Лента контента

Между Бологое и Тверью, на сто сорок седьмом километре — вот там машинисты не любят ехать. Не знаю почему начальство это упускает. Лес, насыпь, ничего странного на первый взгляд. Три километра прямой дороги, и вот. Примерно там, ночью, в осенние месяцы чаще всего, стоит один парень.

Стоит. Просто стоит.

Заметает ли каждый поезд — нет. Но те, кто видел, не забывают. Волков, машинист, в депо рассказывал: мол, «прямо у полотна, рука вверх, как автостоп в советское время. На нём форма, старая — такую сорок лет как не производят, давно уж». Сигнал дал, мол, не шелохнулся. «Проехали — я в зеркало посмотрел. Стоит. Руку не опустил. Как в цементе», — вот так вот он говорил.

Сёмин видел два раза.

Второй раз он как-то более... детально всё заметил. «Лицо рассмотрел нормально. Немолодой. Усы чёрные, фуражка. Но глаза, блин, не знаю как объяснить». И тут Сёмин делал паузу, потому что действительно не знал. «Смотрит не на поезд. Смотрит внутрь. Через стекло, через стены. Как просвечивает». Что-то в этом роде он толковал.

Начальство — тьфу на них. Раздражённо вздохнет и скажет: усталость, ночной однообразный ритм, который ломает мозг, вот и видится всякое. Тепловоз ТЭП70 на сто тридцать километров — мало ли что привидится в лобовое стекло. Штампованный ответ, знаешь.

А потом случилось.

Третьего декабря. Поезд 042, Москва — Петрозаводск, внезапно встал. Именно там. Экстренное торможение сработало само по себе, автоматика. Машинист доложил диспетчеру, что ложное срабатывание, причину установить не удалось. Просто. Остановились.

Одиннадцать минут стояли.

Проводница Надежда Фёдоровна из последнего вагона вышла в тамбур — покурить, понимаешь. Холод, темнота, лес. Запах мороза, креозота, той специфической гадости, которой пропитаны шпалы. Затянулась один раз, выдохнула дым.

И вот — видит его.

На нижней ступеньке вагона. Не снаружи. На самой ступеньке. На ступеньке, понимаете. Или вошёл, пока они стояли, или... или он был здесь всегда, и только теперь Надежда обернулась.

Форма путейца. Старая. Шинель длиннющая, пуговицы латунные, на груди какие-то значки, фуражка — да, та самая фуражка, которую Надежда помнила по фотографиям деда, тоже железнодорожника, тоже путейца, тоже из семидесятых. Может, 1970-е, не позже. На ней лица выражения никакого.

Мужчина. Молчит.

Лицо обветренное, усы (серые или чёрные — в темноте не различить), глаза. Тёмные. И неподвижные совсем. Как булавки.

И запах. Не тот, что от алкоголиков бездомных. Другой. Земля. Сырая земля, осенняя, тяжёлая. Именно такой запах, когда на кладбище копают. Специфический. Она его потом не забывала никогда.

«Вы кто?» — спросила Надежда. Голос ей не дрогнул. Двадцать лет на железной дороге, видела разное: пьяных, нарушителей, один раз почти труп. Так что вот.

Молчание.

«Билет у вас есть? Документы?»

Он поднял глаза. До этого вниз смотрел, на ступеньку. Теперь — на неё. На неё смотрит. И потом Надежда говорила подробно: «Как будто не видит. Смотрит мимо. Или сквозь. На что-то позади меня. Позади стены, может быть». Она мне потом рассказывала это в депо, и я видел, как её колбасило.

Поезд дёрнулся. Состав начал движение, колёса покатились, ускорение медленное, но уверенное. Надежда за поручень схватилась. Мужчина — ничего. Стоит. Как привинченный совсем.

«Заходите или идите, мы ехать начали!» — крикнула она.

Он сделал шаг. Но не внутрь и не наружу. Вбок. Прямо в металлическую стену. И — Надежда клялась на здоровье внучки и всех святых — прошёл сквозь неё. Не рядом. Сквозь. Через металл.

На ступеньке остались следы. Мокрые, грязные. Земля. На самом металле ступеньки — отпечаток ладони. Чёткий. Пять пальцев. Грязь той же самой, осенняя грязь, которой он пах.

