Нас было пятеро
Нас было пятеро.
Я знал. Точно так, как знаешь — не раздумывая — день рождения или где живешь. Пятеро: командир Рогов, бортинженер Лена, геолог Аскар, биолог Юля и я, техник Дима Корсаков. Пять коек. Пять щёток для зубов. На ужин — пять порций.
Марс — совсем не такой, какой показывают в кино. Нет там никакого величия, понимаете? Пыль везде, свет ржавый, горизонт близко-близко, как будто тебя засунули в колпак и закрыли крышку. Станция «Элизиум-4» стояла на равнине Утопия, и название это было, знаете, иронией из тех, что смешит разве что горечью: утопия. Ага. Конечно.
На сороковой день я заметил кое-что.
Не сразу. Сначала цепило так, как соринка в глазу, которую ловишь-ловишь, а не поймаешь. В общем модуле сидели, пасту из тюбиков ели — якобы говяжья, хотя вкус... ну, как у ничего, честно, — и я просто считал. Не специально. Глаза так прошлись по столу.
Шесть тюбиков лежало.
Пересчитал. Рогов справа, крышку ковыряет. Лена напротив, в планшет уткнулась, читает; у неё привычка — одновременно жевать и читать, мы ей столько раз замечания делали, всё бесполезно. Аскар. Юля. И я.
Пятеро.
Тюбиков — шесть штук.
— Кто лишний взял? — спросил я.
Все головы подняли. Пять пар глаз смотрит на меня.
— Лишний? Дим, что-то не то? — Рогов прищурился.
Считаю заново. Пять. Мой тюбик и четыре чужих. Всё нормально.
— Да показалось, — ответил я.
Показалось.
На сорок второй день я проверял рециркуляцию — рутина, скучнейшая, раз в двое суток надо. Воздух считать на Марсе — как деньги считать; каждый кубометр кислорода стоит на вес золота, вернее — на вес жизни, если совсем честно. Система показывала расход. Я сверил с нормой, как в инструкции написано, и...
Расход на шестерых.
Минут пять смотрел на цифры. Может, десять. Потом перепроверил вручную, на листочке старом — да, у меня была бумага, я из тех, кто не верит экранам; смейтесь сколько угодно. Шесть. Станция как свиноматка жрала кислород — на шестерых человек расход.
Утечки проверил. Два раза. Потом три. Герметичность нормальная, модули все зелёные, как положено. Потом датчики проверил. Потом себя в зеркало посмотрел — пульс, давление, зрачки. Я не сумасшедший. По крайней мере зрачки одинаковые были.
Рогову сказал.
Рогов кивнул, велел датчики перекалибровать. Я перекалибровал.
На следующий день — опять расход на шестерых.
День сорок пятый. Начал считать. Постоянно. Людей за завтраком (пять), в коридоре (двое, может трое, зависит), в душевой (один — я). Следы на полу считал, хотя какие следы — пол пластиковый, гладкий же. Тени считал.
Тени.
Это было в оранжерее вечером. Юля с помидорами возилась — единственная зелень на всей планете, живая, — а я зашёл вентиляцию проверить. Свет там фиолетовый, светодиодные лампы для фотосинтеза, от них всё как в дешёвом клубе на Рубинштейна выглядит. Юля у стеллажа стояла, я у двери.
Двое нас было.
На стене — три тени.
Третья между моей и Юлиной тенью. Среднего роста, может чуть ниже меня. Неподвижная, как бы ждущая. Я обернулся — никого. Стену посмотрел — две тени. Моя и Юлина.
— Юль, — сказал я; голос какой-то хриплый получился. — Ты видела?...
— Что видела?
— Ничего, нет.
Не стал говорить дальше. Что я скажу — «тут лишняя тень на стене»? После таких фраз в фильмах героя сразу в медблок запирают и колют какое-нибудь успокоительное.
На сорок восьмой день под койкой ботинок нашёл.
Не мой. И не чей-либо вообще — проверил. У каждого по два комплекта обуви, маркировано всё, по описи. Этот ботинок — стандартный, точно как наши, серый, логотип программы на боку, — лежал под шестой койкой в жилом модуле.
Шестой койки не было.
Нет, подождите. Раньше не было. Я помню точно. Пять коек, пять ниш, пять перегородок. Но вот я встал и смотрю — их шесть. Шестая у стены, аккуратная, заправленная, подушка лежит. На подушке — вмятина, как будто голова здесь лежала только что.
Недавно.
Руки — трясутся немного. Потрогал подушку.
Тёплая.
Чёрт возьми, тёплая.
Собрал всех в общем модуле. Рогова, Лену, Аскара, Юлю. Четверо. И я пятый.
