то мастер забрал, не то полиция изъяла как улику. Она не спрашивала. Она хотела забыть.

Но каждую ночь, в три часа, она просыпается и идёт в прихожую. Там, на стене, где раньше висело зеркало, теперь пустое место. Но иногда — только иногда — она видит в нём отражение. Своё собственное.

И рядом с ним — маленькую девочку с впалыми щеками и запавшими глазами.

Девочка улыбается.

И Антонина знает: зеркало можно унести. Но то, что внутри него, никуда не ушло.

Оно теперь здесь. В стенах. В тенях. В ней самой.

И оно всё ещё хочет выйти.

Виктор нашёл дневник на чердаке съёмного дома. Пожелтевшие страницы были исписаны детским почерком — одна и та же фраза, сотни раз: «Она считает до семи. Когда досчитает — войдёт». Он усмехнулся и отложил тетрадь. Старые дома полны чужих странностей.

Дом достался ему на удивление дёшево. Хозяйка, пожилая женщина с потухшим взглядом, почти не торговалась. Только попросила не трогать чердак без крайней необходимости. Виктор, конечно, полез туда в первый же день — искал, где проложить новую проводку.

Теперь он лежал в темноте спальни, слушая, как старый дом скрипит и вздыхает. Ветер за окном стих около полуночи, и наступила та особенная тишина, которая бывает только в деревенских домах — когда слышишь собственное сердцебиение.

— Один... — прошелестело откуда-то из-за стены.

Виктор замер. Голос был тихим, почти неразличимым — как будто кто-то шептал, прижавшись губами к обоям с той стороны.

Он сел на кровати, прислушиваясь. Тишина. Наверное, показалось. Нервы после переезда, новое место, странный дневник...

Он снова лёг и закрыл глаза.

— Два...

Теперь он отчётливо слышал — женский голос, но странно искажённый, словно говорившая забыла, как правильно произносить слова. Как будто она не говорила много-много лет и теперь заново училась.

Виктор включил лампу. Комната была пуста. За окном — непроглядная темнота августовской ночи без луны. Он встал, подошёл к стене. Приложил ухо.

Ничего.

Минуту он стоял так, чувствуя себя идиотом. Потом вернулся в кровать, но свет выключать не стал. Достал телефон — три часа ночи. До рассвета ещё далеко.

Он, должно быть, задремал, потому что следующее, что услышал, заставило его подскочить:

— Три...

Голос стал ближе. Теперь он шёл не из-за стены, а откуда-то из угла комнаты. Из того тёмного угла, куда не доставал свет лампы.

Виктор схватил телефон, включил фонарик, направил луч в угол. Пусто. Только старые обои с выцветшими розами и паутина под потолком.

Он заставил себя рассмеяться. Вышло неубедительно.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит себя накручивать.

Его голос прозвучал глухо, словно комната проглотила звук. И в наступившей тишине он услышал:

— Четыре...

Это было прямо за дверью. За закрытой дверью спальни.

Виктор не считал себя трусом. Он вырос в неблагополучном районе, служил в армии, работал на стройке. Он видел вещи, от которых другие теряли сон. Но сейчас, в этой комнате, в этом чужом доме посреди ночи, он почувствовал, как его позвоночник сковывает первобытный, животный страх.

Он медленно поднялся с кровати. Подошёл к двери. Взялся за ручку.

Дерево было ледяным, хотя в доме топилась печь.

Он распахнул дверь.

Коридор был пуст. Лунный свет — откуда? ведь ночь была безлунной — лился через окно в конце, рисуя на полу бледные прямоугольники. И в этом свете Виктор увидел следы.

Мокрые следы босых ног. Маленьких, детских ног. Они вели от чердачной лестницы к его двери.

И обрывались прямо у порога.

— Пять...

Он обернулся. Голос был у него за спиной. В комнате.

Свет лампы мигнул. Раз. Другой. Погас.

Виктор стоял в дверном проёме, не в силах пошевелиться. Темнота заполнила комнату, густая, почти осязаемая. И в этой темноте что-то двигалось. Он не видел этого, но чувствовал — движение воздуха, лёгкий шорох, как будто кто-то очень маленький и очень терпеливый подбирался всё ближе.

— Шесть...

Голос был совсем рядом. Так близко, что он почувствовал холодное дыхание на своей щеке. Оно пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилым.

Виктор хотел закричать, но не мог. Хотел бежать, но ноги не слушались. Он стоял, парализованный ужасом, и ждал.