Надежда начальника вызвала. Он посмотрел, пару фото сделал, рапорт написал. Рапорт потом куда-то делся, по словам Надежды. Просто исчез.

Но она свои фотографии сделала. Потом в депо показывала, в общежитии, на планёрке. След ладони. Грязь, а при ближайшем рассмотрении — не совсем грязь. Мелкие белые фрагменты внутри. Зубной техник из соседнего дома посмотрел фото и так, осторожно: «Похоже на костную ткань. Но я могу ошибаться, не специалист я по костям». Или что-то в этом роде.

После этого Надежда начала копать. Архивы железнодорожного музея в Бологое. Нашла газету 1979 года. На том же сто сорок седьмом километре — несчастный случай. Путевой обходчик Чесноков, инициалы Ю.А., погиб при невыясненных обстоятельствах. Тело у полотна. Фотографий не было в газете.

Но в архиве кадровой службы нашлась карточка. С фото. Мужчина. Форма, усы, лицо обветренное, глаза тёмные. Тот самый. Он самый.

Надежда уволилась через месяц. Не от страха, кстати. Она говорила, что страх быстро прошёл. Даже не помнит, как.

А потом началось другое.

«Я стала его слышать. Не видеть — слышать. По ночам, когда поезд проходит перегон. Стук. Не колёсный. Другой. Как будто кто-то по крыше вагона ходит. Медленно. Тяжело. От хвоста вагона к голове». Она паузу сделала. Потом: «И потом стук в окно. В мой вагон. Стук в моё окно. Три часа ночи. Каждый рейс».

Слова её, не мои.

Новая проводница, молодая девушка из Твери, два рейса продержалась. На третий отказалась вообще из купе выходить. По медицинским её списали потом, хотя медицинского ничего не было, просто истеричка стала.

А поезд 042 ходит. По-прежнему ходит. И на том же месте машинисты видят парня у путей. Иногда. Стоит. Рука поднята.

Говорят — говорят, понимаешь — что однажды поезд ему остановится. По-настоящему. И он наконец сядет.