— В жилом модуле шесть коек, — сказал я.
Они переглянулись.
— Шесть, — Рогов кивнул медленно. — Запасная всегда была.
— Не было её.
— Дим, — Лена спокойно, как с больным, начала говорить; она была фельдшер, половину нашей команды лечила, — когда ты последний раз нормально спал?
— Шесть часов спал.
— Это мало, друг мой.
— Кто на шестой койке спит?
Тишина. На Марсе тишина — она особенная, знаете? Нет птиц, нет ветра в станции, нет машин за окном, потому что окон нет. Одно гудение — система жизнеобеспечения, ровное такое, монотонное, тупое, как пульс у трупа, если бы его записали на диктофон. Бред, конечно. Но именно так это и звучит.
— Никто, — ответил Рогов. — Запасная, я говорю.
— На подушке вмятина. Подушка тёплая.
Рогов встал, в жилой модуль ушёл, вернулся через минуту.
— Подушка холодная, Дима. Вмятины никакой нет.
Я пошёл сам посмотреть. Холодная, да. Ровная. Как будто к ней вообще не прикасались никогда.
На пятьдесят второй день я камеру поставил. Личную, маленькую, привёз для видео-дневника — жена просила, мол, покажешь, как там на Марсе живётся. Направил на шестую койку, и пошёл спать.
Утром смотрю запись.
Первые четыре часа — ничего. Койка, подушка, стена. Потом в 03:17 по бортовому времени...
Нет. Не хочу это описывать.
Ладно, опишу.
В 03:17 на койку кто-то лёг. Камера зернистая, ночной режим, всё зелёное, как в тех военных съёмках, что показывают в документалках. Но видно же — кто-то, или как там называть, медленно лёг на койку, медленно, с какой-то нечеловеческой аккуратностью, одеяло натянул до подбородка и закрыл глаза. Лица не разобрать хорошо. Контуры человеческие; ничего чудовищного, щупалец нет, никакой потусторонней дряни. Просто... человек. Шестой. Которого не должно быть.
В 05:40 встал и ушёл. Одеяло заправил. Аккуратно, как подолжается.
Перемотал, поставил на паузу в 03:22 — лицо чуть повернулось к камере. Пиксели, шум, зерно везде.
Мое лицо.
На койке лежал — я.
Нет, не я. Похож — очень похож, с точностью до родинки. Но что-то не совпадает: разрез глаз, может, или линия челюсти, или вот это выражение, которое спящие люди не имеют, — спокойное и одновременно внимательное, как кошка, притворяющаяся спящей и наблюдающая в то же время. Как фото в зеркале отражённое: вроде ты, вроде я, только всё наоборот.
Стёр запись.
Потом жалел.
Потом радовался, что стёр.
Потом опять жалел.
На пятьдесят четвёртый день Аскар вышел наружу — плановый забор грунта, обычное дело. Вернулся два часа спустя. Скафандр снял, деконтаминацию прошёл, сел за стол.
Десять минут прошло.
В шлюз вошёл Аскар.
Скафандр снял. Деконтаминацию прошёл. За стол сел.
Два Аскара. Одинаковых. Оба в одном комбинезоне — как это вообще... — оба пахли марсианской пылью, этот кисловатый, металлический запах, к нему никогда не привыкнешь. Оба спокойные, оба пасту жуют из тюбика.
Я ждал крика. Думал, Лена ахнет. Рогов за голову схватится.
Ничего не произошло.
Они сидели и ели. Все шестеро. Рогов, Лена, Аскар, Аскар, Юля и я. Шестеро на станции — а никто, кроме меня, не видит, что их шестеро.
Может, видят, но им всё равно?
Или.
Или я один остался тем, кем был.
Сегодня день шестьдесят первый. Пишу это в техническом журнале, от руки, шариковой ручкой — привёз с Земли, маленькую, синюю, логотип автосервиса на Варшавке. Нелепо, конечно. На Марсе писать ручкой из автосервиса. Но она настоящая. Земная. Моя.
Нас на станции восемь.
Два Рогова, две Лены, Аскар — непонятно сколько, двое или трое; иногда я третьего в коридоре вижу, но он за поворот сбежит прежде, чем я считать успею, — Юля и я.
Пока один я.
Но вчера ночью проснулся и вижу: на шестой койке кто-то лежит. Встал, подошёл, наклонился.
Он открыл глаза.
Мои глаза открыл.
И улыбнулся.
Я лёг обратно. Что мне, в общем-то, оставалось делать?
До смены — сто восемьдесят два дня. Корабль должен прийти в августе. Если придёт. Если к тому времени останется, кого забирать.
Если к тому времени «я» — это ещё «я» буду.
Загрузка комментариев...