Лента контента

Нас было пятеро.

Я знал. Точно так, как знаешь — не раздумывая — день рождения или где живешь. Пятеро: командир Рогов, бортинженер Лена, геолог Аскар, биолог Юля и я, техник Дима Корсаков. Пять коек. Пять щёток для зубов. На ужин — пять порций.

Марс — совсем не такой, какой показывают в кино. Нет там никакого величия, понимаете? Пыль везде, свет ржавый, горизонт близко-близко, как будто тебя засунули в колпак и закрыли крышку. Станция «Элизиум-4» стояла на равнине Утопия, и название это было, знаете, иронией из тех, что смешит разве что горечью: утопия. Ага. Конечно.

На сороковой день я заметил кое-что.

Не сразу. Сначала цепило так, как соринка в глазу, которую ловишь-ловишь, а не поймаешь. В общем модуле сидели, пасту из тюбиков ели — якобы говяжья, хотя вкус... ну, как у ничего, честно, — и я просто считал. Не специально. Глаза так прошлись по столу.

Шесть тюбиков лежало.

Пересчитал. Рогов справа, крышку ковыряет. Лена напротив, в планшет уткнулась, читает; у неё привычка — одновременно жевать и читать, мы ей столько раз замечания делали, всё бесполезно. Аскар. Юля. И я.

Пятеро.

Тюбиков — шесть штук.

— Кто лишний взял? — спросил я.

Все головы подняли. Пять пар глаз смотрит на меня.

— Лишний? Дим, что-то не то? — Рогов прищурился.

Считаю заново. Пять. Мой тюбик и четыре чужих. Всё нормально.

— Да показалось, — ответил я.

Показалось.

На сорок второй день я проверял рециркуляцию — рутина, скучнейшая, раз в двое суток надо. Воздух считать на Марсе — как деньги считать; каждый кубометр кислорода стоит на вес золота, вернее — на вес жизни, если совсем честно. Система показывала расход. Я сверил с нормой, как в инструкции написано, и...

Расход на шестерых.

Минут пять смотрел на цифры. Может, десять. Потом перепроверил вручную, на листочке старом — да, у меня была бумага, я из тех, кто не верит экранам; смейтесь сколько угодно. Шесть. Станция как свиноматка жрала кислород — на шестерых человек расход.

Утечки проверил. Два раза. Потом три. Герметичность нормальная, модули все зелёные, как положено. Потом датчики проверил. Потом себя в зеркало посмотрел — пульс, давление, зрачки. Я не сумасшедший. По крайней мере зрачки одинаковые были.

Рогову сказал.

Рогов кивнул, велел датчики перекалибровать. Я перекалибровал.

На следующий день — опять расход на шестерых.

День сорок пятый. Начал считать. Постоянно. Людей за завтраком (пять), в коридоре (двое, может трое, зависит), в душевой (один — я). Следы на полу считал, хотя какие следы — пол пластиковый, гладкий же. Тени считал.

Тени.

Это было в оранжерее вечером. Юля с помидорами возилась — единственная зелень на всей планете, живая, — а я зашёл вентиляцию проверить. Свет там фиолетовый, светодиодные лампы для фотосинтеза, от них всё как в дешёвом клубе на Рубинштейна выглядит. Юля у стеллажа стояла, я у двери.

Двое нас было.

На стене — три тени.

Третья между моей и Юлиной тенью. Среднего роста, может чуть ниже меня. Неподвижная, как бы ждущая. Я обернулся — никого. Стену посмотрел — две тени. Моя и Юлина.

— Юль, — сказал я; голос какой-то хриплый получился. — Ты видела?...

— Что видела?

— Ничего, нет.

Не стал говорить дальше. Что я скажу — «тут лишняя тень на стене»? После таких фраз в фильмах героя сразу в медблок запирают и колют какое-нибудь успокоительное.

На сорок восьмой день под койкой ботинок нашёл.

Не мой. И не чей-либо вообще — проверил. У каждого по два комплекта обуви, маркировано всё, по описи. Этот ботинок — стандартный, точно как наши, серый, логотип программы на боку, — лежал под шестой койкой в жилом модуле.

Шестой койки не было.

Нет, подождите. Раньше не было. Я помню точно. Пять коек, пять ниш, пять перегородок. Но вот я встал и смотрю — их шесть. Шестая у стены, аккуратная, заправленная, подушка лежит. На подушке — вмятина, как будто голова здесь лежала только что.

Недавно.

Руки — трясутся немного. Потрогал подушку.

Тёплая.

Чёрт возьми, тёплая.

Собрал всех в общем модуле. Рогова, Лену, Аскара, Юлю. Четверо. И я пятый.

