Лента контента

Мальчик пришел рано. Дверь была не заперта. Она никогда не была заперта.

Старик спал лицом вниз на газетах, и руки его лежали вдоль тела ладонями вверх. На ладонях были борозды от лесы. Глубокие, черные, запекшиеся. Мальчик посмотрел на них и вышел.

Он пошел к Педрико. Тот был уже на берегу и стоял возле скелета рыбы. Скелет был привязан к лодке, и от него мало что осталось. Хвост. Позвоночник. Огромная голова с мечом. Остальное съели акулы.

— Какая рыба, — сказал Педрико.

— Да, — сказал мальчик.

— Восемнадцать футов. Может, больше.

— Может.

Педрико потрогал позвоночник. Он был белый и твердый. Мальчик смотрел на него и думал о том, какой эта рыба была, когда была целой; когда она ходила кругами в темной воде на глубине и была сильнее всего, что он мог себе представить.

— Я возьму голову? — спросил Педрико. — На удобрение.

— Бери.

Мальчик вернулся в хижину. Старик проснулся. Он сидел на кровати и смотрел в стену. Просто смотрел.

— Я принес кофе, — сказал мальчик. Он поставил банку на стол.

— Спасибо.

— И газеты. Бейсбол. Тигры играли с Янки.

— Как сыграли?

— Тигры проиграли.

— Ди Маджио бы не проиграл, — сказал старик.

Он взял банку. Руки дрожали. Не сильно. Просто дрожали — так дрожит веревка, которую долго тянули и потом отпустили.

— Болит? — спросил мальчик.

— Что?

— Руки.

— Нет. Ничего не болит.

Это была неправда, но он сказал так, и мальчик не стал спорить. Они оба знали, что это неправда. И оба знали, что спорить не нужно.

Старик допил кофе. На дне банки осел бурый нерастворившийся сахар. Он повертел банку в руках.

— Я хочу опять выйти, — сказал он.

— Знаю.

— Не завтра. Через два дня. Или три.

— Я пойду с тобой.

— Твои родители...

— Я пойду с тобой, — повторил мальчик.

Старик посмотрел на него. У мальчика было лицо — обычное, темное от загара, с облупленным носом. Детское лицо. Но глаза были другие. Глаза были как у человека, который не видел ту рыбу — но понял.

— Ладно, — сказал старик.

Он встал и вышел на порог. Солнце стояло невысоко, и тень от хижины ложилась на песок косой полосой. Море было спокойным. Оно всегда спокойное утром, подумал старик. Утром оно притворяется. К полудню перестает.

У причала стояла его лодка. Мачта была снята и лежала рядом на песке, обернутая парусом. Рядом лежал багор. К борту все еще был привязан скелет — Педрико забрал голову, и теперь скелет выглядел как то, чем он и был: остатком чего-то огромного.

Два туриста — мужчина и женщина, оба в белых рубашках — стояли на причале и смотрели.

— Что это? — спросила женщина у официанта, который вышел покурить из террасы ресторана.

— Tiburón, — сказал официант. — Акула.

— Какая огромная, — сказала женщина.

Мальчик слышал это. Он мог бы объяснить, что это не акула, а марлин. Что старик бился с ним два дня и две ночи в открытом море, один, без еды и почти без воды. Что потом пришли акулы и разорвали рыбу, и старик дрался с ними дубинкой, потом румпелем, потом ножом, привязанным к веслу. Что он проиграл. Но не был побежден.

Мальчик мог бы сказать все это. Но промолчал.

Некоторые вещи нельзя объяснить людям в белых рубашках.

Старик тоже видел туристов. Он отвернулся.

— Пойдем внутрь, — сказал он.

Они вернулись в хижину. Старик лег и закрыл глаза. Он не спал. Он лежал и слушал море. Оно шумело негромко — так, как шумит, когда ему не о чем рассказывать.

— Расскажи мне про бейсбол, — сказал он.

— Что рассказать?

— Все равно. Что-нибудь.

— У Ди Маджио пятка. Шпора на кости. Говорят, больно ходить.

— Но он играет.

— Играет.

— Со шпорой.

— Да.

Старик лежал с закрытыми глазами. Мальчик сидел рядом на полу. Оба молчали, и это было хорошее молчание — из тех, которые не нужно заполнять словами. Через открытую дверь было видно море. Оно стало чуть темнее. Значит, ветер. К полудню поднимется волна.

Старик думал о рыбе. Не о скелете. О рыбе. О том, какая она была — серебряная, с фиолетовыми полосами, огромная и спокойная, — когда шла на леске, и лодку тащило, и звезды стояли над головой, и все было просто: он, она, море. Больше ничего.

«Я жалею, что убил тебя, рыба», — подумал он. Он думал это и раньше. Но сейчас — по-другому. Раньше он жалел, потому что акулы все сожрали и получилось зря. Теперь он жалел просто так. Без причины. Просто жалел.

Потом он перестал думать о рыбе.

Он думал о львах. Они лежали на желтом пляже — где-то в Африке, далеко — тяжелые, теплые, и играли друг с другом, как большие котята. Он видел их давно; мальчишкой, с палубы корабля. Сколько лет прошло? Шестьдесят. Или больше. Но помнил так, будто это было позавчера.

Львы никогда не менялись. Пляж никогда не менялся. Вода у берега была зеленая и прозрачная, и львы играли, и все было хорошо.

Он заснул.

Мальчик посидел еще немного. Потом встал, накрыл старика одеялом — осторожно, чтобы не задеть руки — и вышел на улицу. Солнце поднялось. Тень от хижины укоротилась.

На причале туристы фотографировали скелет.

Мальчик пошел к лодке. Он проверил леску, намотал ее аккуратно, кольцо к кольцу, — старик всегда так делал, — потом проверил крючки и положил их в жестяную коробку. Один крючок был погнут. Мальчик выпрямил его пальцами.

Через два дня они выйдут в море.