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — ничего. Просто ничего. Рассвет застал его стоящим в дверном проёме, с закрытыми глазами, с пересохшим ртом. Он не помнил, как прошла остальная ночь. Только знал, что «семь» так и не прозвучало.

Он съехал в тот же день. Не стал ничего собирать — просто сел в машину и уехал.

Прошёл месяц. Виктор снял квартиру в городе, на девятом этаже многоэтажки. Старался не думать о той ночи. Почти получалось.

А вчера, засыпая, он снова услышал это.

— Один...

И понял: она не осталась в доме. Она идёт за ним. И рано или поздно досчитает до семи.

Он лежит сейчас без сна, глядя в потолок. За стеной — соседи, обычные люди, живые и тёплые. Но он знает: это не поможет. Потому что вчера было «один». Сегодня будет «два». И так далее.

Она очень терпелива.

Она умеет ждать.

Она считает до семи.

Анна переехала в новую квартиру три недели назад. Старый дом на окраине города, последний этаж, окна выходят на заброшенный парк. Риелтор говорил, что прежняя хозяйка уехала за границу, но соседи молчали, отводя глаза. Анна не придала этому значения — цена была слишком хорошей, чтобы задавать лишние вопросы.

Первую неделю всё было тихо. Вторую — тоже. А на третью она впервые услышала голос.

Это случилось ночью, около часа. Анна лежала в постели, листая ленту в телефоне, когда из коридора донёсся шёпот. Тихий, неразборчивый, словно кто-то бормотал себе под нос. Она замерла, прислушиваясь. Звук прекратился.

«Показалось», — решила Анна и вернулась к телефону.

Но на следующую ночь шёпот повторился. И на следующую. Всегда около часа, всегда из коридора. Анна проверяла — там никого не было. Только старое зеркало в потемневшей раме, которое осталось от прежней хозяйки. Анна хотела его выбросить, но что-то останавливало. Может, массивная резная рама, которая казалась антикварной. Может, то, как странно в нём отражался свет.

На четвёртую ночь Анна решила записать звук на диктофон. Поставила телефон в коридоре и легла спать. Утром, за завтраком, она включила запись.

Первые минуты — тишина. Потом шорох, словно что-то движется. И голос. Теперь она слышала его отчётливо.

«Анна... Анна... Я знаю, что ты здесь...»

Чашка выпала из её рук и разбилась о плитку. Голос на записи был женским. Хриплым. И он звал её по имени.

Анна никому не давала свой новый адрес. Она переехала, чтобы начать жизнь заново, оставить прошлое позади. Никто не знал, где она живёт. Никто живой.

Она позвонила соседке снизу — пожилой женщине, которая жила в доме сорок лет.

— Простите, — начала Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не знаете, что случилось с женщиной, которая жила здесь до меня?

Долгая пауза. Потом тихий вздох.

— Вера Сергеевна? Она... она пропала. Полгода назад. Полиция искала, но так и не нашли. Говорят, уехала. Но её вещи остались. И зеркало это проклятое...

— Зеркало?

— Она его где-то нашла. На барахолке, кажется. После этого и началось. Она стала разговаривать сама с собой по ночам. Соседи слышали. А потом... потом исчезла.

Анна повесила трубку и посмотрела на зеркало в конце коридора. В дневном свете оно казалось обычным — тусклое стекло, тёмная рама с вырезанными листьями. Но что-то в нём было неправильным. Что-то, чего Анна раньше не замечала.

Отражение. Её отражение улыбалось. А сама Анна — нет.

Она моргнула. Отражение повторило движение, улыбка исчезла. Анна попятилась. «Это усталость, — сказала она себе. — Просто усталость и самовнушение».

Но той ночью она не смогла уснуть. Лежала в темноте, глядя в потолок, и ждала. Часы на телефоне показывали 00:47. Потом 00:52. Потом 00:58.

В 01:00 раздался шёпот.

«Анна... подойди ко мне... я так давно жду...»

Голос шёл из коридора. От зеркала. Анна знала, что не должна вставать. Знала, что нужно накрыться одеялом и ждать утра. Но ноги сами несли её к двери.

Коридор утопал во тьме. Только зеркало в конце слабо мерцало, словно подсвеченное изнутри. И в нём стояла женщина.

Не Анна. Кто-то другой. Бледное лицо, спутанные волосы, пустые глаза. Женщина смотрела прямо на Анну и улыбалась.

