Лента контента

В Гуанахуато пахнет горелой кукурузой. И бензином. Плюс бархатцы — Cempasúchil, те самые, цветы мёртвых, оранжевые как закат. Закат тут каждый вечер валится за холмы, будто его в спину пинают. В октябре весь город в них утопает — на порогах, на могилах, у девочек, которые продают калавéрас из сахара. Но и в марте найдётся кто-нибудь, кто поставит горшок на подоконник. Гуанахуато не отпускает мёртвых. Просто так.

Матео это знал лучше всех остальных.

Тридцать пять лет. Из них восемь в Музее мумий — «Museo de las Momias de Guanajuato» для путеводителей, для туристов. Для местных это просто El Museo. Наверху, у Серро-де-ла-Бурана. Там, где мёртвые стоят в стеклянных витринах. Смотрят на живых. Или — это вопрос точки зрения — живые смотрят на них.

Сто одиннадцать мумий. Естественная мумификация — не египетская там история с бинтами. Просто сухой грунт, минералы, и тела, за которые никто не платил налог кладбищенский. Не платишь — откопают. Не заберёшь — выставят. Добро пожаловать.

Матео работал ночью. Витрины, влажность, фильтры — рутина, от которой умирают не от страха, а просто так, от скуки. Первый год вздрагивал от теней. На второй привык. На третий начал с ними разговаривать. С мумиями. Не от безумия; жена ушла на второй год ночных смен. Забрала кошку, фикус, половину посуды. Кофеварку оставила и записку: «Ты и так живёшь с мёртвыми. Удачи.»

Удачи.

Витрина номер сорок семь. К ней первым подходил. Каждую ночь — как ритуал, как кофе с утра, как привычка, в которой признаться стыдно. Внутри стояла молодая женщина. Двадцать два, двадцать пять — у мумий возраст на глаз определяется, а глаз врёт. Волосы сохранились, тёмные, волнистые, убранные за ухо. Кожа пергаментная, натянутая, но черты видны: лоб высокий, нос тонкий, рот приоткрыт. Как будто хотела что-то сказать. Табличка под ней: «Неизвестная, ок. 1935. Туберкулёз.»

Тридцать пятый год. Что-то в этом цифре царапало. Заноза под ногтем, которую видишь, но не можешь вытащить.

Бархатцы принёс случайно. Нёс букет домой — один стебель сломался, положил у витрины. Просто так. На следующую ночь вернулся; цветок на месте, слегка вялый. И ему показалось — он точно знал, что показалось, но показалось всё равно — что уголки её губ чуть поднялись. На миллиметр.

Свет. Конечно же, свет. Ночное освещение даёт тёплый оттенок, тени по-другому падают, мозг дорисовывает.

Но он стал приносить цветы каждую ночь.

Гуанахуато в темноте — это совсем другой город. Днём пряничные дома, жёлтые, розовые, толпы селфи-палок. Ночью цвет уходит и остаются формы: горбатые купола, крутые улочки — в городе нет ни одной ровной, только вверх или вниз. Подземные тоннели бывшей реки, теперь там машины ездят. Люди сверху, машины снизу. Для города, который мёртвецов в витринах выставляет, обратная логика это норма.

Матео включал радио — старый «Сони» отца, с кассетной декой. Отец слушал ранчéрас, сам крутил что попадётся. В ту ночь поймал что-то незнакомое. Русскую волну, бог знает как — может ионосфера, может интернет перехватил, может просто фокус эфира. Мужской голос, хрипловатый: «Я хочу быть с тобой... Я так хочу быть с тобой...»

Слов не понимал. Но интонацию — понял. Это не просьба была. Обещание. Или угроза. Разница между ними тоньше стекла.

Матео протёр витрину. Положил три бархатца — оранжевых, свежих, горько-сладких как всё в этом городе. Посмотрел на неё. Неизвестная, около 1935-го. Туберкулёз.

В архиве — пыльном, забитом в подсобке, которую оптимист назвал бы хранилищем — Матео наткнулся на папку. Картонную, без номера. Просто лежала между отчётами 1987-го и 1989-го.

Внутри фотография и письмо.

Фотография: витрина. Та же женщина. Мумия; он давно перестал себя поправлять. Рядом с витриной розы. Белые, привядшие. На стекле записка мелким почерком: «Mi amor eterno».

1989 год.

Письмо от ночного сторожа Эрнесто Моралеса к директору. Суть: витрина открыта по утрам, на лице мумии воск, на руках воск, найдены духи — Shalimar, Guerlain. Нужно принять меры.

Воск. Духи. Открытая витрина.

Матео перечитал. И ещё раз. Кто-то в 1989 году приходил к ней ночами. Открывал стекло, наносил воск на кожу, душил духами. Кто-то пытался её сохранить. Сделать — живой?

Заноза вошла глубже.

Поискал в интернете. Выдал. Еще как выдал.

Флорида. Рентгенолог — немец, эмигрант, старый, с манией. Граф, как он сам себя называл. Влюбился в пациентку, больную туберкулёзом. Она умерла. Он выкрал тело из мавзолея. Семь лет с ней прожил. Заливал воском, формальдегидом, духами, одевал в платья, проволокой привязывал за столом. Парик из её собственных волос, которые он собирал.

Семь.

Матео закрыл ноутбук. Посидел в темноте подсобки. Свет ещё плавал перед глазами. Радио бормотало. Русский голос повторял: «...и я буду с тобой...»

Он встал. Прошёл в зал. Мимо витрин — сто десять открытых ртов. Подошёл к сорок седьмой.

Бархатцы на месте. Три штуки.

Рядом — четвёртый цветок. Белый. Роза.

Матео роз не приносил.

Оглядел зал. Пуст. Камеры две, в дальнем конце, обе с мёртвым углом именно тут. Совпадение? Он никогда не проверял. Теперь пожалел.

Роза свежая. Срезана недавно — стебель влажный на ощупь.

Матео присел. Посмотрел на стекло.

Отпечаток. Ладонь. Пальцы длинные, тонкие. На стекле, с внутренней стороны.

Изнутри.

Он приложил свою ладонь снаружи. Его шире, грубее, с мозолями. Этот отпечаток — не его. И не Глории-уборщицы, у которой руки как у борца.

В подсобке зашуршало радио. Сквозь помехи, через треск, как сквозь землю, мужской голос допел последнюю строчку.

Тишина. Плотная, физическая.

Матео медленно повернул голову.

В стекле витрины отражался зал. Пустой. Его собственное лицо — усталое, небритое, со шрамом на подбородке от велосипеда в двенадцать лет. Глупая, человеческая деталь. И за его плечом — только в отражении — стоял кто-то.

Силуэт. Мужской. Невысокий. С белым цветком в руке.

Матео обернулся.

Никого.

Повернулся к стеклу. Отражение только его. Зал пуст. Тишина.

Но роза — настоящая. Отпечаток — настоящий. И в архиве, в той папке, другой сторож тридцать пять лет назад писал ровно то же: витрина открыта, воск, духи.

Матео поднял розу. Поднёс к лицу. Сладкий, тяжёлый запах — и под ним, на самом дне, химический привкус.

Шалимар. Герлен.

Те же духи. Через тридцать пять лет.

Он положил розу на место. Выключил радио. Надел куртку. Вышел, запер дверь, повернул ключ дважды. Постоял на крыльце.

Гуанахуато спал. Пряничные дома темнели на холмах — пустые скворечники. Где-то внизу в тоннеле проехала машина; звук отскочил от камня и стал похож на долгий вздох.

Матео закурил. Первую за три года — стрельнул у охранника, тот не спросил ничего. В Гуанахуато к людям, выходящим ночью из Музея с белым лицом, вопросов не задают.

Он знал, что завтра придёт снова.

И знал, что роза будет новой.

Шёлк портится. Вот и всё, что нужно знать. Остальное — детали.

Все думают, что главное — фарфор. Стекло, там, дерево. Дерево сгнивает, стекло бьётся, фарфор тоже давно уже не то. Но шёлк — шёлк это совсем другое. Шёлк, он как кожа. И именно кожа решает, будет это кукла или просто набор запчастей, конструктор из детского магазина. Кожа — она делает её живой. Ну, условно.

Львом Карловичем зовут. Возраст? Шестьдесят два. Тридцать последних лет я занимаюсь антикварными куклами. До того работал рентгенологом в больнице — да, знаю, звучит странно. Но рентген учит видеть то, что внутри. Каркас, проволока, кости — если хочется называть это костями. Человеческое тело или кукольное, когда делаешь снимок, разница не так велика. Одни и те же линии. Углы. Пропорции.

Мастерская.

В подвале. Не потому что деньги плохие, а потому что влажность. Точнее — контролируемая влажность. Шёлку нужны пятьдесят пять, может, шестьдесят процентов. Больше нельзя. Я это знаю. Выше, на улице, ветер с моря, соль везде, всё лезет в щели, воркует, портит материал. А здесь — мой мир. Четыре стола, лампы дневного света, полки. На полках — банки. В банках живут глаза. Стеклянные, разумеется. Хотя, постойте, а разумеется ли? Кто-то скажет, что разумеется. Кто-то — что вовсе нет.

По ночам я пью ром. Тёмный, ямайский, чуть подогретый. Ложка гречишного мёда туда же. Привычка из девяностых, когда в больнице платили раз в три месяца, а спирт стоил копейки — кубинский, грозненский, что было. Мёд позже добавил для горла. Горло у меня никудышное; впрочем, разговариваю я редко. С кем разговаривать?

