Лента контента

В Выборге зимой темнеет рано. К четырем — уже синева, к пяти — чернильная густота, в которой фонари на Крепостной улице кажутся не лампами, а маленькими печками, забытыми кем-то в воздухе.

Снег пахнет дымом. И морем — хотя залив давно подо льдом и должен бы пахнуть никак.

Поле было десять.

Жила она в доме номер семь по Прогонной — в том самом, с угловым эркером и облезлой штукатуркой, под которой проступает финская кладка, как старая татуировка под выцветшей рубашкой. Бабушка ее, Айно Юрьевна, говорила: «Этот дом помнит четыре языка и трех котов». Что значило «трех котов» — Поля не уточняла. Бабушка иногда выражалась так, что лучше было кивнуть и пойти пить чай.

Чай у них был с брусникой. Всегда.

По вечерам, когда ветер шел с залива и тряс жестяные подоконники, Поля забиралась в эркер с ногами, прижималась лбом к стеклу и смотрела на башню. Башня Святого Олафа стояла напротив, через мост, через Замковый остров, через семь веков. Толстая, белая, с зеленой шапкой купола. И в самом верхнем круглом окне, что под куполом, по ночам иногда — не всегда, а так, через раз, через два — загорался свет.

Не электрический. Это Поля знала точно.

Электрический — он ровный, скучный, как контрольная по математике. А там свет был — теплый, прыгающий, будто кто-то носит по комнате свечу и не может найти, куда ее поставить.

— Бабуль, а кто там живет?

Айно Юрьевна, не отрываясь от вязания, отвечала:

— Жилец.

— Какой жилец?

— Лунный.

И все. Больше ни слова. Будто это было исчерпывающее объяснение, как «почтальон» или «слесарь».

В ту зиму — а была это, кажется, зима девяносто восьмого, хотя кто их теперь считает, — случилось вот что.

В ночь с пятницы на субботу у бабушки заболело сердце. Не страшно, но ощутимо: она сидела на кухонной табуретке, держалась за грудь и улыбалась виновато, будто извинялась перед табуреткой. Скорая ехала из Папулы — это другой берег, и зимой по льду они не ездят, а едут в объезд, через Северный, и пока доедут — можно успеть сварить три кастрюли супа.

Поля бегала по кухне, не зная, что делать.

— Полюшка, — сказала бабушка. — Сбегай-ка в башню. Скажи жильцу: Айно просит лунного молока. Полкружки хватит. И возвращайся.

Поля решила, что бабушка бредит.

— Какого молока?

— Лунного. Он поймет. И не бойся ничего — слышишь? Самое страшное в этом городе — это таможенник на пароме, а не башня. В башню иди.

Ключ у нее уже был в руке. Маленький, медный, с фигурной бородкой, похожей на букву «Ж».

Поля надела пуховик поверх пижамы. Шапку. Боты не зашнуровала — некогда. И выскочила.

На улице было тихо.

Так тихо, что слышно было, как скрипит снег под ее собственными шагами — не сзади, не где-то, а прямо под ней, отдельной маленькой музыкой.

Прогонная спускалась к Крепостной. Крепостная — к мосту. Мост — на остров. Остров — в башню. Маршрут она знала наизусть: летом ходила туда с классом, зимой — с бабушкой, в марте — одна, тайком, чтобы собирать на бастионах круглые блестящие камушки, которые здесь называют «слезами шведа».

Фонари горели через один. Снег падал — не сверху, а как-то вбок, будто его сдувало с крыш.

На мосту она остановилась.

Залив внизу был черный, гладкий, и в нем отражалась луна — большая, как сковорода, на которой бабушка жарит салаку. Луна стояла прямо над башней. И Поле показалось — а может, и не показалось, — что от луны к круглому окошку тянется тоненькая нитка. Не луч. Именно нитка. Серебряная. Подрагивающая.

По мосту никто не шел.

В замке тоже не было ни души — будка охранника пустовала, ворота были закрыты, но не на засов, а просто прислонены. Поля толкнула — створка отъехала с тем особенным деревянным вздохом, какой бывает только у очень старых дверей.

Внутри двора пахло сеном. Откуда сено зимой во дворе крепости — Поля не знала и решила не думать.