«Ты позвала меня, — прошептало отражение. — Ты назвала своё имя. Теперь я знаю тебя. Теперь я могу прийти».

Анна вспомнила. Первый день в квартире. Она разговаривала по телефону с мамой, стоя перед этим зеркалом. «Привет, мам, это Анна...»

Женщина в зеркале шагнула вперёд. Стекло задрожало, пошло рябью, как вода.

«Мне так одиноко здесь, Анна. Так холодно. Побудь со мной...»

Рука высунулась из зеркала. Белая, с синими ногтями, с запахом сырой земли. Потянулась к Анне.

Анна закричала и бросилась назад, в комнату. Захлопнула дверь, привалилась к ней спиной. Сердце билось так, что казалось — сейчас выскочит из груди.

За дверью — тишина. Долгая, звенящая тишина.

А потом — скрип. Медленный, протяжный. Словно что-то тяжёлое волочили по полу.

Скрип приближался.

Анна схватила телефон, набрала 112. Гудки. Гудки. Гудки.

«Абонент недоступен».

Скрип прекратился прямо за дверью.

«Анна...» — прошелестел голос совсем рядом, словно губы прижались к дереву с той стороны. — «Не прячься. Я уже здесь. Я всегда была здесь».

Дверная ручка медленно повернулась.

Анна зажмурилась. Сжалась в комок. Прошептала что-то бессвязное — то ли молитву, то ли мамино имя.

Щелчок. Дверь открылась.

Анна открыла глаза.

Коридор был пуст. Зеркало висело на месте, тёмное и неподвижное. Рассветные лучи уже пробивались сквозь занавески.

Утро. Она пережила ночь.

Анна встала на трясущихся ногах. Прошла мимо зеркала, стараясь не смотреть в него. Оделась. Схватила сумку с документами и выбежала из квартиры.

Она не вернётся. Никогда. Пусть пропадёт залог, пусть останутся вещи — неважно. Она найдёт другое жильё, уедет в другой город, забудет этот кошмар.

В лифте она наконец выдохнула. Достала телефон — проверить, работает ли. Экран засветился. Связь была.

Анна машинально открыла фронтальную камеру — поправить растрёпанные волосы.

И замерла.

На экране, за её спиной, в тёмном углу лифта, стояла женщина с пустыми глазами. И улыбалась.

«Ты назвала своё имя, — прошептал голос прямо в ухо. — Теперь я всегда буду рядом».

Двери лифта закрылись.

***

Новые жильцы въехали в квартиру через три месяца. Молодая пара, только поженились. Цена была слишком хорошей, чтобы задавать вопросы.

Риелтор сказал, что прежняя хозяйка уехала за границу.

Соседи молчали, отводя глаза.

А зеркало в коридоре тускло мерцало, ожидая, когда кто-нибудь назовёт своё имя.

Ночной автобус маршрута 47 должен был быть пустым в два часа ночи. Водитель Геннадий Петрович работал на этой линии двадцать лет и знал: после полуночи пассажиров почти не бывает. Особенно здесь, на окраине города, где фонари горели через один, а за окнами тянулись бесконечные ряды панельных домов с тёмными окнами.

Но сегодня на остановке у старого кладбища кто-то ждал.

Силуэт стоял неподвижно, и Геннадий почувствовал, как по спине пробежал холодок — он не видел этого человека в свете фар до тех пор, пока не подъехал вплотную. Словно тот появился из ниоткуда.

Двери с шипением открылись. В салон вошла женщина в старомодном пальто — такие носили лет тридцать назад. Тёмные волосы скрывали лицо. Она не подняла головы, просто прошла к дальнему концу автобуса и села на последний ряд.

Геннадий посмотрел в зеркало заднего вида. Пассажирка сидела абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях. Он не видел её лица — только силуэт в тусклом свете аварийного освещения.

«Куда едем?» — спросил он, но голос прозвучал глухо, будто салон поглотил звук.

Она не ответила.

Геннадий пожал плечами и тронулся. Мало ли странных людей ездит по ночам. Главное — довезти до конечной.

Автобус катился по пустым улицам. Фонари мелькали за окнами, отбрасывая полосы жёлтого света. Геннадий снова посмотрел в зеркало.

Пассажирка сидела в той же позе. Но теперь он заметил кое-что странное — её отражение в тёмном стекле окна было размытым. Не просто нечётким, как бывает ночью, а словно... неправильным. Контуры дрожали, расплывались.

Он моргнул. Наверное, устал.