Я не одинок.

Есть Елена. Мой главный проект, самая сложная за всю карьеру. Семь лет назад — нет, не принесли, я сам нашёл. И вот, нашёл, посмотрел на неё, и стало ясно: не имею права оставить в таком состоянии. Это было бы преступлением. Именно что преступлением. Против красоты, против идеи самой сохранения.

Мне потом скажут: чудак ты, помешанный, одержимый старик в подвале. Скажут — и будут правы. Может быть. Но вы не видели её лица. Вы — нет.

Радио шепчет что-то невнятное — я включаю его на ночь, когда работаю. Подвал глушит звуки, даже если наверху рухнет что-то, я услышу только скрип. А радио — это якорь. К морской поверхности. К другим людям, к улице, к тому, что верх существует. Что я не один вообще, не совсем один.

Наутилус. Бутусов тянет эту свою песню — вы знаете, этим голосом, в котором одновременно мольба и требование и какая-то обречённая уверенность:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Мурашки. Каждый раз мурашки, хотя слышал сто раз, может, больше. Но в подвале ночью, когда руки в шёлке, когда она передо мной сидит — по-другому звучит. Как диагноз.

«И я буду с тобой.»

Да.

Проволока.

Медная, калибр 1.2, вручную каждый сустав, каждый позвонок, пальцы — все по отдельности. Анатомию я знаю не по книгам, хотя по книгам тоже, но в основном по рентгеновским снимкам. Тысячи снимков за годы в больнице. Грудная клетка: двенадцать пар рёбер, грудина, ключицы. Я воспроизвожу всё. Кто-то скажет — избыточно, кукле не нужен скелет из сорока деталей. Но Елена — это не кукла. Елена — это возвращение того, что забрало время.

(Время и болезнь. Лёгкие. В этом городе с его влажностью, с ветром, первыми забирают лёгкие.)

Воск для лица. Лицо — самое сложное, потому что лицо это не форма, это выражение. Можно вылепить идеальный нос, подбородок, скулы — и получишь маску. Трупное лицо. А нужно, чтобы она улыбалась. Не улыбкой, приклеенной, а так, чуть-чуть, уголками. Словно знает что-то, чего ты не знаешь.

В чём разница? Скульптор создаёт. Реставратор — он возвращает. Я не придумываю Елену. Я помню, какой она была. Была. Точка.

Ром.

Кончился. Встаю, три шага до шкафчика, подвал маленький, наливаю ещё. Мёд загустел; ковыряю ложкой. Банка жестяная, старая, с надписью «Краснодарский край». Мёд оттуда — тёмный, почти чёрный, терпкий, травяной, с горелым привкусом. Правильный мёд.

Возвращаюсь. Елена ждёт.

Волосы я делал три месяца. Натуральные, человеческие, покупал на развес у парикмахерской за углом — тёмные, длинные, каждую прядь крепил отдельно, воском у корня. Сто сорок прядей. Или может пятьдесят. На второй неделе я сбился, начал заново, потом плюнул. Не в точности дело, не в численности. В том, чтобы было правильно ощущение. Чтобы когда проводишь рукой — сразу чувствовалось, что это настоящее. Живое, почти.

Духи.

Это важно. Тубероза и ваниль. Не потому что я так решил — потому что она так пахла. Когда-то. Я запомнил. Запах остаётся в памяти, когда уже ничего другого не остаётся; вернее, он первый возвращается, когда остальное давно забыто. Покупаю масло туберозы в аптеке — флакон из чёрного стекла, двести рублей — и каждый вечер обновляю: шея, запястья, за ушами. За ушами — это из медицины, там пульсовые точки, кожа тоньше впитывает. У Елены кожа — это буквально шёлк. Три слоя, проклеенных рисовым клеем. Не портится, если следить. Я следю.

Соседи.

Ничего не знают. А какие соседи — дом старый, три квартиры, две пустуют годами. Сверху живёт Зинаида, бабка, глухая, как этот подвал. Я ношу ей хлеб по четвергам. Она думает, я чудесный — тихий старик, одинокий, чинит кукол. Чудесный.

Если бы Зинаида спустилась вниз, если бы — но не спустится. Лестница крутая, колени у неё ни к чему, зачем ей вообще туда идти? Что она будет смотреть? На банки с глазами? На проволочные каркасы, развешанные, как в анатомичке? На Елену? Нет. Нет.

Елена — мне принадлежит. Это мой проект, моя работа. Семь лет, четыре месяца, двенадцать дней. Я считаю не потому что одержим. Считаю, потому что реставрация — это процесс, а процесс требует учёта. Вожу журнал: каждый вечер запись. Что сделано, материалы, температура, влажность. По науке.

По науке. Да. Только вот наука не объясняет — в четвёртом часу ночи, когда ром уже давно допит, когда радио молчит, хотя я не выключал его, — мне кажется, что она дышит. Не грудь поднимается, этого не бывает, шёлк не дышит, я знаю. Но что-то смещается в воздухе. Запах туберозы становится гуще, плотнее.

Или это формалин.

Формалин я использую под основу. Под шёлком, под воском, под проволокой — основа. Каждый реставратор знает: без основы ничего не держится. Дерево гниёт, пластик трескается. Основа должна быть правильной. Должна.

Допиваю ром, убираю инструменты. Проволока в ящик. Шёлк в контейнер с силикагелем. Ножницы, кисти, клей — каждому своё место. Порядок. Без порядка — хаос, и хаос — враг реставрации. Это правило.

Выключаю лампу.

Подвал тонет в темноте мгновенно, как под водой. Только красный огонёк радио. Запах. Тубероза, ваниль и под ними — что-то химическое, тонкое. Если не знать, не учуешь.

— Спокойной ночи, Елена.

Тишина.

Поднимаюсь по лестнице. Двенадцать ступеней. На восьмой я всегда оборачиваюсь — привычка, глупая, но ничего с собой не могу поделать. Оборачиваюсь, и в красном полумраке вижу её силуэт. За столом. Сидит. Ждёт меня.

Завтра продолжу. Осталось немного: левая рука, два пальца. Безымянный и мизинец. Безымянный — важен особенно. На кольцо, которое я купил на барахолке у вокзала — серебро, бирюза, тридцатые годы, может быть, или вообще врал продавец, неважно. Елене подойдёт.

«Я хочу быть с тобой.»

Радио выключено.

Я точно его выключил.

Данила Крестовский выбирал женщин как вазы. Сун. Долго, придирчиво — я даже шутила про лупу, но, похоже, близко к истине. Не заметила я это сразу, ладно, не буду лицемерить — просто не хотела видеть. На встречу первую явился, платит за кофе деньгами, от которых у официантки подрагивает рука, и перстень с камеей, как у аристократа из учебника истории. На встречу вторую цитирует Рильке — по-немецки, между прочим — и извиняется: мол, привычка, прошу прощения. Уже другое дело.

На третьей я поняла, что влипла.

Женя. Меня зовут Женя. Реставрирую иконы — руки у меня то ещё, пахнут олифой, пигментом под ногтями, обычный кромсальщик красок. Совсем не то, чего ждёшь видеть рядом с таким коллекционером. А он смотрел на мои руки и... не как на человека. Как на артефакт какой-то. На чудо, что ли.

— У тебя пальцы иконописца, — он перехватил мою кисть посреди ужина, и я не могла вырвать. Крепко, но не больно. — Длинные. Нервные. Точные. Таких больше не создают.

Не создают. Об отнятых с конвейера вазах говорят точно так же.

Его квартира? Нет. Музей. На Пречистенке. Три этажа, каждый сантиметр — японская керамика, фламандская живопись, маски из Африки, авангард русский. Всё подлинное. Всё в идеальном климате, за стеклом, с этикетками. Я ходила между витринами, и чувство такое — ты посетитель, которому по ошибке хозяйка ключ вручила после закрытия.

Он стоял и смотрел.

Всегда смотрел. Ты поворачиваешься — его взгляд уже там, где ты. Не преследование, нет. Это... куратура, что ли. Он следил за мной, как будто выстраивал экспозицию из живого материала.

— Встань у окна.

— Зачем?

— Свет изменится. Ты в контражуре — это совсем другой объект. Мне нужны оба варианта.

Объект.

Уходить мне не хотелось. Могла уйти, но не ушла. Потому что — и вот здесь начинается то, чему я стыдилась признаваться — когда он смотрел вот так, я ощущала себя красивой. По-настоящему красивой. Не просто симпатичная, а музейного разряда. Одним взглядом он переделывал тебя в шедевр, и это было как наркотик; попробуешь, и обратно уже не хочется.

Месяц прошёл. Два.

Он дарил платья. Не модные — старинные. Шанель пятидесятые годы, Баленсиага семидесятые. Каждое сидело идеально. Откуда он знал мои размеры? Я не спрашивала. (Стоило бы.)

Причёску менял. Мягко, без нажима: попробуй вот так, тебе пойдёт. И пробовала я, и правда шло, зеркало подтверждало, подруги восторгались, а мама по телефону молчала, потом: ты сама на себя не похожа, Жень.

Не похожа. Похожа на кого-то из его коллекции.

Однажды ночью — дождь, часа три — проснулась и обнаружила, что он не спит. Сидит в кресле напротив кровати. В полной темноте. Смотрит на меня.

— Данила?

— Не двигайся.

Тишина.

— Вот так. Рука на подушке, волосы... да. Караваджо. «Спящий Амур», только лучше исполнено.