Лестница в башне — каменная, винтовая, с протертыми посередине ступенями, как старая ложка. Сто тридцать ступенек. Поля считала, чтобы не бояться. На семидесятой она сбилась. На сотой — перестала считать вообще.

Наверху была дверь.

Маленькая, низкая, с медной скважиной. Ключ подошел. Конечно, подошел — иначе зачем бабушка его дала.

Поля толкнула дверь и вошла.

Комната под куполом была круглая. Деревянный пол. Балки. Большое круглое окно — то самое, на которое она смотрела из эркера. А посреди комнаты, прямо на полу, сидел кот.

Большой. Серый. С белой манишкой и очень печальными глазами.

На голове у кота — маленькая красная шапочка, набекрень. Как у швейцара в гостинице «Дружба», куда Поля однажды заходила с мамой.

Кот посмотрел на Полю. Подумал. И сказал:

— Ну наконец-то. Я уж думал, она не вспомнит.

Голос у него был — как у учителя истории. Размеренный, чуть надтреснутый, с финским «р», которое перекатывается во рту.

Поля села на пол. Просто села. Не от страха — от того, что ноги перестали держать.

— Айно… — начала она.

— Я знаю, — сказал кот. — Молоко. Полкружки. Сейчас.

Он встал — ленивый, тяжелый, со скрипом, как старый сундук, — и прошел к окну. Лапой — настоящей кошачьей лапой, но удивительно ловкой — отодвинул серебряную нитку, которая тянулась от луны, и подставил под нее фарфоровую кружку. Кружка была белая, с синим выборгским гербом. Откуда у кота такая — отдельная история, и Поля не стала спрашивать.

Нитка дрогнула.

По ней побежали капли. Они стекали в кружку — медленно, по одной, и каждая, падая, тихонько звенела: «тинь, тинь, тинь». Не как вода. Как маленький колокольчик в чужом кармане.

— Долго, — сказала Поля.

— Полкружки лунного молока, — сказал кот, — копится двадцать минут. Земное время. Сядь, погрейся. Печка слева.

Печки никакой Поля не видела. Но повернула голову — и печка, конечно, была. Маленькая, изразцовая, с зелеными плитками, и в ней потрескивало.

Кот сел рядом.

— Ты тут давно живешь? — спросила Поля, потому что молчать было неловко.

— С тысяча двести девяносто третьего, — сказал кот.

— Это сколько?

— Это много.

— А что ты тут делаешь?

— Собираю. — Кот зевнул, очень по-кошачьи, показав розовый язык. — Слушай: луна — она ведь не сама светит. Ей помогают. Каждую ночь по нитке стекает молоко — для тех, кто болен, для тех, кто не спит, для тех, кто заблудился. Кто-то должен сидеть и подставлять кружку. Иначе все прольется в залив, и зря.

— А почему именно ты?

Кот посмотрел на нее. Печально.

— Потому что я был очень плохим котом, — сказал он. — В тысяча двести девяносто третьем я съел канарейку у одного шведского рыцаря. А канарейка была не простая — она пела колыбельные луне. Луна обиделась. И сказала: «Ладно, кот. Будешь теперь сам». С тех пор сижу.

— Семьсот лет?

— Семьсот тридцать два, если точно.

— Тебе скучно?

Кот молчал долго.

— Иногда, — сказал он наконец, — приходят дети. Как ты. И тогда не скучно.

Кружка наполнилась.

Кот подал ее Поле — обеими лапами, торжественно, как чашу. Молоко внутри было голубовато-белое и слегка светилось.

— Беги, — сказал он. — Не расплескай. И знаешь что?

— Что?

— Приходи еще. Не каждую ночь, конечно. А так — иногда. Снеси кружку обратно. Расскажи, как дела у бабушки. У нее лет пятнадцать назад тоже был ключ.

Поля замерла.

— У бабушки?

— А ты думала, я ей просто так молоко даю? — Кот усмехнулся. — Она в сорок четвертом сюда приходила, девчонкой. После эвакуации. Тоже за молоком. Только тогда — для своей матери. Так что мы знакомы.

Поля побежала вниз.

