Лента контента

Ночные погружения — это не про смелость. Днём на рифе толпа туристов с камерами, визг, суета; Дине это ненавидело. Ей нужна была тишина — настоящая, чёрная, та что давит на барабанные перепонки и вязнет в лёгких, как само море.

Т ночь. Двадцать метров. Она его увидела.

Мужчину. Без акваланга. Без маски. Глаза открыты — широко открыты; он висит в воде, как медуза, как что-то повешенное, и улыбается ей. И вокруг него... вода светится. Бирюза, зеленоватое сияние, будто кто-то разлил флуоресцентную краску прямо вот здесь, на двадцати метрах, среди кораллов, которые в этом свете выглядят как декорация к фильму ужасов (хотя кого это волнует).

Дина загубник едва не выплюнула.

Морской биолог. Три года на станции в Дахабе, диссертация про ночную биолюминесценцию, двести сорок погружений (считала). Знала, как светятся динофлагелляты. Знала ночной планктон, потревоженный движением. Это — не оно. Человек. Живой. На двадцати метрах. Без снаряжения.

Он повернул голову — медленно, как во сне, как под водой никто не движется, кроме него, — и посмотрел на неё. Глаза тёмные; в сиянии планктона чёрные, просто чёрные дыры. Поднял руку. Не помоги, не СОС; скорее привет. Или подожди. Или — она не знала, чего всё это значит, и это было страшно.

Всплыла. Быстрее, чем надо (нарушение протокола — говорить нечего). На поверхности долго дышала, вцепившись в борт лодки, и тряслась — не холод, нет.

Хасан, лодочник: «Что?"

Дина: «Ничего. Рыба большая».

Он не поверил. Она — тоже.

Следующую ночь вернулась одна. Без Хасана, без напарника, без страховки (вот это да, нарушение всех протоколов, того стоит волчий билет со станции). Ей было... не совсем плевать. Руки дрожали, пока она проверяла баллон. Но любопытство? Или не оно — что-то другое, горячее, солёное.

Он был.

Таже глубина, то же сияние, только ближе к рифу, среди кораллов, которые в его свете выглядят совсем не по-земному. Сидит — буквально сидит! — на выступе, ноги скрещены, как в парке на скамейке. Голый торс, кожа тёмная, волосы вокруг головы чёрный нимб.

Подплыла. На пять метров. Ближе не осмелилась.

Он достал откуда-то (из расщелины?) пластиковую табличку для подводных записей. Белую. Водостойким маркером:

«НЕ БОЙСЯ»

Дина свою достала (всегда носила).

«КТО ТЫ»

Он стёр, написал.

«МАРКО»

«КАК ТЫ ДЫШИШЬ»

Посмотрел на неё и улыбнулся — и в груди у Дины что-то дёрнулось, несмотря на двадцать градусов воды. Улыбка была... нет. Об этом — не здесь, не на глубине.

Написал:

«ДОЛГАЯ ИСТОРИЯ»

Через неделю они встречались каждую ночь. Потом две.

Дина спускалась, он ждал. Таблички исписывались, стирались; рука болела от маркера. Он рассказывал — медленно, обрывками, слово за словом — что жил на Сардинии, ныряльщик был, однажды нырнул слишком глубоко и что-то произошло. «Не смерть», написал. «Хуже? Лучше? Понятия не имею». Море его приняло. Буквально. Дышит водой. Не метафора — физиология, он сам не понимает как. На сушу выйти не может. Пробовал — лёгкие горят.

Дина читала каждую ночь и оставалась всё дольше. Баллоны на сорок минут — взяла восьмидесятилитровые, два часа. Потом перезарядка, снова вниз. Худела. Не спала. Коллега Аня спросила: «У тебя кто-то?» Дина молчала. Да, кто-то. На глубине двадцати метров. Без возможности воздух поймать.

Примерно на десятый день (она сбилась со счёта) он написал:

«ХОЧУ УСЛЫШАТЬ ТВОЙ ГОЛОС»

Она загубник сняла. На секунду — следила, честно. Выдохнула:

— Привет.

Пузыри. Вода на губах, солёная. Его лицо — близко, в полуметре (когда подплыл?), и взгляд такой... она потом долго искала слово. Голодный? Нет. Тоскующий — ближе. Как у человека, который годы прожил без человеческого звука. Может, так оно и было.

Протянул руку. Она протянула.

Кожа прохладная — чуть холоднее воды. Пальцы длинные, сильные, с мозолями (от кораллов?). Сжал ладонь, и Дину прошило. Не электричество, не тепло — что-то третье; слов нет. В груди распустилось что-то горячее и солёное, как будто море залилось внутрь, но не утопило, наоборот.

Она руку отдёрнула. Всплыла. В лодке плакала полчаса.

Вернулась на следующую ночь.

Его табличка:

«ТЫ ЧУВСТВОВАЛА?»

Её:

«ДА»

«Я ТОЖЕ»

Пауза. Молчание (или как молчание под водой, там, где звуков вообще нет).

«Я ЗАБЫЛ КАКОВО ЭТО»

Она написала, стёрла, написала, стёрла. И наконец:

«Я МОГУ ПРИХОДИТЬ КАЖДУЮ НОЧЬ»

Он табличку долго смотрел. На неё потом. И написал:

«НЕ НАДО»

Она не поняла. Или поняла — не хотела.

«ПОЧЕМУ»

«ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ ДЫШАТЬ ВОЗДУХОМ»

Перечитала три раза. Четыре. Посмотрела на его лицо — красивое, чужое, нечеловеческое в биолюминесценции — и поняла: не шутит. Море, которое его изменило, тянуло её. Каждое погружение чуть глубже, чуть дольше, чуть труднее всплывать.

Той ночью вернулась на берег. Просидела до рассвета, зарывшись ступнями в песок. Сухой, горячий, наземный песок.

«Не надо», написал.

Но загубник лежал рядом. Высыхал. Ждал.

А внутри — в самой сердцевине грудной клетки, между рёбрами, там где — что-то солёное, глубокое и чужое тихо пульсировало. Как прилив.