Антон терпеть не мог эту передачу. Честно — по первому каналу мог бы включить что угодно, и то было бы лучше. Но Ленка смотрела каждую пятницу, и после развода это остаток зацепился как фантомная боль: ноги нет, чешется
Пятница, полпервого ночи. Повтор, двенадцатый сезон, финал — какой-то спецвыпуск с восьмью экстрасенсами. На кухне: ноутбук, ложка, борщ в тарелке (мать передала банку с неделю назад, вот он и закончился). На экране свечи, портьеры из бархата, ведущий Максим с челюстью, как на скульптуре, и голос — диктор Центрального ТВ, вот прямо оттуда, нечаянно просочился сквозь десятилетия.
Прямой эфир в записи. Типично.
Антон хмыкнул, потянулся к борщу. Тёплый ещё, укроп, сметана, как мать делает — вот это правильно, не то что на этом ящике.
Первые минут двадцать — стандартный набор. Женщина в чёрном (все в чёрном, как форма какая-то) водила руками над фотографией пропавшего, ловила эмоции из воздуха, ловила их, видимо, успешно, потому что многозначительно кивала. Мужик с бородой — бубен трясёт. Другая женщина глаза закатила, делает из себя транс; Антон видел такое на корпоративах, после четвёртой рюмки люди и не на такое способны.
Скучно. Ложка до рта не дошла.
На экране — щёлк, и что-то не то.
Сначала звук переменился. Не стандартный синтезаторный саундтрак, а гул. Низкий, дико низкий, как товарный поезд проехал под студией и вот-вот вынырнет; только он не прекращался, натягивался, давил на барабанные перепонки. Антон протянул руку к регулятору — может, колонки барахлят — но звук шёл не из динамиков. Ну, из них тоже, но откуда-то из глубины, изнутри, как гул, живущий в грудной клетке.
Бородатый экстрасенс — Геннадий или Герман, какая разница, Антон не запоминал — остановился. Бубен повис в воздухе. Стоял и смотрел куда-то за кадр, в точку где-то там, позади сцены, там, где камера не видит. Рот чуть приоткрыт.
Ведущий Максим говорил что-то. Губы двигались — чёткие, красивые движения — но микрофон ловил только гул. Утробный. Как дыхание.
И медленно — не по-киношному, не театрально, прямой эфир всё же, или повтор, или что вообще это было — бородатый повернулся к женщине в чёрном.
Медленно.
И укусил её.
Не для кино. Молча, быстро, деловито — как пёс хватает кусок со стола, когда все смотрят в другую сторону. Женщина визжала, звук прошёл в микрофон чисто, в высоком разрешении; Антон дёрнулся назад со стулом, борщ плеснул на стол, красное по белому.
Камера дёрнулась. Оператор — видимо — пытался отступить, но студия маленькая, отступать некуда. Вспышка в кадре: ещё один, седой в жилетке, прыгнул на ведущего. Максим поднял руки, красивые, ухоженные, руки человека, который тяжелее микрофона никогда в жизни ничего не держал, но седой вцепился в него с такой... с такой жадностью? Голодом? Нет. Исступлением. Не гневом, не яростью — что-то более старое, пещерное, из времён, когда мы жрали друг друга и в этом не видели проблемы.
Декорации упали. Свечи посыпались, портьера вспыхнула оранжевая, и в этом свете Антон увидел собаку.
Откуда там собака — неизвестно. Реквизит, может быть. Или чья-то. Дворняга крупная, рыжеватая, стояла посреди ада и спокойно, со знанием дела, лизала пол. Камера на неё задержалась секунду — случайно, наверное — и это был самый страшный кадр из всех. Потому что собаке было всё равно. Нормально. Она нашла, зачем пришла.
Антон отодвинул тарелку. Красное. Не смог.
Он должен был закрыть ноутбук, уйти спать, всё забыть. Списать на вирусную рекламу какого-нибудь нового хоррора — так сейчас все делают. Но руки не шевелились. То есть шевелились — пальцы давали команды — но закрыть крышку было нельзя. Что-то держало. Не страх, не интерес. Просто... держало.