От холода передёрнуло. Не от окна — внутри что-то в груди дёрнулось, будто дверцу в рёбрах открыли на сквозняк.

— Я не картина.

Он встал. Подошёл. Сел на край кровати. Его ладонь — тёплая, сухая — коснулась моей щеки.

— Ты лучше картины. Они не дышат.

Поцеловал. И я забыла про холод, про страх, про то, что нормальные люди так не делают — не сидят в темноте, не сравнивают женщин со старыми мастерами. Его губы были мягкие и настойчивые, руки двигались по моим плечам — не ласкали, нет. Располагали. Как скульптор поправляет материал.

Неделю спустя я нашла комнату.

Она скрывалась за шкафом — серьёзно, за шкафом, как в плохом кино. Тянула книгу Умберто Эко, потянула не ту, полка съехала в сторону, а там — помещение. Небольших размеров. Двадцать квадратов, может быть.

Витрины. Стеклянные, с подсветкой, с контролем влажности.

Вещи. Женские вещи в каждой: шарф. Перчатка. Заколка с бирюзой. Духи наполовину использованные. Волосы — каштановые, длинные, в хрустальной коробочке. Помада надломленная. Бумажка чьим-то почерком: буду ждать в четверг.

Четырнадцать витрин.

Под каждой — табличка. Имя. Годы. Как в музее подлинном. «Анна К., 2019–2020. Стиль: неоклассика». «Вера М., 2021. Стиль: ар-деко». «Софья Л., 2022–2023. Стиль: модерн».

Стояла и считала. Пересчитала. После села на пол.

Пятнадцатая витрина пуста, но подсветка горит, табличка на месте. Наклонилась прочитать.

«Евгения Д., 2025–... Стиль: ренессанс».

Моя витрина. Уже ждёт.

Его шаги за спиной. Бесшумные, как всегда, но паркет в старом доме — предатель.

— Ты нашла.

Не обернулась. Смотрю на пустое стекло и на своё отражение в нём.

— Что ты туда положишь? В мою?

Пауза долгая, как вдох перед падением.

— То, что оставишь ты. Они всегда что-то оставляют. — Голос ровный, даже нежный какой-то. — Анна — шарф. Вера — перчатку. Софья однажды записку...забыла, и я...

— Забыла или ты её отобрал?

Он молчит. Подходит ближе. Чувствую его тепло спиной — в сантиметре, не прикасаясь.

— Я не крадусь, Женя. Я сохраняю. Люди уходят, красота — нет. Не должна уходить.

Его губы на моей шее. Один только касок — точный, как мазок кистью. Колени подкашиваются, и это бесит; тело предаёт голову с таким рвением, что хочешь вопить.

— Я не вещь.

— Все так говорят.

— И все уходят.

— И все звонят мне ночами. Смотри на витрины, Женя. Четырнадцать. Каждая ушла. Каждая спрашивает, цел ли её шарф, цела ли она. Хочет вернуться, но боится — или хочет, и не может.

Разворачиваюсь. Его глаза близко — серо-зелёные, с крапинками, как яшма какая-то. Красивые. Безумные? Может быть. Граница настолько тонкая, что под определённым светом её вообще не видно.

— А если я ничего не оставлю?

Он улыбается. Пальцем провёл по моей ключице медленно, обводя контур, как художник на холсте.

— Ты уже оставила. Ты вот здесь.

Ушла в ту ночь. Вещи собрала, такси вызвала, не оглянулась. Три часа ночи, Пречистенка мокрая, таксист молчит, радио играет джаз — трубу, кажется, или саксофон, не помню.

Дома обнаружила, что заколки нет. Бабушкиной, бирюзовой, которую каждый день с собой таскала.

Он или забрал, или я забыла.

Разницы не было.

Три месяца прошло. Живу. Работаю. Реставрирую Богородицу шестнадцатого века, руки не трясутся, олифа пахнет как обычно, всё хорошо.

Кроме ночей.

Ночью я думаю о своей витрине. О подсветке, которая горит сейчас — уверена в этом. О бабушкиной заколке на бархате за стеклом. О табличке с моим именем и многоточием вместо второй даты.

И о том, что он был прав.

Хочу позвонить. Спросить — цела ли заколка. Цела ли я, та версия меня, которую он видел. Ренессансная. Музейная.

Не звоню.

Пока.

Не картины. Вообще не картины он собирал. Не скульптуры, не фарфор эпохи Мин — ничего из того, что полагается коллекционировать людям с деньгами. Марк Ренуар (имя он дал себе с таким спокойствием, что сразу понял — третье по счёту, может четвёртое). Марк занимался совсем другим. Людьми. Собирал людей. Не буквально, нет. Хотя...

Узнала я об этом на третий раз, когда он привёл меня в галерею на Остоженке. Портреты показал — двенадцать. Двенадцать женщин со стен смотрят на тебя, и все они его. Были его. Все красивые, невероятно красивые, и в каждой паре глаз написано одно слово: беги.

Я не побежала.

Дура.

Но начнём с начала. Познакомились мы на аукционе Phillips — я там работала консультантом (ассистентом, кем-то вроде того). Он явился, купил этюд Серова за сумму, которую я зарабатываю за пять лет. Может, за семь. Я стояла у стены, делала вид, что каталог мне интересен, а он подошёл, посмотрел не на лот, а на меня, и говорит:

— У вас линия шеи как у модильяниевских женщин. Только живая.

Что за чушь, подумала я. Какая линия. Но голос у него был — чёрт. Низкий, хриплый, как будто всю ночь виски пил да Бродского вслух кому-то читал. И глаза. Серые, прозрачные совсем, как вода в банке из-под варенья; стекло грязное, но вода в ней чистая — вот такие. Смотреть было невозможно; отвернуться — тоже.

Первое свидание — ресторан на Патриархах. Ничего особенного, кроме одного: он заказал ровно то, что я люблю. Не спрашивал. Откуда узнал? Совпадение, наверное.

Второе — ночь по Москве. Он знал каждый переулок, каждый двор, каждую щель в стене; рассказывал про архитектуру так, будто сам эти дома строил, кирпич за кирпичом. В какой-то момент остановились у жёлтого советского фонаря, и он коснулся моей скулы пальцем — раз, и всё. Как художник кисточкой. Внутри у меня что-то произошло. Не просто чувство, а переключатель: щёлк — и всё стало другим.

Третье свидание. Галерея.

— Это Ада, — сказал он, указывая на первый портрет. Женщина с рыжими волосами и усталыми глазами. Масло, реализм. — Мы были вместе восемь месяцев. Она танцевала фламенко.

Ирен — скрипачка. Лиза — архитектор. Нора; про Нору он сказал, что это «сложный случай», и по дрожанию голоса я поняла: Нора ушла сама.

Двенадцать портретов. Двенадцать женщин. Помнит он каждую до мелочей — как пахла, как смеялась, как морщила нос. Каждый портрет у одного художника заказал; висят в хронологическом порядке, как картотека, как архив.

Тринадцатый крючок — пуст.

— Это для меня? — спросила я. Голос не дрогнул. Почти.

Улыбнулся. И не ответил.

Жутко, правда? Я не рассердилась. Не хлопнула дверью. Посмотрела на стену, на двенадцать пар этих живых, невыносимо живых на холсте глаз, и подумала: будет хороший портрет?

Что-то было не так со мной. Или с ним. Или с нами обоими.

Следующие недели я провела в его мире; недели таяли неделями. Показывал мне закрытые показы, мастерские, куда не берут случайных людей. Знал всех. Все знали его. Но когда я спрашивала про него — конкретно, биография, откуда, кто вообще — люди лица меняли. Одна галеристка, немолодая, с рубиновым кольцом, отвела меня в сторону и прошептала:

— Он не коллекционер. Он — коллекция. Не перепутай.

Тогда я не поняла. Честно.

Рисовал меня сам. Карандашом, вечерами. Я сидела в кресле у окна, за стеклом шёл московский дождь, а он сидел на полу — в дорогом пиджаке, прямо на паркете — и рисовал. Контуры только. Не показывал работу.

— Потом. Когда закончу.

А потом — Нора.

Позвонила сама. Через инстаграм номер нашла, вроде ли; в общем, неважно. Голос низкий, красивый, похож на его голос.

— Ты ещё не в рамке? — спросила вместо привета.

— В каком смысле?

Пауза. Долгая. Слышно, как она закуривает.

— Он не отпускает, — сказала Нора. — Портреты — это не память. Это... привязка. Я ушла два года назад, а по ночам всё ещё чувствую, как он рисует. Водит карандашом. Здесь, — она, видимо, коснулась своей скулы. — Ты понимаешь?

Понимала я. Потому что я тоже чувствовала — давление на скулу, на линию шеи, на запястья. По ночам. Когда его рядом нет.

— Уходи, — сказала Нора.

Трубка замолчала.

Я не ушла. Конечно, я не ушла.

В ту ночь он позвал меня в галерею. Два часа может, может позже. В темноте портреты — совсем не то. Не живопись; окна скорее. Как будто женщины стоят за стеклом и смотрят оттуда, из какого-то другого места. Ада. Ирен. Нора — по глазам узнала.

— Ты говорила с ней, — сказал Марк. Не спросил. Утвердил.

— Говорила.

— И осталась.

Подошёл близко. Слишком. Дыхание пахнет чем-то горьким — не алкоголь. Краска? Скипидар? Коснулся моего подбородка, приподнял; так позу исправляют натурщице.

— Ты будешь лучшей, — прошептал он. — Тринадцать — это завершение.