— В жилом модуле шесть коек, — сказал я.

Они переглянулись.

— Шесть, — Рогов кивнул медленно. — Запасная всегда была.

— Не было её.

— Дим, — Лена спокойно, как с больным, начала говорить; она была фельдшер, половину нашей команды лечила, — когда ты последний раз нормально спал?

— Шесть часов спал.

— Это мало, друг мой.

— Кто на шестой койке спит?

Тишина. На Марсе тишина — она особенная, знаете? Нет птиц, нет ветра в станции, нет машин за окном, потому что окон нет. Одно гудение — система жизнеобеспечения, ровное такое, монотонное, тупое, как пульс у трупа, если бы его записали на диктофон. Бред, конечно. Но именно так это и звучит.

— Никто, — ответил Рогов. — Запасная, я говорю.

— На подушке вмятина. Подушка тёплая.

Рогов встал, в жилой модуль ушёл, вернулся через минуту.

— Подушка холодная, Дима. Вмятины никакой нет.

Я пошёл сам посмотреть. Холодная, да. Ровная. Как будто к ней вообще не прикасались никогда.

На пятьдесят второй день я камеру поставил. Личную, маленькую, привёз для видео-дневника — жена просила, мол, покажешь, как там на Марсе живётся. Направил на шестую койку, и пошёл спать.

Утром смотрю запись.

Первые четыре часа — ничего. Койка, подушка, стена. Потом в 03:17 по бортовому времени...

Нет. Не хочу это описывать.

Ладно, опишу.

В 03:17 на койку кто-то лёг. Камера зернистая, ночной режим, всё зелёное, как в тех военных съёмках, что показывают в документалках. Но видно же — кто-то, или как там называть, медленно лёг на койку, медленно, с какой-то нечеловеческой аккуратностью, одеяло натянул до подбородка и закрыл глаза. Лица не разобрать хорошо. Контуры человеческие; ничего чудовищного, щупалец нет, никакой потусторонней дряни. Просто... человек. Шестой. Которого не должно быть.

В 05:40 встал и ушёл. Одеяло заправил. Аккуратно, как подолжается.

Перемотал, поставил на паузу в 03:22 — лицо чуть повернулось к камере. Пиксели, шум, зерно везде.

Мое лицо.

На койке лежал — я.

Нет, не я. Похож — очень похож, с точностью до родинки. Но что-то не совпадает: разрез глаз, может, или линия челюсти, или вот это выражение, которое спящие люди не имеют, — спокойное и одновременно внимательное, как кошка, притворяющаяся спящей и наблюдающая в то же время. Как фото в зеркале отражённое: вроде ты, вроде я, только всё наоборот.

Стёр запись.

Потом жалел.

Потом радовался, что стёр.

Потом опять жалел.

На пятьдесят четвёртый день Аскар вышел наружу — плановый забор грунта, обычное дело. Вернулся два часа спустя. Скафандр снял, деконтаминацию прошёл, сел за стол.

Десять минут прошло.

В шлюз вошёл Аскар.

Скафандр снял. Деконтаминацию прошёл. За стол сел.

Два Аскара. Одинаковых. Оба в одном комбинезоне — как это вообще... — оба пахли марсианской пылью, этот кисловатый, металлический запах, к нему никогда не привыкнешь. Оба спокойные, оба пасту жуют из тюбика.

Я ждал крика. Думал, Лена ахнет. Рогов за голову схватится.

Ничего не произошло.

Они сидели и ели. Все шестеро. Рогов, Лена, Аскар, Аскар, Юля и я. Шестеро на станции — а никто, кроме меня, не видит, что их шестеро.

Может, видят, но им всё равно?

Или.

Или я один остался тем, кем был.

Сегодня день шестьдесят первый. Пишу это в техническом журнале, от руки, шариковой ручкой — привёз с Земли, маленькую, синюю, логотип автосервиса на Варшавке. Нелепо, конечно. На Марсе писать ручкой из автосервиса. Но она настоящая. Земная. Моя.

Нас на станции восемь.

Два Рогова, две Лены, Аскар — непонятно сколько, двое или трое; иногда я третьего в коридоре вижу, но он за поворот сбежит прежде, чем я считать успею, — Юля и я.

Пока один я.

Но вчера ночью проснулся и вижу: на шестой койке кто-то лежит. Встал, подошёл, наклонился.

Он открыл глаза.

Мои глаза открыл.

И улыбнулся.

Я лёг обратно. Что мне, в общем-то, оставалось делать?

До смены — сто восемьдесят два дня. Корабль должен прийти в августе. Если придёт. Если к тому времени останется, кого забирать.

Если к тому времени «я» — это ещё «я» буду.