Сто тридцать ступенек. Двор. Ворота. Мост. Залив под мостом — серебряный, не черный больше: луна уже стояла прямо в зените, и нитка ее казалась толще, ярче.

Дома у бабушки сидел врач — приехал быстро, в объезд. Айно Юрьевна лежала на диване и слабо улыбалась.

— Принесла? — спросила она одними губами.

Поля протянула кружку.

Врач странно посмотрел — на кружку, на свет внутри, на синий герб, — но ничего не сказал. Только покачал головой и стал собирать саквояж.

Айно Юрьевна выпила половину. Прикрыла глаза. И уснула — мягко, ровно, как засыпают только в детстве.

Поля сидела рядом и держала ее за руку.

За окном падал снег. Над башней висела луна. В круглом окошке под куполом — она это видела — мелькнула серая тень в красной шапочке. Тень помахала лапой.

Поля помахала в ответ.

Потом она и сама задремала — там же, на полу, у дивана. Ей снилось, что она снова поднимается по винтовой лестнице, и кот сидит наверху, и говорит ей: «Ты молодец. Спи».

И она спала.

А за стеной — спал весь Выборг: и Крепостная, и Прогонная, и Северный вал, и круглая башня, и старая ратуша, и пристань. Спали гранитные валуны во дворах, спал лед на заливе, спали даже сосны на скалах Монрепо — а они, говорят, не спят никогда.

И только лунная нитка тихо звенела над городом: тинь, тинь, тинь.

Кружку Поля отнесла обратно через три дня. Кот был на месте. Сидел, ждал.

И кружек у него с тех пор стало две.

Час ночи. Простоквашино спит — и дом спит, и забор спит, и даже Шарик, свернувшись на крыльце, подёргивает лапой во сне. Только Матроскин не спит. Он сидит на подоконнике, щурится на луну и думает о том, что молоко в этом месяце какое-то не такое. Горчит. Или не горчит, а — тоскует. Бывает же тоскующее молоко? Матроскин точно знал, что бывает.

И вот луна — огромная, жёлтая, как головка сыра, — вдруг капнула.

Не образно. Буквально. С неба упала капля — белая, густая, тяжёлая — и шлёпнулась в ведро, которое Матроскин по привычке оставил у крыльца. Кот моргнул. Потом ещё раз. Потом свесился с подоконника и посмотрел вниз.

Ведро слабо светилось.

— Та-ак, — сказал Матроскин тем голосом, каким обычно говорил «та-ак», обнаружив, что Шарик снова потратил деньги на фотоаппарат. Только сейчас в голосе было не раздражение, а что-то другое. Любопытство, пожалуй. Или жадность — с Матроскиным иногда трудно различить.

Он спустился по лестнице, стараясь не скрипеть. Половицы всё равно скрипели — дом старый, он скрипит, когда хочет, а не когда ему разрешают. На крыльце Шарик дёрнул ухом, но не проснулся.

Ведро.

Матроскин заглянул. На дне — лужица, с ладонь размером, только не ладонь, а лапу. Белая. Густая. Пахнет... Он повёл носом. Пахнет зимним небом. Сеном, которое сушили в июне. И ещё чем-то таким, чему названия Матроскин не знал; впрочем, он и не старался — он был кот практичный, а не филолог.

— Лунное молоко, — произнёс кто-то за спиной.

Матроскин не подпрыгнул. Он был слишком горд, чтобы прыгать от испуга. Но шерсть на загривке — она встала. Это факт.

На заборе сидела сова. Обычная, деревенская; только глаза — апельсиновые, нехорошие, слишком умные для совы.

— Ты кто? — спросил Матроскин.

— А ты не видишь? Сова.

— Сов я видел. Ты — не просто сова.

— Ну допустим. — Сова переступила с лапы на лапу. Когти царапнули штакетину. — Допустим, я та сова, которая знает, что с этим делать. — Кивок на ведро.

— А что с этим делать?

— Выпить.

Матроскин покосился на ведро. Потом на сову. Потом снова на ведро.

— Я, между прочим, — сказал он с достоинством, — никогда не пью невесть что из невесть откуда.

— Из луны. Из луны откуда.

— Тем более.

Сова моргнула. Медленно, как закрывают ставни.