Про вагон Стас узнал совсем случайно. Да нет, не случайно — просто пришла ориентировка. Но до этого... ну, да пусть.Три года он работал диспетчером на пермской сортировочной. Ночные смены, одна за другой, как волны. Кофе из автомата — двадцать рублей за стакан, старый автомат, советский, кнопки жёлтые, и кофе из него... не то чтобы плохой. Просто кофе. Вот и всё.Двадцать третье октября. Среда. Без полуночи пришла ориентировка. Поезд 317, Москва — Владивосток, потерял вагон. Именно: потерял. Стас перечитал дважды, может, трижды; слово странное, да. Плацкартный, номер семь, отцепился где-то после Екатеринбурга, машинист заметил через сорок минут.Ну что ж. Бывает такое. Сцепка — штука не вечная, разбалтывается, разбалтывается, и вот — вагон уже стоит на перегоне где-нибудь, ждёт, пока его найдут и припаяют обратно. Не такая уж редкость, если подумать.Вот только не нашли. То есть нашли — но совсем не там.В Перми. На запасных путях, в третьем тупике, между цистернами с мазутом; запах, кстати, адский. Триста км от точки отцепки. Без локомотива. Стрелочники клялись (и вроде честно), что ничего не проходило мимо. Камеры на запасных путях? Да кому они нужны — вот их логика.Стас вышел с фонарём. Шумел фонарь, слегка жужжал; батарейки старые, наверное.Вагон стоял идеально ровно. Как припаркованный — если вообще можно так говорить о шестидесятитонной железной коробке. Зелёный, обшарпанный, жёлтая полоса вдоль — потёртая, видно, сотни раз люди руками по ней проходили. Номер семь. Табличка «Москва — Владивосток» на месте, буквы ещё читаются. Свет внутри. Тусклый, вагонный, такой жёлто-рыжий, знаешь, только в плацкартах такой бывает; где его берут, непонятно.Стас постучал.Тишина.Дверей — все четыре закрыты. Две спереди, две сзади. Стас прошёл вдоль вагона, дёргал за ручки (холодные, ледяные), светил фонарём в окна — шторки задёрнуты везде. Почти везде. Третье купе, вот там шторка чуть-чуть отогнута, щелка; сквозь неё видно — полка, белье, застелено красиво, в углах загнуто; как в армии, ну да.Вызвал бригаду.Монтировкой вскрыли переднюю дверь; замок вывернулся весь, с болтами, со всем этим механизмом, но щеколда на внутренней стороне держала; пришлось ломать по-настоящему. И первым делом — запах. Не то чтобы трупный (потом Стас долго это объяснял, не мог подобрать слова). Чай. Чёрный чай, крепкий, как у его бабки на даче, когда она его в стакане заваривала и забывала там на полчаса или ещё дольше. И что-то ещё — не нафталин, не совсем, но похоже; старая ткань, может быть, или просто время, накопившееся.Внутри — чистота.Не просто чистота. Патологическая чистота, знаешь? Тридцать шесть мест; восемнадцать полок внизу, восемнадцать наверху. Все застелены. Бельё свежее, казённое, жёсткое, с синими штампами РЖД. Подушки взбиты так, что рёбра видны. На каждом столике — Стас сосчитал, да, на каждом — подстаканник с чаем. Гранёные стаканы, советские, такие, которые все знают. Чай горячий. Стас дотронулся до одного, обжёгся; не ожидал.Тридцать шесть стаканов.Людей — ноль.Вещей — тоже ноль. Ни сумок, ни рюкзаков, ни забытых тапочек под полками. Мусорки пустые; пахнут так, будто их сейчас протёрли, может быть, минуту назад. На столике проводника — стопка квитанций. Стас взял верхнюю: «Принято 150 руб. за чай. Проводник Н.С. Козлова». Подпись круглая, аккуратная, учительская, что ли. Остальные — все одинаковые. Тридцать шесть квитанций, будто один шаблон.Туалеты; открыли — чистые до зуда, сухие, как образец на выставке. В одном из них зеркало запотело. Стас провёл пальцем; тепло. Совсем недавно кто-то там дышал. Минуту назад, может быть. Или два.Ладно.Он вышел, закурил (бросил три месяца назад, но сейчас — не до зелья, как говорится). И тут позвонил начальник смены. Голос у него был... такой голос, будто он одновременно разговаривает и пытается что-то проглотить; не совсем удачный звук. Нину Сергеевну Козлову нашли. Живую, здоровую, в форме РЖД. При исполнении. В вагоне №7 поезда 318; встречного; того, что из Владивостока в Москву ехал.Она сказала вот что: «Я никуда не уходила». Просто так, спокойно.И тут Стас — не испугался, нет. Он начал считать. Просто считать; как школьник задачу решает. Поезд 317 вышел из Екатеринбурга в 22:40. Вагон обнаружили в Перми в 00:15. Расстояние примерно триста километров. Без локомотива вагон физически не может проехать триста км; это невозможно. Даже под уклон; рельеф не тот, и стрелки на маршруте не трогали, это зафиксировано, это в системе.Поезд 318 в это время был под Тюменью. Полторы тысячи км восточнее.На следующий день Стас поехал к ней. Не по службе; его никто не просил. Просто — не мог. Чтоб не поехать, не мог. «Как магнитом», потом говорил; банально звучит, но он не литератор, он диспетчер, слов красивых не знает.