Гул нарастал. Голос земли или голос самого Антона — разницы уже не было.
На экране двое мужчин делали что-то, от чего в животе перекручивалось не от крови. Это было животно, интимно, первобытно. Среди опрокинутых декораций, среди криков, среди всего этого ада — двое нашли время на то, что требовало тело, и тело требовало. Как собаке требовался голод. Как траве требивается солнце. Вот так.
Антон отвернулся. Смог. Первый раз за двенадцать минут смог повернуть голову.
Но звук остался. Гул не отпускал, прямо в ушах, внутри.
Максим. Антон глянул краем глаза — быстро, как на аварию на встречке, когда понимаешь, что не надо смотреть, но—
У Максима не было.
Хватит.
Антон рванулся к ноутбуку — экран погас сам. Чёрный прямоугольник, отражение: кухня, холодильник, Антон с перекошенным лицом, борщ на столе. Тишина. Абсолютная, каменная, та, от которой звенит в ушах, и хочется что-то включить — кран, радио, — лишь бы не эта мёртвая пустота.
Минуту сидел неподвижно.
Потом встал, подошёл к раковине, включил воду. Руки в воду, холодная, и холод не помогал ничего. На столе борщ, красный, жирный, со сметаной, и его вывернуло. Прямо в тарелку, не успел развернуться, два метра — целая вечность, когда тебя рвёт.
Пять минут упирался ладонями в стол, дышал.
Потом — телефон. Набрал Ленку. Две года не разговаривали, бывшая жена, но сейчас это казалось важнее всего на свете.
Гудки. Четыре. Пять.
— Алё?
Голос сонный, злой. Полвторого ночи, чего тебе надо.
— Лен, — сказал Антон. — Ты смотрела сегодня?
Тишина. Долгая.
— Смотрела, — сказала она.
Тон такой, что Антон понял: она тоже не смогла выключить.
— Что это было?
Пауза. Длинная. Он слышал, как она дышит — часто, неглубоко, как после бега.
— Не знаю. Но у меня... Антон, у меня зубы болят.
— В смысле?
— Зубы. Все вместе. Как будто растут. Помнишь — в детстве молочные выпадают и новые лезут? Вот так. Только... больше.
Антон провёл языком по дёснам.
Почувствовал.
Не боль. Давление. Лёгкое, почти приятное, как перед тем, как хрустнуть пальцами. Что-то двигалось в челюсти, перестраивалось, занимало новые места.
— Лен...
— Мне хочется есть, — перебила она. — Ужасно хочется. Антон, я не могу думать. Я всё съела, всё что было, а мне мало, мне—
Связь оборвалась.
Антон стоял посреди кухни. Телефон в руке, экран светится. Борщ на столе — перемешанный с тем, что вышло. Ноутбук чёрный. За окном ночь; фонарь мигал, как мигал три года подряд (жалобы в управляющую компанию, результат известен).
Зубы ныли.
Не больно. Приятно. Предчувствие.
Он посмотрел на свои руки. Обычные руки, сорок два года, мозоль от мыши на указательном. Ногти... ногти?
(Показалось.)
Антон сел обратно, медленно, хватаясь за спинку стула как старик после операции. Подтянул тарелку. Борщ — красный, густой, куски свинины, сметана, укроп, и—
Взял ложку.
Поднёс ко рту.
Это было вкусно. Вкусно не знает слово. Красное, тёплое, солёное, жирное — правильное, вот какое. Впервые в жизни еда была правильной. Впервые в сорок два года понял, зачем едят.
Гул вернулся. Тихий, еле слышный, на границе слуха — звук, который замечаешь только когда перестаёшь слушать. Шёл не из ноутбука. Не из стен.
Из Антона.
Он ел и улыбался. Зубы — новые, острые, нетерпеливые — царапали ложку, звенели, требовали.
Фонарь за окном мигнул последний раз и погас.
Загрузка комментариев...