В груди горячо и тесно; как спичку зажгли между рёбрами. Страх? Нет. Или да; но такой страх, при котором не убегают, а ближе идут. Положила ладонь ему на грудь. Под рубашкой сердце бьётся медленно. Слишком медленно.

— А если я не хочу на стену?

— Все хотят. В конце — все.

Поцеловал. Губы холодные, как у человека, стоявшего долго на ветру. Но внутри жар. Январь и июль одновременно; странно, как это возможно.

Потом я увидела.

Отражение в стекле рамы за его спиной. Моё лицо. Но не совсем мой. Бледнее. Неподвижнее. Уже на холсте.

Он не закончил портрет. Едва начал. Но отражение... отражение готово.

Оттолкнула его. Отступила. На стену посмотрела — и Нора пошевелила губами. Или мне показалось. Не знаю.

— Марк. Кто ты?

Он стоит в тени, лицо спокойное. Даже нежное. Даже любящее — вот это хуже всего.

— Я — тот, кто видит красоту. И сохраняет.

Я вышла. Не побежала — вышла, на каблуках, по мраморному полу; звук шагов громкий, чудовищно громкий в этой тишине. Дверь закрылась мягко, как в отелях.

На улице дождь. Два часа ночи, пустая Остоженка, и я стою, касаюсь скулы. Потому что карандаш. Я чувствую карандаш.

Он рисует. Сейчас. Заканчивает.

Прошёл месяц. Сменила я квартиру, номер, работу. Всё вычистила, всё выжгла. Но ночью — это ощущение не уходит. Линия на шее. По скуле. Вниз, к ключице.

Вчера я нашла его галерею. Просто проходила; просто ноги привели. Заглянула в окно.

Тринадцать портретов.

Тринадцатый — я. Красивая. Живая на холсте. Может быть, живее, чем в жизни.

И четырнадцатый крючок — пустой.

Он ищет следующую. Я знаю. И я знаю, что должна предупредить её, как Нора предупредила меня.

Но та часть меня, что на портрете, она не хочет. Та часть рада. Рада, что я в коллекции. Что каждый день меня видит. Что водит пальцем по раме и помнит.

Это больное чувство. Я это вижу.

Но попробуйте влюбиться в человека, который считает вас произведением искусства. Попробуйте — а потом судите.

Глеб ненавидел танцевать.

Обычно это бы означало — ну, отказался на корпоративе, помнил про это пару дней, забыл. У него было по-другому. Это сидело в нём глубже, между рёбрами, где-то там, где врачи ничего не видят на снимках. Жена когда-то — ну, бывшая жена — записала его на сальсу. На одно занятие. Весь урок он дежурил у стены. А потом его вырвало на парковке. От волнения ли, от чего-то ещё — он не разбирался. И не хотел разбираться.

Квартира на Бакунинской. Второй этаж. Потолки — три двадцать, не больше. Паркет ёлочкой, старенький, поёт под ногами, вспучен кое-где, как кожа от ожога. Риэлтор при сдаче сказала: балерина жила. Сказала многозначительно, мол, это плюс к цене. Глеб не спросил, где она теперь. Не его забота.

Первую неделю — тишина.

На восьмой день — стук. Глеб в постели, темнота, а он дремлет поздно, всегда поздно (февраль же). И вот: тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Снизу, думает, соседи. Перевернулся. Забыл.

Следующая ночь — то же самое. И ещё раз. К четвёртой ночи понял: звук идёт не снизу. Он идёт из пола. Его пола. Из паркета, который скрипит даже в носках.

Тук-тук-тук. Пауза.

Три четверти. Это был вальс.

Глеб не музыкант. В страховой работал, считал убытки — заливы, пожары, всякое. Но вальс на три четверти узнал, потому что мать в детстве запихала его в танцевальный кружок. Два месяца мучился. А потом так устроил истерику, что участкового вызвали. Мать сдалась. Больше не настаивала.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Лампу включил. Стук прекратился. Паркет лежит как лежал — потёртый, старый, рыжеватый. Плашки на месте. Свет выключил. Опять начало — но теперь не стук: какое-то шаркание. Босые пятки, можно сказать, скользят по дереву. Два шага вперёд, один в сторону. Поворот. Опять два, один в сторону. Глеб считает, не хотел считать, но мозг сам считает.

Раз — два — три. Раз — два — три.

Утром встал на колени, фонарик от телефона. И видит: царапины. Дуги тонкие, как от ногтей. Круг правильный, будто циркулем чертили. Два метра в диаметре, примерно. В центре комнаты.

Свежие царапины. Паркет под ними светлый, совсем светлый.

Риэлтору звонит. Не берёт. Пишет. Молчит. Звонит ещё. На четвёртый раз ответ: «Квартира сдана. Претензии управляющей компании». Спасибо.

Ночью не спал. Сидел в кресле, ноутбук, наушники — подкаст про страховое право, скучный как цемент. Три часа ночи, наушники снял, на кухню пошёл.

Тишина.

Чай сделал — зелёный, без сахара, бывшая жена приучила, привычка осталась, жена нет. Кружку несёт обратно. В коридоре останавливается.

Музыка.

Не стук. Музыка. Тихая, как из-под воды. Вальс. Настоящий — мелодия, инструменты, струнные. Может, пианино — Глеб не различает. Звук везде: стены, потолок, пол. Кружку уронил. Не разбилась, на бок упала, зелень разлилась по плитке. Глеб стоит, слушает.

Минута, примерно. Потом обрезало.

Зашёл в комнату. Без света — фонарика хватит. Круг больше. Или ему показалось. Царапины теперь — два ряда, один в другом. Концентрические круги. В середине — ничего. Чистый паркет, как ни в чём не бывало.

На следующий день купил камеру. Дешёвую, ночной режим, магазинчик на углу. На шкаф поставил, на пол направил. Запись включил. Лёг — ну, лёг в темноте, закрыл глаза, но спать не спал, открыты они были.

В 2:47 начало стучать.

Не шевелился.

Стук в шарканье перешёл. Шаркание в шаги. Шаги отчётливые: каблук, носок, каблук, носок. Женские. Лёгкие. Рядом с кроватью, потом дальше, к окну, обратно. Круг. Ещё.

Потом остановилось. У кровати. У изголовья.

Дыхание перестало. Просто перестало, как перегорает лампочка. Он смотрит в потолок и понимает: кто-то стоит. Не видит — понимает. Как обрыв чувствуешь, когда не смотришь вниз.

Прикосновение.

Запястье. Сухое, холодное, пальцы — тонкие — охватили. И тянут. Вверх.

Сел в кровати. Не сам — подняли, как куклу. Ноги на пол. Паркет ледяной, ещё ледяней, чем раньше. Встал.

Шаг.

Ещё.

Ещё.

Тело его двигается иначе. Нормально — бёдра, спина прямая, шаг ровный. Так Глеб никогда не двигался в жизни. Он будто пассажир в себе самом. Кто-то вёл, он подчинялся. Левая рука поднялась, повисла, как на плече. Правая вперёд, пальцы сжимают пустоту.

Но не совсем пустоту.

Ткань под пальцами. Тонкая, скользкая, холодная. Шёлк, может быть. Холодный, чуть движущийся, словно живой.

Глеб танцевал. Вальс. В темноте. С кем-то, кого не видел.

Раз-два-три. Раз-два-три.

По кругу носят. По тому кругу на паркете — он знает, не может посмотреть вниз, шея не слушается. Голова зафиксирована, чуть влево, как и положено. Смотрит туда, где должно лицо быть. Нету его. Темнота, только темнота, чуть-чуть более тёмная.

Музыка играет. Громко теперь. Изнутри. Не из стен — из него. Из груди, из костей. Вибрирует вверх по позвоночнику, выходит через макушку.

Три круга. Четыре. Пять.

Хочет закричать. Рот не открывается. Хочет остановиться — ноги не подчиняются. Холод мерзкий, тошнотворный, заливает его снизу, медленно, как вода в тонущий корабль. Ноги не чувствуют. Колени немеют.

Шесть. Семь.

На восьмом она оформилась. Темнота перед ним вдруг получила контуры. Плечи. Шея. Поворот головы. Тонкая, вытянутая, с длиннющими руками. Лица нет. Вместо него — гладкое, как яйцо.

Но она улыбалась. Он ощущал это кожей, затылком, там, где между рёбрами живёт его ненависть к танцам.

Она улыбалась и вела.

Утром на полу. В центре круга. Босые ноги в царапинах, как по наждачке ходил. Ногти сломаны. Под ними — лак. Чужой, розовый, перламутровый.

Камера записала восемь часов пустоты. Ни звука. Никакого движения. Ничего.

Вещи собрал за двадцать минут. Ключ в почтовый ящик. На звонки — а теперь звонила каждые полчаса — не отвечал.

Уехал. На другой конец города. Комната в новостройке, двадцать второй этаж. Бетон, пластик, ламинат. Ни царапины. Ни деревяшки одной. Никто здесь не танцевал. Вообще никто не жил до него.

Первую ночь спал нормально. Вторую — тоже.

Третью проснулся в 2:47. Слушает. Тишина. Обычная — холодильник, вентиляция вдали. Ничего больше. Выдохнул, на бок повернулся.

Замер.

Правая рука на одеяле. Пальцы — не его, он так не может — медленно, плавно шевелятся. Ритм отсчитывают.

Раз. Два. Три.

Раз. Два. Три.