Следующая остановка — «Больница». Никого. Геннадий открыл двери по привычке, подождал положенные секунды и поехал дальше.

В этот момент он услышал звук.

Тихий, едва различимый скрип. Будто кто-то медленно двигался по салону.

Он резко посмотрел в зеркало. Женщина по-прежнему сидела на последнем ряду. Не шевелилась.

Но звук повторился. Скрип. Ближе.

Геннадий почувствовал, как волоски на затылке встали дыбом. Он сжал руль так крепко, что побелели костяшки пальцев. Не оборачивайся. Просто веди автобус. До конечной осталось четыре остановки.

Скрип. Ещё ближе.

Он не выдержал и посмотрел в зеркало.

Женщина стояла.

Она стояла в проходе, всего в нескольких метрах от него. Он не видел, как она встала, не слышал шагов — только этот проклятый скрип. Её лицо по-прежнему было скрыто волосами, но теперь он заметил её руки — неестественно длинные, с тонкими пальцами, которые слегка подёргивались.

«Следующая остановка», — механически объявил он, сам не зная зачем.

Женщина не двигалась.

Автобус подъехал к остановке «Школа». Геннадий открыл двери, втайне надеясь, что она выйдет. Пожалуйста, пусть она выйдет.

Она не вышла.

Двери закрылись. Он снова посмотрел в зеркало — и похолодел.

Она была ещё ближе. Теперь она стояла прямо за его спиной, за пластиковой перегородкой, отделяющей водительское место от салона. Он видел её отражение — тёмный силуэт, неподвижный, как статуя.

И тут он понял, что было не так всё это время.

Она не дышала. За всю поездку он ни разу не видел, чтобы её грудь поднималась и опускалась. Ни единого движения, кроме этого жуткого приближения, которого он не замечал.

Скрип раздался совсем рядом — прямо за его ухом.

Геннадий не обернулся. Он смотрел прямо перед собой, на тёмную дорогу, на редкие фонари, на пустые тротуары. Его руки дрожали на руле.

«Конечная через две остановки», — прошептал он, словно заклинание.

Он почувствовал холод. Не сквозняк — что-то другое. Холод, который шёл от неё, просачивался сквозь перегородку, обволакивал его затылок.

И тогда она заговорила.

Голос был тихим, шелестящим, как сухие листья на ветру. Но слова он разобрал отчётливо:

«Ты меня не помнишь».

Это был не вопрос. Утверждение.

Геннадий стиснул зубы. Не отвечай. Не оборачивайся. Просто веди автобус.

«Двадцать лет назад. Эта остановка. Ты не остановился».

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Двадцать лет назад. Его первый год на маршруте. Была зима, гололёд, он опаздывал...

Нет. Он не помнил никакой женщины на остановке. Не помнил.

«Я ждала. Я махала. Ты видел меня».

Скрип. Она была уже не за перегородкой — она была рядом, в зеркале заднего вида он видел, как её силуэт склоняется к нему, и её волосы начали раздвигаться, открывая...

Геннадий закричал.

Он вдавил педаль тормоза. Автобус завизжал шинами, его бросило вперёд. Он ударился грудью о руль, в глазах потемнело.

Когда он пришёл в себя, в салоне горел свет. Яркий, нормальный свет. Автобус стоял на конечной остановке. За окнами светало — первые лучи солнца окрасили небо в серый цвет.

Он был один.

Геннадий медленно встал, держась за поручень. Его ноги дрожали. Он прошёл по салону до последнего ряда — там, где она сидела.

На сиденье лежал старый автобусный билет. Пожелтевший, выцветший. Он поднял его трясущимися руками и прочитал дату.

Двадцать лет назад. День в день.

И тогда он вспомнил.

Зимняя ночь. Гололёд. Женщина на остановке у кладбища, которая махала рукой. Он торопился, он опаздывал, он решил, что подберёт её на обратном пути...

На обратном пути её уже не было. А на следующее утро он услышал по радио: ночью на трассе насмерть сбили женщину. Она шла пешком от остановки, где не остановился автобус.

Он забыл. Он заставил себя забыть.

Геннадий выронил билет и попятился к выходу. Ему нужно было уйти отсюда. Уйти и никогда не возвращаться.

Он уже стоял на ступеньках, когда услышал скрип.

Медленно, очень медленно, он обернулся.

Она сидела на последнем ряду. Неподвижная. Тёмные волосы скрывали лицо.

И в утреннем свете он наконец увидел то, что не мог разглядеть ночью.

Она улыбалась.