— Матроскин, — сказала она, — ты же хозяйственный кот. Ты же всё хочешь наладить, обустроить, приумножить. Лунное молоко не скисает. Никогда. Из него сметана — вечная. Масло — бессрочное. Сыр — ну, такого сыра ты даже не пробовал.

Он хотел сказать «ерунда». Хотел. Но слово «сыр» зацепилось за что-то в его кошачьей душе, и вместо «ерунды» вышло:

— ...какого сыра?

— Который снится, — ответила сова.

Тишина.

Даже сверчки замолчали — или Матроскину показалось. Ночь стояла такая плотная, что её можно было трогать; он, впрочем, не пробовал. Луна капнула ещё раз, и в ведре прибавилось.

— Допустим, — сказал Матроскин (он любил это слово; оно ни к чему не обязывало). — Допустим, я попробую. Что будет?

— Увидишь то, что обычно не видно.

— Например?

— Например, почему Мурка третий день грустит. Почему Дядя Фёдор не приезжает. Почему Печкин по ночам ходит к реке.

Матроскин насторожился. Про Мурку — правда: корова грустила, молоко горчило (вот оно что!), и он не мог понять причину. Про Дядю Фёдора — тоже правда: мальчик обещал приехать на каникулы, но каникулы уже неделю как начались, а его нет. А про Печкина...

— Печкин ходит к реке?

— Каждую ночь. В два часа.

— Зачем?

Сова промолчала. Это было красноречивее любого ответа.

Матроскин лизнул. Просто лизнул — кончиком языка, осторожно, как пробуют воду в незнакомой луже (хотя из луж он, конечно, не пил — не тот уровень). Лунное молоко оказалось... прохладным. Нет, не то слово. Оно было как тот момент, когда засыпаешь и одеяло наконец-то нагрелось. Или как первый солнечный день после дождливой недели. Или — ну, Матроскин не умел объяснить. Вкусно.

Мир изменился.

Не сразу — постепенно, как проявляется фотография (Шарик бы оценил сравнение). Деревня была та же: дома, заборы, колодец, дорога. Но теперь Матроскин видел. Видел, как от каждого дома тянутся тонкие серебряные нити — куда-то вверх, к звёздам. От его дома тоже тянулась. Толстая, крепкая. Она подрагивала, будто кто-то на другом конце трогал струну.

— Это связь, — сказала сова. — Каждый дом привязан к тем, кто его любит. Ваша нить ведёт к Дяде Фёдору.

Матроскин потрогал нить лапой. Она загудела — тихо, низко, как провода в ветреный день.

И он услышал.

Далеко-далеко, в городской квартире, Дядя Фёдор лежал в кровати и не спал. У него была ангина. Горло болело так, что говорить не получалось, а без голоса — какие каникулы? Мама не пускала, и правильно не пускала; но мальчик лежал и думал о Простоквашино, о Матроскине, о Шарике, и от этих мыслей нить подрагивала.

Матроскин убрал лапу.

— Ангина, — сказал он. — Вот оно что.

Сова кивнула.

— А Мурка?

— Сам посмотри.

Он обернулся к хлеву. Через стену — он теперь видел через стены, и это было неуютно, но полезно — Мурка лежала в сене. А рядом с ней, прижавшись к тёплому боку, спал маленький рыжий телёнок. Совсем маленький. Вчерашний, может быть.

— Она... — Матроскин замолчал. — Она же не говорила.

— Коровы редко говорят. Даже когда умеют.

— Гаврюшка-то знает?

— Гаврюшка вырос и ушёл на дальний луг. Ты же сам его отпустил в прошлом году.

Правда. Отпустил. И не жалел — бычок вырос своевольный, весь в мать. Но вот — новый. Маленький, рыжий, и Мурка грустила не от тоски, а от страха: вдруг отберут? Вдруг продадут? Вдруг не заметят?

— Дура, — сказал Матроскин с нежностью. — Кто ж у неё отберёт. Это ж моя корова. Значит, и телёнок мой.

Он помолчал.

— А Печкин?

— Иди и посмотри, — сказала сова. — Сейчас как раз два.

И правда: где-то далеко, в Простоквашино часов не было (они с Шариком так и не купили; экономия), но Матроскин чувствовал — два. Ровно.