Антон терпеть не мог эту передачу. Честно — по первому каналу мог бы включить что угодно, и то было бы лучше. Но Ленка смотрела каждую пятницу, и после развода это остаток зацепился как фантомная боль: ноги нет, чешется

Пятница, полпервого ночи. Повтор, двенадцатый сезон, финал — какой-то спецвыпуск с восьмью экстрасенсами. На кухне: ноутбук, ложка, борщ в тарелке (мать передала банку с неделю назад, вот он и закончился). На экране свечи, портьеры из бархата, ведущий Максим с челюстью, как на скульптуре, и голос — диктор Центрального ТВ, вот прямо оттуда, нечаянно просочился сквозь десятилетия.

Прямой эфир в записи. Типично.

Антон хмыкнул, потянулся к борщу. Тёплый ещё, укроп, сметана, как мать делает — вот это правильно, не то что на этом ящике.

Первые минут двадцать — стандартный набор. Женщина в чёрном (все в чёрном, как форма какая-то) водила руками над фотографией пропавшего, ловила эмоции из воздуха, ловила их, видимо, успешно, потому что многозначительно кивала. Мужик с бородой — бубен трясёт. Другая женщина глаза закатила, делает из себя транс; Антон видел такое на корпоративах, после четвёртой рюмки люди и не на такое способны.

Скучно. Ложка до рта не дошла.

На экране — щёлк, и что-то не то.

Сначала звук переменился. Не стандартный синтезаторный саундтрак, а гул. Низкий, дико низкий, как товарный поезд проехал под студией и вот-вот вынырнет; только он не прекращался, натягивался, давил на барабанные перепонки. Антон протянул руку к регулятору — может, колонки барахлят — но звук шёл не из динамиков. Ну, из них тоже, но откуда-то из глубины, изнутри, как гул, живущий в грудной клетке.

Бородатый экстрасенс — Геннадий или Герман, какая разница, Антон не запоминал — остановился. Бубен повис в воздухе. Стоял и смотрел куда-то за кадр, в точку где-то там, позади сцены, там, где камера не видит. Рот чуть приоткрыт.

Ведущий Максим говорил что-то. Губы двигались — чёткие, красивые движения — но микрофон ловил только гул. Утробный. Как дыхание.

И медленно — не по-киношному, не театрально, прямой эфир всё же, или повтор, или что вообще это было — бородатый повернулся к женщине в чёрном.

Медленно.

И укусил её.

Не для кино. Молча, быстро, деловито — как пёс хватает кусок со стола, когда все смотрят в другую сторону. Женщина визжала, звук прошёл в микрофон чисто, в высоком разрешении; Антон дёрнулся назад со стулом, борщ плеснул на стол, красное по белому.

Камера дёрнулась. Оператор — видимо — пытался отступить, но студия маленькая, отступать некуда. Вспышка в кадре: ещё один, седой в жилетке, прыгнул на ведущего. Максим поднял руки, красивые, ухоженные, руки человека, который тяжелее микрофона никогда в жизни ничего не держал, но седой вцепился в него с такой... с такой жадностью? Голодом? Нет. Исступлением. Не гневом, не яростью — что-то более старое, пещерное, из времён, когда мы жрали друг друга и в этом не видели проблемы.

Декорации упали. Свечи посыпались, портьера вспыхнула оранжевая, и в этом свете Антон увидел собаку.

Откуда там собака — неизвестно. Реквизит, может быть. Или чья-то. Дворняга крупная, рыжеватая, стояла посреди ада и спокойно, со знанием дела, лизала пол. Камера на неё задержалась секунду — случайно, наверное — и это был самый страшный кадр из всех. Потому что собаке было всё равно. Нормально. Она нашла, зачем пришла.

Антон отодвинул тарелку. Красное. Не смог.

Он должен был закрыть ноутбук, уйти спать, всё забыть. Списать на вирусную рекламу какого-нибудь нового хоррора — так сейчас все делают. Но руки не шевелились. То есть шевелились — пальцы давали команды — но закрыть крышку было нельзя. Что-то держало. Не страх, не интерес. Просто... держало.

Гул нарастал. Голос земли или голос самого Антона — разницы уже не было.

На экране двое мужчин делали что-то, от чего в животе перекручивалось не от крови. Это было животно, интимно, первобытно. Среди опрокинутых декораций, среди криков, среди всего этого ада — двое нашли время на то, что требовало тело, и тело требовало. Как собаке требовался голод. Как траве требивается солнце. Вот так.

Антон отвернулся. Смог. Первый раз за двенадцать минут смог повернуть голову.

Но звук остался. Гул не отпускал, прямо в ушах, внутри.

Максим. Антон глянул краем глаза — быстро, как на аварию на встречке, когда понимаешь, что не надо смотреть, но—

У Максима не было.

Хватит.

Антон рванулся к ноутбуку — экран погас сам. Чёрный прямоугольник, отражение: кухня, холодильник, Антон с перекошенным лицом, борщ на столе. Тишина. Абсолютная, каменная, та, от которой звенит в ушах, и хочется что-то включить — кран, радио, — лишь бы не эта мёртвая пустота.

Минуту сидел неподвижно.

Потом встал, подошёл к раковине, включил воду. Руки в воду, холодная, и холод не помогал ничего. На столе борщ, красный, жирный, со сметаной, и его вывернуло. Прямо в тарелку, не успел развернуться, два метра — целая вечность, когда тебя рвёт.

Пять минут упирался ладонями в стол, дышал.

Потом — телефон. Набрал Ленку. Две года не разговаривали, бывшая жена, но сейчас это казалось важнее всего на свете.

Гудки. Четыре. Пять.

— Алё?

Голос сонный, злой. Полвторого ночи, чего тебе надо.

— Лен, — сказал Антон. — Ты смотрела сегодня?

Тишина. Долгая.

— Смотрела, — сказала она.

Тон такой, что Антон понял: она тоже не смогла выключить.

— Что это было?

Пауза. Длинная. Он слышал, как она дышит — часто, неглубоко, как после бега.

— Не знаю. Но у меня... Антон, у меня зубы болят.

— В смысле?

— Зубы. Все вместе. Как будто растут. Помнишь — в детстве молочные выпадают и новые лезут? Вот так. Только... больше.

Антон провёл языком по дёснам.

Почувствовал.

Не боль. Давление. Лёгкое, почти приятное, как перед тем, как хрустнуть пальцами. Что-то двигалось в челюсти, перестраивалось, занимало новые места.

— Лен...

— Мне хочется есть, — перебила она. — Ужасно хочется. Антон, я не могу думать. Я всё съела, всё что было, а мне мало, мне—

Связь оборвалась.

Антон стоял посреди кухни. Телефон в руке, экран светится. Борщ на столе — перемешанный с тем, что вышло. Ноутбук чёрный. За окном ночь; фонарь мигал, как мигал три года подряд (жалобы в управляющую компанию, результат известен).

Зубы ныли.

Не больно. Приятно. Предчувствие.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки, сорок два года, мозоль от мыши на указательном. Ногти... ногти?

(Показалось.)

Антон сел обратно, медленно, хватаясь за спинку стула как старик после операции. Подтянул тарелку. Борщ — красный, густой, куски свинины, сметана, укроп, и—

Взял ложку.

Поднёс ко рту.

Это было вкусно. Вкусно не знает слово. Красное, тёплое, солёное, жирное — правильное, вот какое. Впервые в жизни еда была правильной. Впервые в сорок два года понял, зачем едят.

Гул вернулся. Тихий, еле слышный, на границе слуха — звук, который замечаешь только когда перестаёшь слушать. Шёл не из ноутбука. Не из стен.

Из Антона.

Он ел и улыбался. Зубы — новые, острые, нетерпеливые — царапали ложку, звенели, требовали.

Фонарь за окном мигнул последний раз и погас.

Марина горела. 37.2 — и не собиралась опускаться.

Три месяца — можете себе представить? Врачи разводили плечами. Анализы чистые, рентген пустой, МРТ показал норму, и всё; причина неизвестна. «Субфебрилитет неясного генеза» — написали в карте, красиво же? Но объяснений ноль.

Направили к Горелову.

Инфекционист. Корпус «Б», третий этаж, среда-пятница. Марина поднялась по лестнице (лифт тут не работал — когда вообще работал?) и нашла кабинет. За дверью сидит мужчина, лет сорок, может чуть больше; тёмные волосы с ранней сединой, как будто кто посыпал перцем сверху. Под халатом — не белая рубашка, а тёмно-синяя. Странный выбор, но какое дело Марине.

Она зашла. Села.

— Расскажите.

— Температура 37.2. Три месяца. Никто не может найти причину.

Горелов кивает, встаёт, подходит. Просит руку. Два пальца на пульс — стандартная процедура, ничего необычного.

Но.

Его пальцы были холодными. Не прохладными — холодными, ледяными, как зимнее стекло. И в том месте, где он касался её кожи, жар усилился. Её тело реагировало на его холод, метаболизм ускорялся, температура поднималась выше.

— Сколько? — спросила она.

— Пульс восемьдесят два. Нормально.

— Нет. Температура. Сейчас. У меня.

Он посмотрел на неё — с интересом, но не врачебным. Совсем другой интерес.

— Откуда вы знаете, что она поднялась?

— Чувствую.

Отпустил запястье. Достал бесконтактный термометр, навёл на лоб.

37.5.

— Было три.

— Я знаю.

Вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы — длинные, аккуратные, совершенно спокойные, ледяные.

— Марина Дмитриевна. Странный вопрос.

— Какой?

— Когда вы рядом с другими людьми — температура меняется?