Хрущёвка, второй этаж, герань в горшке на подоконнике, красная, цветёт. Открыла двери сразу; будто знала, что он придёт.Пятьдесят пять, может, пятьдесят семь лет; крупная, волосы седые, коротко стрижены, руки красные — от стирки белья, наверное, или просто от времени, от работы. Глаза карие. Спокойные. Зачем-то вот спокойствие больше всего испугало его потом; да, именно это — её спокойствие, как камень какой-то.— Нина Сергеевна, — начал он, поглупел, что ли, — я диспетчер. Я вашу... я вагон нашёл.— Знаю, — ответила она, — чай будете?Зачем он согласился — не понимает до сих пор. Он просто кивнул. Она принесла чай в гранёном стакане, с подстаканником; с тем самым. Никелированный, с гербом, такие в поездах с девяностых. Стас подстаканник узнал сразу.Чай обжигал.— Нина Сергеевна. Тридцать шесть пассажиров. Где они?Она размешивала сахар. Ложка звякала; мерно, как метроном, как часы, которые тикают.— Какие пассажиры?— Вагон был полный. Билеты проданы, все места выкуплены. Тридцать шесть.— Ну, выкуплены, так выкуплены, — плечо пожала, — я бельё раздала. За чай деньги собрала. Поезд поехал.— А потом? Что потом было?— А потом я работала. — Она посмотрела на него через стакан; пар поднимался, закрывал половину её лица. — Вагон ехал. Я в вагоне работала. Как обычно, как всегда; в чём дело-то?— Нина Сергеевна. Вагон стоял в тупике. Пустой. Без вас.Пауза. Откуда-то — соседняя квартира, может, или её телефон на тумбочке; какая-то песня начала играть, едва слышно. Стас не сразу понял что. Потом узнал. «Самолёты» — какая-то группа, «Нервы», кажется. «Ты улетаешь, я остаюсь...» Странный выбор, честно, для женщины такого возраста. Но кто его знает.— Вагон не останавливался, — сказала Нина Сергеевна медленно, как объясняют ребёнку что-то простое, — вагон ехал дальше. Я никуда не уходила. Я всех довезла до Владивостока. Как полагается.— До Влади... Нина Сергеевна, вас же со встречного поезда сняли. С 318. Вы обратно ехали.— Ну правильно. Довезла и обратно поехала; это же рейс; в этом вся суть и состоит.Стас допил чай. Руки дрожали немного; он стакан обеими руками сжал, чтобы не звенел об зубы.— Тридцать шесть человек, — повторил, — они сошли во Владивостоке? Все сошли?— Конечно. Все. — Улыбнулась она; улыбка нормальная, бабушкина, ничего странного. — Всех довезла целых и невредимых. Бельё собрала, сдала. Всё как в инструкции написано.Стас встал и ушёл.На лестнице остановился, спину прижал к стене. Из-за двери музыка всё ещё играла: «Самолёты в небе, самолёты...» Он телефон достал, базу открыл. Тридцать шесть пассажиров, вагон семь, поезд 317; фамилии, паспортные данные, все там. Начал звонить.Кравцов Д.А., место 15. Абонент недоступен.Ли Е.В., место 8. Недоступен.Третий, четвёртый, пятый; остальные. Все недоступны, вот так.Позвонил на вокзал Владивостока. Поезд 317 прибыл вовремя; вагон №7 в составе был. Проводник Козлова. Пассажиры вышли. Претензий никаких.Как — в составе? Вагон же в Перми стоит; Стас сам его вскрывал.Перезвонил. Ему подтвердили ещё раз: вагон прибыл, номер сверили по три раза; зелёный, жёлтая полоса, семёрка. Всё совпадает.Два вагона. Или один — в двух местах одновременно.Или...Ночью Стас вернулся на сортировочную. Вагон на месте, тёмный; свет уже не горел. Подошёл, фонарём светит. На стекле третьего купе, в той щели где шторка чуть отогнута, изнутри — запотело. И что-то там написано пальцем; буквы корявые, как детские:«МЫ ДОЕХАЛИ»Стас стоял, смотрел. Минуту. Пять. Фонарь подрагивал в руках.А потом надпись — он видел, точно видел, не воображение — начала дописываться. Сама. Буква за буквой, как будто кто-то с той стороны, невидимый, палец водит по стеклу.«А ВЫ?»Он фонарь бросил и побежал.За спиной (не оборачивался, нет, но слышал отчётливо) что-то лязгнуло. Сцепка. Стук железный, характерный; вагон трогается, уходит. И из темноты, из вагона, из этого запертого пустого вагона, тихо-тихо, будто из сломанного радио, песня играет.«Самолёты в небе, самолёты...»Уволился на следующий день.Вагон исчез через неделю; в бумагах написано — «списан, порезан на металл». Стас проверял: никто его на площадке не видел. Документы есть; вагона нет.Иногда, когда ночью не спится, он открывает сайт РЖД, смотрит расписание. Поезд 317 ходит. Вагон №7 всегда в составе. Билеты продаются. Люди их покупают.Куда приезжают — Стас не знает.Знать не хочет.Но песня — вот это странно — песня иногда в голове играет. Ночью, когда засыпаешь. Тихо, как из соседнего купе.«Ты улетаешь, я остаюсь...»И появляется вот эта штука; прямо невыносимо, до зуда в ладонях, хочется — купить билет. Просто купить. И сесть.