Колыбельная без слов

Ирина уехала в деревню в ноябре. К дому бабушки. От Москвы, от мужа, от всего, что там было. Развод висел у адвоката в папочке — документы там, адвокат молчит, и она молчит. До него ли.

Дом шесть лет стоял пустой. С тех пор как бабушка. Крыша — не течёт, стены из брёвен (толстые, проконопачены хорошо) держат тепло нормально. Печку она растопила с третей-четвёртой попытки, кухня задымилась вся, окна распахала, дом выстынул, потом снова — и получилось. Так, вроде работает.

Пахло внутри. Сыростью прежде всего, но ещё что-то было. Что-то теплое, живое, как дыхание спящего. Она потом подумала, что это печка так пахнет. Наверно.

Первую ночь спала крепко. Устала с дороги, чай выпила, легла на бабушкину кровать (матрас продавленный, старый, но чистый, своё бельё везла из Москвы) и провалилась.

Вторая ночь.

Проснулась в три. Темнота деревенская, абсолютная — ни фонарей, ни вывесок, ничего. Печка потрескивает в кухне. И... звук.

Кто-то пел. Напевал, точнее. Без слов, просто мотив — три ноты, может четыре, по кругу, монотонно, не быстро. Тягучая, как нитка из клубка, которую тянешь-тянешь, а конца нет. Мелодия была... странная. Не страшная, что было хуже. Мягкая. Ласковая, как колыбельная для ребёнка, которого давно нет.

Ирина села.

Звук из-за стены. Из горницы — так бабушка называла ту часть дома, где комод, два стула и икона в углу. Днём Ирина туда заглядывала. Пусто, пыль везде, окно забито досками.

Она встала. Телефон взяла — фонарик. Через кухню прошла (три шага), дверь в горницу открыла.

Пусто.

Тишина.

Мелодия обрезалась в тот момент, когда ручка повернулась. Не оборвалась, нет — именно прекратилась, гладко, как будто рот закрыли невидимые губы.

Постояла. Минуту, две. Светила фонариком — комод, стулья, икона в углу, пол из досок, пыль, никаких следов. Ничего. Просто пыль на полу, ровная, нетронутая.

Вернулась в кровать. Спать никак не получалось, но потом сон пришёл.

Третья ночь. Снова.

То же время. Та же мелодия — три, четыре ноты, нежные, тянучие. Но ближе теперь. Не из горницы уже — из кухни, что ли. Из-за печки. Или... из самой печки?

Она не встала. Лежала, слушала. Минут пятнадцать длилась, потом затихла. И вот когда затихла, Ирина заметила, что одеяло сжимает так, что пальцы немеют.

Днём дом проверила. Чердак — мышиный помёт, валенки старые, ничего. Подпол — банки с вареньем, земля, тьма. По стенам постучала — глухо, плотно, брёвна как брёвна. Никаких полостей, никакого места, где могло бы что-то прятаться или жить.

Маме позвонила.

— Мам, бабушка пела? Колыбельные, я имею в виду?

— Конечно. Тебе пела, когда маленькая была.

— Какую?

Мама замолчала надолго.

— Я слова не помню. Без слов была, кажется. Просто мотив.

— Мотив?

— Да. Ей её мать пела. А той — тоже мать. Вот так переходила. Старинная, деревенская какая-то.

Ирина хотела ещё спросить, но промолчала. Мама начнёт тревожиться, звонить каждый час, вернуться предлагать.

Четвёртая ночь.

Мелодия в два ночи началась. Раньше обычного. И совсем рядом — не в соседней комнате, а здесь, в спальне. Откуда-то из-под...

Под кроватью.

Ирина лежала, не дыша, прислушивалась. Мелодия из-под пола поднималась, из-под матраса, из-под пружин — нежная, бесконечная, убаюкивающая. Три ноты. Четыре. По кругу.

И самое мерзкое было вот что: она начала засыпать. Мелодия заставляла глаза закрываться, тело расслаблялось, как будто кто-то гладит по голове. Веки тяжелели. Мысли плыли.

Она заставила себя встать. Насилу встала.

Мелодия оборвалась.

Свет включила (голая лампочка, шестьдесят ватт) и на колени упала. Под кровать заглянула.

Под кроватью пусто. Пол, доски, пыль. Но царапины. Свежие. На одной доске длинные, параллельные борозды — четыре, как от ногтей. Как будто кто-то рукой провёл, или как будто кто-то лежал там и цеплялся за дерево.

Пальцем проведи по царапине. Дерево тёплое.

В ноябре, в нетопленной комнате (печка в кухне, сюда жара почти не идёт) — дерево не должно быть тёплым.

Маме позвонила в пять утра.

— Мам. Бабушка. Она в этом доме... она там умерла?

— Да. В своей кровати. Что случилось?

— В какой кровати?

Молчание в трубке.

— В той, на которой ты спишь. Какой же ещё. Она же одна там была.

Ирина посмотрела на кровать. На матрас с вмятинами. На пружины, которые скрипели, как будто внутри кто-то ворочается.

— Мам. Долго она умирала?

— Нет. Во сне. Тихо.

Пауза.

— Но, знаешь, Валя — соседка, которая её нашла — Валя говорила странное. Что когда зашла утром в дом, бабушка лежала и улыбалась. И из комнаты как будто кто-то только вышел. Рядом с дверью тапочки стояли. Маленькие. Детские. Не её.

Ирина медленно взгляд опустила.

У двери стояли тапочки.

Маленькие. Войлочные, серые, с цветком вышитым. Детские, точно.

Вечером их не было.

Она закрыла глаза. Из-под кровати — едва слышно, как дыхание спящего — мелодия поплыла снова. Три ноты. Четыре. По кругу.

Колыбельная.

И Ирину — от этого она испугалась по-настоящему — потянуло лечь.