Она задумалась. Мать приезжала на прошлой неделе, сидели на кухне, пили чай — 37.0, обычная, привычная. Подруга заходила — то же самое, ничего не менялось. Никто, никогда ничего не менял.

— Нет, — сказала Марина. — Не меняется.

— А сейчас изменилась.

— Да.

Пауза. Горелов барабанит пальцами по столу — быстро, нервно, как загнанный. Потом останавливается. Встаёт. Подходит к окну. За окном — больничный двор: скамейка, урна, дерево без листьев, февраль.

— Я не совсем инфекционист, — сказал он, не оборачиваясь.

Молчание.

— Это как?

— Буквально. Диплом есть, сертификат есть, ординатура пройдена. Но я беру пациентов, которых все списали. С неясным генезом.

Обернулся.

— Ваша температура — не болезнь.

— Что же?

— Реакция. На отсутствие чего-то. Тело ищет. Горит маяком. Посылает сигнал. Когда я прикоснулся — сигнал усилился.

— Потому что...

— Потому что я отвечаю на такие сигналы. Это моя функция. Патология. Дар. Называйте как хотите.

Марина смотрела на него и не знала, что чувствует. Злость? Нет. Страх? Тоже нет. Что-то третье — как озноб, только горячий, восходящий от живота к горлу.

— Вы просто шарлатан, — сказала она. Без убеждённости. Для порядка.

— Может быть. Но шарлатаны не поднимают температуру прикосновением.

Она достала из сумки свой термометр — носила его все три месяца. Под мышку. Пятнадцать секунд.

37.6.

— Чёрт, — выдохнула.

— Вот именно.

Горелов подошёл ближе. Остановился в шаге. От него пахло чем-то хвойным — можжевельник, что ли — и холодом. Не больничным, а настоящим, зимним, как будто он только что с мороза.

— Курс, — сказал он. — Десять сеансов. Выясним, на что реагирует тело. Попробую ответить. Снять сигнал.

— Снять?

— Да. Но касаться нужно будет регулярно. И каждый раз перед тем, как упасть, температура подскочит. До 38, до 39, может выше. Будет интенсивно.

Молчание.

— Вы хотите вызывать жар прикосновениями, а потом — гасить его?

— Да.

— Это звучит...

— Я знаю, как это звучит.

Они стояли друг напротив друга. Метр — может, чуть меньше. Марина чувствовала: от него исходит холод, от неё — жар. Два полюса. Физика, боже. (Нет. Не просто.)

— Первый сеанс, — сказал он. — Сейчас. Если согласны.

Молчание. Три секунды? Пять? Одна? Кто считал.

— Согласна.

Она протянула руку. Он взял её — ладонь открыта, ледяная. Она положила свою — горящую, 37.6 — на его.

Вспышка.

Не видимая; внутренняя. Как будто кто-то чиркнул спичкой в темноте. Горелов закрыл глаза. Марина — нет, смотрела на его лицо, видела, как по нему проходит судорога. Быстрая. Болезненная.

— Вам больно?

— Нет, — сказал он, открыв глаза. — Мне горячо.

Его пальцы потеплели. Нагрелись. Марина чувствовала: жар перетекает из неё в него, как вода по сообщающимся сосудам. Её температура падала — ощутимо, каждым градусом: лоб остывал, щёки бледнели.

— 36.8, — прошептал он, не отпуская руки. — 36.6.

Норма.

Впервые за три месяца ей не было жарко. Впервые — прохлада. Облегчение. Покой.

Но Горелов горел. Щёки покраснели, глаза заблестели, на виске выступила испарина.

— Вы забрали мой жар, — сказала она.

— Да.

— Куда?

— В себя. Пройдёт часа через два, может час.

— А потом?

— Вернётся.

Марина встала. Подошла к нему — к стене, где он стоял, горячий, с её жаром под кожей.

— Вы поэтому всегда холодный? — спросила она. — Потому что отдаёте своё тепло, а берёте — чужую лихорадку?

Он не ответил. Смотрел на неё — и в его карих глазах плавились золотые точки. Как угольки в костре.

— Приходите в пятницу, — сказал он.

Марина кивнула. Вышла. В коридоре — холодный воздух из окна. Подставила лицо и засмеялась — без причины, от облегчения, от абсурда всего этого.

Термометр в сумке показывал 36.6.

В пятницу она пришла. 37.4.

Горелов ждал. Холодный. Готовый.

Она протянула руку — и он взял.

Ночная смена в гематологической лаборатории. Доктор Ан здесь уже пятнадцать лет — или четырнадцать, она не очень помнит. Пробирки, центрифуга, спирт, запах резины из перчаток под ногтями — это стало её воздухом, её миром, её единственным домом, если честно.

Люди приходят. Сдают кровь. Уходят. Обычно уходят.

Но некоторые нет.

Костя явился в два ночи. Скорая привезла его — стройка, порез глубокий, сухожилие, хирург зашил, теперь кровь на совместимость и группу. Медсестра отправила: конец коридора, направо, постучите.

Он постучал.

Дверь открыла целый мир — маленькая женщина, метр шестьдесят максимум, белый халат, чёрные волосы в хвост, стояла среди рядов пробирок, как среди полок странной библиотеки. Лицо узкое, скулы высокие, но главное — глаза. Узкие, как щель, чёрные как набор в печати, без отражения, без жизни в них, только принятие света, только поглощение. Костя на секунду забыл, зачем пришёл.

Она взяла его за здоровую руку и потянула внутрь — не приглашение, приказ без слов.

— Сядьте. Рукав.

Голос плоский. Деловой.

Он сел, закатал рукав. Она перетянула жгутом плечо, нашла вену с первого раза — как кошка находит мышь, инстинктивно, точно. Игла вошла.

Костя смотрел, как кровь течёт в пробирку — тёмная, вишнёвая, живая, совсем не такая, как он представлял себе в картинках. Доктор Ан держала его руку, пальцы у неё ледяные, почти мёртвые на ощупь, и от этого холода по спине прошла волна.

— Холодновато, — сказал он.

— Нормально. — Она не отвлекалась. — Четвёртая отрицательная.

— Что?

— Ваша группа. Я вижу.

— Вы ещё не проверили.

Она посмотрела на него — впервые. Чёрные глаза, пустые изнутри, как ночное окно, в которое ничего не видно. Тьма, принимающая свет, но не возвращающая его.

— Я не ошибаюсь.

Она не ошиблась. Четвёртая отрицательная, редкая, как породистый кот. Костя взял результат и ушёл, рука болела двумя разными болями: одна — от разреза, вторая — от укола, но боли эти были как на разных языках, несовместимых.

Три дня прошло. Зуд не прошёл. Он уходил и возвращался, поселился в вене, требовал изнутри.

Терапевт днём посмотрела руку, пожала плечами: «Нормально. След от укола. Не выдумывайте».

Костя не выдумывал. Но зуд был реальнее, чем руки.

Он вернулся в два ночи. К двери лаборатории. Постучал.

— Войдите.

Доктор Ан сидела среди пробирок — десятки, может, сотни, в штативах рядами. В каждой кровь: алая, бордовая, чёрная почти. Её подняла голову.

— Вы.

— Я.

— Зачем?

— Рука чешется. Та, из которой вы брали кровь.

Она встала, подошла, взяла его левую руку — повернула ладонь вверх. На сгибе локтя — точка красная, крошечная, но яркая, как звезда под кожей.

— Хм.

— Что хм? Что это?

— Такое бывает. Редко. С четвёртой отрицательной — иногда.

— И лечится?

Она молчала. Гладила его вену — большим пальцем, долгим движением от запястья к локтю и обратно. Зуд под её пальцами стихал, как радио, которому убавили громкость.

— Вот так, — сказала она. — Пока — вот так.

— Пока?

— Вы будете приходить. Каждые три дня. Я буду проверять.

Это была глупость. Безумие. Ходить в два ночи в больницу, чтобы эта женщина гладила ему вену. Клиника. (Буквально — клиника.) Но зуд возвращался ровно через три дня, как по расписанию, и её пальцы были единственным лекарством.

На четвёртый визит он спросил:

— Что вы со мной сделали?

Доктор Ан не отпустила его руку.

— Ничего.

— Врёте.

Она посмотрела — её чёрные глаза смотрели спокойно, без извинений, без волнения. Как хирург смотрит на операционное поле. На материал.

— Когда я беру кровь, я не просто беру. Я узнаю. Человека — весь. Его кровь мне рассказывает всё. Группа, резус — это поверхность. Глубже — характер, страхи, желания. И иногда — она замолчала, потёрла кончик носа, — иногда я оставляю в человеке что-то своё. Взамен.

— Что?

— Не знаю. Жажду. Потребность вернуться.

Костя смотрел на свою руку в её руках. Вена пульсировала, видно было, как кровь толкается в стенки, как хочет выбраться. К ней.

— Это можно вылечить? — спросил он.

— Зачем? — Она слегка наклонила голову. Прядь выбилась из хвоста, упала на щёку. Чёрная на белом. — Вам плохо?

— Мне... нужно. Не боль, не болезнь. Просто нужно.

— Да, — кивнула она. — Это другое.

Она отпустила его руку, отошла к столу, взяла пробирку — пустую, чистую — и протянула ему.

— В следующий раз я беру ещё раз.

— Зачем?

— Потому что вашу кровь я хочу хранить. Не для анализа. Для себя.

Она сказала это так, как говорят «передайте соль» — буднично, без нажима, без театра. И от этой будничности у Кости перехватило дыхание.