Он пошёл к реке. Лунное молоко в животе грело — мягко, как грелка, как мамина рука (у Матроскина не было мамы; то есть была, конечно, но давно, в другой жизни, ещё до Простоквашино). Тропинка к реке серебрилась. Трава была мокрая от росы и пахла так, что хотелось лечь и не вставать.

Печкин стоял у берега.

Не рыбачил. Не стирал. Просто стоял — в своей шапке (он даже ночью не снимал шапку; впрочем, это его дело), смотрел на воду. В руках — ничего. На лице — ничего. Просто стоял и смотрел.

Матроскин, с лунным молоком в крови, видел. Видел серебряную нить, которая шла от Печкина вниз — в воду. Не к звёздам, не к дому, а в чёрную ночную реку.

Нить уходила на дно и терялась.

— У него кто-то утонул? — спросил Матроскин шёпотом.

Сова (она сидела на ветке ивы; когда успела?) ответила:

— Не утонул. Уплыл. Двадцать лет назад жена Печкина собрала вещи, села на лодку — и уплыла вниз по течению. В город. Больше не вернулась. Он с тех пор ходит.

— Двадцать лет?

— Каждую ночь.

Матроскин сел на траву. Мокрую, холодную — плевать. Он смотрел на Печкина — на этого вредного, смешного, невозможного почтальона — и понимал вдруг что-то такое, отчего в горле стало тесно.

— Он же вредный, — сказал Матроскин. — Он же просто вредный дядька.

— Одно другому не мешает, — ответила сова.

Печкин постоял ещё минуту. Потом повернулся и пошёл обратно — мимо Матроскина, не заметив. Шаркал сапогами. Шапка сползла на ухо. Ушёл.

Матроскин вернулся домой. Лунное молоко постепенно отпускало — серебряные нити бледнели, стены снова становились непрозрачными, мир возвращался к обычному виду. Обычному, но уже не такому. Что-то сдвинулось.

Он подошёл к Шарику, который всё ещё спал на крыльце. Потрогал лапой. Шарик приоткрыл один глаз.

— Матроскин? Ты чего?

— Шарик. Утром пойдём к Мурке. У неё телёнок.

— Те... чего? — Шарик сел. — Откуда?

— Оттуда. Откуда телята берутся. И ещё — надо Дяде Фёдору позвонить. У него горло болит, не приедет пока. И ещё...

Он замолчал. Про Печкина говорить не стал. Не потому что жадный — хотя жадный, конечно, — а потому что некоторые вещи не рассказывают. Их просто знают.

— ...и ещё давай утром блинов напечём, — закончил Матроскин. — С той сметаной, с прошлой банки. Не жалей.

Шарик посмотрел на него подозрительно. Матроскин, который говорит «не жалей» про сметану? Это что-то новое. Но спросонья допрашивать не стал.

— Ладно, — буркнул Шарик и снова лёг.

Матроскин запрыгнул на подоконник. Ведро внизу больше не светилось — молоко впиталось в землю, или испарилось, или ушло обратно в луну. Луна уже не капала. Она висела над Простоквашино — обычная, круглая, равнодушная.

А может, и не равнодушная. Может, просто тихая.

Сова исчезла. На штакетине, где она сидела, осталось маленькое перо — серое, с серебряным кончиком. Матроскин подобрал его и положил на подоконник, рядом с горшком герани.

Завтра он встанет рано. Пойдёт к Мурке, скажет: «Ну что, хозяйка, показывай». Позвонит Дяде Фёдору — из печкинского телефона (Печкин поворчит, но даст позвонить; он всегда ворчит и всегда даёт). Может, отнесёт Печкину банку молока. Просто так. Без повода.

А сейчас — спать.

Матроскин свернулся на подоконнике, подогнул лапы, уткнулся носом в хвост. За окном Простоквашино засыпало по-настоящему — глубоко, тяжело, как засыпает деревня, которая набегалась за день. Где-то далеко прокричал петух, но не утренний — просто так, во сне. Звёзды подмигивали, но это, наверное, облака.

И серебряная нить от дома — та, толстая, крепкая — тянулась вверх, к городу, к Дяде Фёдору, и чуть-чуть подрагивала.

Спи, Простоквашино.

Спи.