— Вы чудовище, — сказал он. Без злости. Со страхом, может быть. С восхищением — точно.

— Возможно, — согласилась доктор Ан. — Но вы придёте.

Он пришёл. Через три дня. И через три. И через три.

Точка на локте горела — маленькая красная звезда в созвездии вен. Маяк. Метка. Её — в нём.

И каждый раз, когда игла входила в вену, Костя ощущал: что-то уходит. Что-то приходит. Обмен — древний, как кровь, тёмный, как лаборатория в два часа ночи.

Безумие.

Он знал.

На блошином рынке у Измайловского кремля Марина купила фарфоровую куклу. Старик, продававший её, сидел в конце ряда, за раскладным столиком, на котором больше ничего не было — только кукла, лежавшая на тряпице, как в гробу.

— Дочке? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да. Она любит старинные вещи.
— Старинные, — повторил он. Протянул куклу обеими руками. — Берите.

Он не назвал цену. Марина положила тысячу на столик. Старик не посмотрел на купюру.

Кукла была хороша — фарфоровое лицо, настоящие волосы, платье из тёмно-синего бархата, потёртого на сгибах. Левый глаз — стеклянный, карий — блестел как живой. Правый был треснут, и трещина шла через зрачок, разделяя его надвое. От этого казалось, что кукла смотрит в две стороны одновременно.

Дочка Алиса, семь лет, пришла в восторг. Назвала куклу Лизой. Посадила на полку в детской, лицом к окну, между плюшевым медведем и стопкой книг. Перед сном поцеловала Лизу в лоб.

— Спокойной ночи, Лиза. Не скучай.

Марина выключила свет и прикрыла дверь.

Утром она зашла в детскую разбудить Алису и остановилась на пороге.

Кукла смотрела на кровать.

Марина точно помнила: вчера голова была повёрнута к окну. Теперь фарфоровое лицо было обращено к спящей девочке. Треснутый глаз ловил утренний свет и казался мокрым.

— Алиса, ты трогала Лизу ночью?
— Нет, мам. Я спала.

Марина повернула кукле голову обратно к окну. Фарфоровая шея повернулась с лёгким хрустом, как будто сопротивлялась.

Вечером она специально проверила. Кукла — к окну. Алиса — в кровати. Дверь — прикрыта. Марина легла спать.

В три часа ночи она проснулась от звука. Тихого, ритмичного: тик... тик... тик... Как будто кто-то стучал фарфоровым пальцем по деревянной полке. Она лежала, слушая. Звук прекратился. Она уснула.

Утро. Детская. Кукла смотрит на кровать. Но не только: кукла переместилась. Она больше не сидела между медведем и книгами. Она стояла на краю полки, ближе к кровати. Её фарфоровые руки, которые вчера лежали на коленях, теперь были вытянуты вперёд.

Алиса рисовала за столом, не замечая.

— Алиса, — Марина старалась говорить спокойно. — Ты ставила Лизу так?
— Нет. Она сама ходит по ночам. Она мне рассказывала.

Марина похолодела.

— Что значит «рассказывала»?
— Она шепчет, когда ты уходишь. Только тихо-тихо, надо прижать ухо.
— Что она шепчет?

Алиса подняла глаза от рисунка. Посмотрела на мать. Улыбнулась.

— Она считает.
— Что считает?
— Шаги. От полки до кровати.

Марина забрала куклу. Отнесла в кладовку. Закрыла дверь. Проверила, что Алиса легла, выключила свет, легла сама.

В два часа ночи она услышала. Не стук — шаги. Мелкие, дробные, фарфоровые. По коридору. Тик-тик-тик-тик. Как каблучки кукольных туфель по паркету.

Марина не дышала. Шаги приближались к двери спальни. Остановились. Тишина.

А потом — скрежет. Кто-то скрёб по двери снизу. На уровне двадцати сантиметров от пола.

Марина включила свет. Встала. Подошла к двери. Открыла.

Коридор был пуст.

На паркете — царапины. Тонкие, параллельные. Они вели от кладовки к спальне ровной линией. Дверь кладовки была открыта.

Марина побежала в детскую. Алиса спала. На подушке, рядом с её головой, сидела кукла. Платье в пятнах грязи. Фарфоровое лицо повёрнуто к девочке. Треснутый глаз блестел в темноте.

И руки. Фарфоровые пальцы лежали на Алисиных волосах. Не рядом — в волосах, вплетённые, как будто кукла гладила спящего ребёнка.

Марина бросилась к кровати. Схватила куклу. Фарфоровые пальцы не разжимались — они держали пряди волос, крепко, как живые. Марина рванула. Волосы оторвались. Алиса проснулась и закричала.

Марина прижала дочь к себе. Кукла лежала на полу, лицом вверх. Треснутый глаз смотрел в потолок.

А потом — Марина потом не могла объяснить, показалось ли ей — губы куклы дрогнули. Фарфоровые. Нарисованные. Они шевельнулись. И Марина услышала — на грани слышимости, тише мышиного писка:

— Семь.

Семь шагов. От полки до кровати.

Она посчитала потом. Ровно семь.

Марина разбила куклу молотком на заднем дворе. Осколки залила бензином. Сожгла. Пепел закопала.

Неделю было тихо.

А потом Алиса сказала:

— Мам, Лиза обиделась. Она теперь считает от шкафа. Там девять шагов.
— Откуда ты знаешь?
— Она стоит в шкафу. Я слышу, как она считает.

Марина открыла шкаф. Пусто. Одежда, коробки, обувь.

Но на внутренней стороне дверцы — царапины. Свежие. Параллельные. На высоте двадцати сантиметров от пола.

Девять тонких линий.

Соседская квартира пустовала три года. Риелторы приходили и уходили, покупатели отказывались после первого просмотра. А потом оттуда стала доноситься колыбельная — каждую ночь, ровно в час. Нежный женский голос пел про месяц и звёзды, про сон и покой.

Сначала я решила, что это новые соседи. Позвонила в управляющую компанию — квартира по-прежнему числилась пустой. Может, бездомные забрались? Консьержка клялась, что никто не входил и не выходил.

На третью ночь я прижала ухо к стене. Голос был совсем рядом — словно женщина стояла по ту сторону, касаясь губами обоев. Колыбельная была старой, из тех, что пели наши прабабушки. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»

— Кто там? — спросила я громко.

Голос замолчал. А потом продолжил — тише, нежнее, будто не хотел пугать.

Я рассказала об этом подруге. Та посмеялась и предложила вместе послушать. В ту ночь мы сидели у стены, затаив дыхание. Час пробил. Тишина.

— Видишь? Тебе показалось, — сказала Лена.

Но когда она ушла, колыбельная вернулась. Только теперь голос звучал обиженно, с упрёком. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок...»

Я начала плохо спать. Просыпалась в час ночи, даже когда ставила беруши. Тело само чувствовало, когда начиналось пение. Под эту колыбельную невозможно было бодрствовать — глаза слипались, мысли путались, и я проваливалась в тяжёлый, душный сон без сновидений.

Просыпалась всегда уставшей. На шее появились странные красные полосы — я списала их на аллергию. На запястьях — тоже. Врач пожал плечами и выписал мазь.

Через две недели я решилась войти в ту квартиру. Договорилась с управляющей компанией, сказала, что хочу купить. Молодой менеджер открыл дверь и остался в коридоре — внутрь заходить отказался.

— Посмотрите сами, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подожду здесь.

Квартира была пустой. Голые стены, пыльный паркет, окна без штор. Я прошла в комнату, которая граничила с моей спальней. Ничего особенного — только в углу стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся белой краской.

В ней лежала кукла. Фарфоровая, с закрытыми глазами и потрескавшимся личиком. Одета в истлевшее кружевное платьице.

— Откуда это? — крикнула я менеджеру.

— Что именно? — Он заглянул в комнату и побледнел. — Тут ничего не было. Клянусь, в прошлый раз тут было пусто.

Я хотела взять куклу, но не смогла — пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Воздух вокруг кроватки был ледяным.

Той ночью колыбельная звучала иначе. Голос был требовательным, злым. Он больше не пел — он звал. «Иди сюда. Иди ко мне. Мама ждёт».

Я лежала, вцепившись в одеяло, и чувствовала, как что-то давит на грудь. Что-то маленькое, но тяжёлое. Что-то, что гладило меня по волосам ледяными пальцами.

— Ты не моя мама, — прошептала я.

Давление исчезло. Наступила тишина — оглушительная, звенящая.

А потом голос произнёс прямо в моё ухо:

— Теперь моя.

Утром я обнаружила куклу на своей подушке. Её глаза были открыты — голубые, стеклянные, бездонные. На фарфоровых губах застыла улыбка.

Я пыталась выбросить её — она возвращалась. Сжечь — огонь гас. Отнести в церковь — ноги сами несли меня обратно.

Теперь каждую ночь я пою колыбельную. Сажусь у кроватки, которая появилась в моей спальне, и пою. Голос сам вырывается из горла — нежный, ласковый, совсем не мой.

А кукла слушает. Её глаза следят за мной, даже когда она лежит неподвижно. Иногда мне кажется, что её улыбка становится шире.

Вчера я заметила, что мои руки стали бледнее. Кожа — суше, будто пергамент. В зеркале моё лицо кажется восковым.

А сегодня я нашла трещину на своей щеке.

Маленькую.

Фарфоровую.

Петь осталось недолго. Скоро я сама лягу в эту кроватку. И тогда кукла пойдёт искать новую маму.

Может быть, она уже поёт за вашей стеной?

Старенький ламповый приёмник достался мне от прадеда. Красивая вещь — деревянный корпус, жёлтая шкала с городами, которых давно нет на карте: Сталинград, Ленинград, Куйбышев. Я поставил его на полку как украшение, не рассчитывая, что он вообще работает.

Он заработал сам. В первую же ночь.

Три часа ночи, я просыпаюсь от шипения. Приёмник горит тёплым оранжевым светом, и сквозь треск помех пробивается голос. Женский, бархатный, успокаивающий — как голос матери, читающей сказку на ночь.

«...и тогда Михаил понял, что дверь заперта снаружи. Он кричал, но никто не слышал. Огонь добрался до второго этажа за считанные минуты...»

Я выключил приёмник и снова лёг спать, решив, что это какая-то радиопостановка.

Утром я проверил — частота 103.7 FM. В интернете нет никаких сведений о радиостанции на этой волне. Ни одного упоминания.

На следующую ночь я не спал. Ждал. Ровно в три часа приёмник ожил сам — я видел, как ручка громкости повернулась без моего участия.

«...Елена не заметила чёрный лёд на повороте. На скорости сто двадцать километров в час у неё не было шанса. Её тело нашли только утром, когда снег перестал идти...»

Голос рассказывал истории смертей. Одну за другой, ночь за ночью. Имена, детали, подробности. Всегда разные люди, разные обстоятельства. Я начал записывать.

Валерий. Инфаркт. Третье февраля.

Светлана. Отравление газом. Одиннадцатое февраля.

Игорь. Падение с крыши. Двадцать пятое февраля.

Я нашёл некрологи. Все трое действительно умерли. В те самые дни. Теми самыми способами.

Радио рассказывало о смертях до того, как они происходили.

Я хотел избавиться от приёмника. Вынести на помойку, разбить, сжечь. Но каждый раз, когда я пытался, что-то меня останавливало. Рука немела, ноги подкашивались, в голове звенело.

А истории продолжались.

Месяц. Два. Три.

Истории становились ближе. Теперь это были не просто имена — это были люди из моего города. Потом — из моего района. Потом — с моей улицы.

В ту ночь голос сказал:

«А теперь — особая история. Для моего самого преданного слушателя».

И назвал моё имя.

Моё полное имя. Которое я никому не говорил.

«...он сидел в своей квартире, слушая старый приёмник. Он думал, что это просто радио. Он не знал, что каждая услышанная история забирала частичку его души. Что каждое записанное имя привязывало его крепче. Что когда он услышит свою историю — будет слишком поздно...»

Я попытался выключить приёмник. Ручка не поддавалась.

«...он не мог уйти. Не мог выключить. Потому что он уже принадлежал радио. Как все, кто слушал до него. Как его прадед, который слушал, пока не иссяк. Как его дед. Как его отец, который так удачно разбился на машине...»

Мой отец погиб в автокатастрофе, когда мне было двенадцать.

«...радио голодное. Радио питается вниманием, страхом, душами тех, кто слушает. И он кормил его три месяца. Теперь...»

Я схватил приёмник и швырнул его об стену. Он разлетелся на куски — лампы, провода, деревянные щепки.

Тишина.

Я упал на колени, тяжело дыша. Закончилось. Наконец-то закончилось.

А потом я услышал её голос. Прямо в своей голове.

«...он думал, что можно сбежать. Он думал, что сломанный приёмник — это конец. Глупый. Радио — это не провода и не лампы. Радио — это связь. А связь уже установлена. Навсегда...»

С тех пор прошла неделя. Голос не умолкает. Днём и ночью. Истории льются в мой мозг нескончаемым потоком.

Но самое страшное — это не голос.

Самое страшное — это то, что она так и не закончила мою историю.

Она сказала, что расскажет концовку, когда придёт время.

И каждую ночь я слышу, как она считает. Дни. Часы. Минуты.

До моего финала осталось совсем немного.

И я не знаю, как он будет выглядеть.

Но она — знает.

Он знал обо мне всё — каждый шрам на душе, каждую ложь, каждый страх. Дмитрий появился в моей жизни как тень, нанятая отцом после серии угроз. Но с первого взгляда я поняла: этот человек опаснее любого врага. Потому что он видел меня насквозь — и всё равно не отводил глаз.

— Вы будете следовать за мной везде? — спросила я в первый вечер, стоя у панорамного окна пентхауса.

— Везде, — его голос был низким, бархатным. — Кроме тех мест, где вы сами захотите меня видеть.

Я усмехнулась. Самоуверенный.

Но дни шли, и я начала понимать, что недооценила его. Дмитрий не просто охранял меня — он предугадывал каждый мой шаг. Знал, что я сбегу через чёрный ход на благотворительном вечере за пять минут до того, как я сама это решила. Появлялся с кофе именно тогда, когда мигрень становилась невыносимой. Отводил взгляд ровно в те моменты, когда мне хотелось плакать.

— Откуда вы знаете? — не выдержала я однажды. — Откуда вы всё знаете?

Он помолчал. В полумраке машины его профиль казался высеченным из камня.

— Я изучал вас, Алиса. Три месяца до назначения. Каждый файл, каждую фотографию, каждое интервью. Я знаю, что вы ненавидите лилии, хотя на публике притворяетесь, что любите. Знаю, что шрам на вашем запястье — не от несчастного случая. И знаю, что человек, который угрожает вам сейчас, когда-то был вам близок.

Сердце остановилось.

— Вы не имели права...

— Я имею право на всё, что касается вашей безопасности.

Его слова звучали холодно, но в глазах — в этих непроницаемых серых глазах — я впервые увидела что-то, похожее на боль.

***

Недели превращались в месяцы. Угрозы не прекращались — записки, звонки, тень в толпе. Но странным образом я перестала бояться. Не потому что опасность исчезла. Потому что рядом был он.

Мы не говорили о личном. Не пересекали черту. Но воздух между нами становился всё плотнее — как перед грозой. Случайное касание руки. Взгляд, который длился на секунду дольше положенного. Его дыхание на моей шее, когда он закрывал меня собой от папарацци.

Однажды ночью я не могла уснуть. Вышла на балкон — и нашла его там. Он стоял, глядя на город, и курил.

— Вы не спите? — глупый вопрос, но других слов не было.

— Я никогда не сплю, когда вы не спите.

Что-то сломалось внутри меня. Или наоборот — собралось воедино.

— Дмитрий... — я подошла ближе. Слишком близко. — Почему вы делаете это? Вы же могли работать на кого угодно. Охранять кого угодно. Почему я?

Он потушил сигарету. Повернулся. В лунном свете его лицо было одновременно жёстким и уязвимым.

— Потому что три месяца изучения превратились в одержимость. Потому что я знаю каждый ваш секрет — и всё равно считаю вас самым чистым человеком из всех, кого встречал. Потому что я должен защищать вас... — он запнулся, — от себя в том числе.

— А если я не хочу, чтобы вы меня от себя защищали?

Тишина. Город внизу мерцал миллионами огней, но я видела только его глаза.

— Алиса... — его голос стал хриплым. — Я знаю о вас то, чего не знает никто. Ваши страхи. Ваши сны. Ваши слабости. Такой человек либо разрушит вас, либо...

— Либо?

Он не ответил. Вместо этого поднял руку и коснулся моей щеки — впервые за всё время. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. Я закрыла глаза.

— Вы играете с огнём, — прошептал он.

— Тогда пусть горит.

***

Он целовал меня так, будто имел на это право. Будто ждал этого всю жизнь. Будто знал заранее, как я запрокину голову, как вцеплюсь в его плечи, как забуду, что дышать необходимо.

Когда мы оторвались друг от друга, оба задыхались.

— Это меняет всё, — сказал он.

— Я знаю.

— Я не смогу защищать вас объективно, если буду...

— Одержим мной? — я улыбнулась. — Вы уже одержимы.

Он не стал спорить.

Мы вернулись внутрь, но не разошлись по комнатам. Сидели на диване, переплетя пальцы, и молчали. Его большой палец рисовал круги на моём запястье — там, где шрам.

— Вы знаете, кто прислал угрозы, — сказала я вдруг. Не вопрос. Утверждение.

Он замер.

— Да.

— Давно?

— С самого начала.

— Почему не сказали?

Он повернулся ко мне. В его взгляде была странная смесь нежности и чего-то тёмного, опасного.

— Потому что когда я его найду — а я его найду — я сделаю то, о чём вам лучше не знать. И я хочу... я хотел, чтобы вы смотрели на меня вот так, как сейчас, ещё хотя бы немного. Прежде чем узнаете, на что я способен.

Мурашки пробежали по коже. Не от страха. От понимания, что человек рядом со мной — не просто телохранитель. Он — оружие. И это оружие выбрало меня.

— Я знаю, кто вы, Дмитрий, — прошептала я. — Я тоже изучала вас. Ваши файлы найти сложнее, но не невозможно.

Он вздрогнул.

— И... вы всё ещё здесь?

— Я здесь, потому что вы знаете все мои секреты — и не отвернулись. Может, пора мне ответить тем же?

Он притянул меня ближе. Его губы коснулись моего виска.

— Мы оба сгорим, — прошептал он.

— Тогда сгорим вместе.

За окном занимался рассвет, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в городе человек из моего прошлого планировал очередной ход. Но впервые за долгие месяцы мне не было страшно.

Потому что мой телохранитель знал все мои секреты.

И я начинала узнавать его.

А это, как оказалось, было куда опаснее любых угроз.