Лента контента

Дмитрий купил старинные часы на блошином рынке — напольные, с резным корпусом из почерневшего дуба. Продавец, сухонький старик с трясущимися руками, отдал их почти даром. Так дёшево, что Дмитрий сначала заподозрил подвох — сломанный механизм, трухлявое дерево, червоточины. Но часы были в превосходном состоянии: латунный маятник поблёскивал, стрелки двигались плавно, а бой звучал чисто и глубоко.

«Только не открывайте дверцу маятника», — сказал старик напоследок, когда грузчики уже несли часы к машине.

Дмитрий рассмеялся. Он был человеком рациональным, преподавал физику в университете и не верил в суеверия. Дверца маятника была заперта на крошечный латунный замочек, ключа от которого старик якобы не имел. Впрочем, Дмитрию и не нужно было туда лезть — часы работали исправно.

Он поставил их в углу гостиной, между книжным шкафом и окном. Часы вписались идеально, словно всегда там стояли. Словно ждали.

Первую ночь они молчали.

На вторую ночь, ровно в час, изнутри раздался стук.

Дмитрий проснулся мгновенно. Сердце колотилось. Он лежал в темноте спальни и прислушивался. Стук повторился — глухой, ритмичный, будто кто-то костяшками пальцев бил по дереву изнутри часового корпуса. Три удара. Пауза. Три удара.

«Маятник», — сказал себе Дмитрий. — «Что-то с механизмом».

Он встал, накинул халат и пошёл в гостиную. Лунный свет падал через окно, и часы стояли в нём — высокие, тёмные, молчаливые. Маятник мерно качался за стеклянной дверцей. Никакого стука.

Дмитрий простоял перед часами минут пять. Потом пожал плечами и вернулся в постель.

На третью ночь стук стал громче.

Теперь в нём была настойчивость. Удары следовали один за другим, без пауз, и в них слышалось что-то... нетерпеливое. Дмитрий снова пошёл в гостиную, но стоило ему переступить порог, стук прекратился. Часы стояли невинно. Маятник качался.

Но кое-что изменилось.

Дмитрий не сразу понял, что именно. Он смотрел на часы, пытаясь уловить несоответствие, пока не осознал: дверца маятника больше не была заперта. Латунный замочек висел открытым.

Он точно помнил, что не трогал его. У него даже ключа не было.

«Защёлка ослабла», — сказал себе Дмитрий. Голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

Он не открыл дверцу. Вместо этого вернулся в спальню, закрыл дверь и — впервые за много лет — запер её на щеколду.

Сон не шёл. Дмитрий лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Только где-то далеко, за стеной, ритмично капала вода из крана.

Или не вода.

Кап. Кап. Кап.

Звук приближался.

Дмитрий сел в постели. Это было невозможно — капли не могут приближаться. Но звук становился громче, отчётливее, словно что-то влажное и тяжёлое медленно двигалось по коридору к его спальне.

Кап. Кап. Кап.

А потом звук прекратился. Прямо за дверью.

Дмитрий не дышал. Сердце стучало так громко, что заглушало все остальные звуки. Он смотрел на дверь — на тонкую полоску света из коридора под ней — и ждал.

Тень закрыла свет.

Что-то стояло за дверью. Что-то высокое — тень тянулась через всю щель. Что-то неподвижное.

Сколько прошло времени — минута? час? — Дмитрий не знал. Он не мог отвести взгляд от двери. Руки сжимали одеяло так, что побелели костяшки.

А потом раздался стук.

Три удара. Медленных, уверенных, терпеливых.

И голос — если это можно было назвать голосом. Сухой шелест, похожий на скрежет веток по стеклу:

«Ты. Открыл. Замок».

Дмитрий хотел закричать, что не открывал, что замок сам — но горло перехватило. Слова застряли где-то глубоко внутри.

Тень за дверью шевельнулась.

«Теперь твоя очередь открыть дверь».

Дверная ручка дёрнулась. Один раз. Другой. Щеколда держала.

«Я подожду», — прошелестел голос. — «У меня много времени. Я ждал внутри часов сто двадцать лет. Я могу подождать ещё одну ночь. Или две. Или десять. Рано или поздно ты выйдешь. Или впустишь меня. Люди всегда впускают. Любопытство — такая человеческая слабость».

Тень отступила. Свет вернулся под дверь.

Кап. Кап. Кап.

Звук удалялся по коридору. К гостиной. К часам.

Дмитрий просидел без движения до рассвета. Когда первые лучи солнца упали на пол спальни, он наконец решился. Открыл дверь. Выглянул в коридор.

Пусто.

На паркете тянулась цепочка влажных следов — от его двери к гостиной. Следы были босыми, но слишком узкими, слишком длинными для человеческих ног.

Дмитрий пошёл по следам, хотя всё его существо кричало бежать, бежать прочь из этого дома. Следы вели к часам и исчезали прямо у дверцы маятника.

Дверца была открыта.

Внутри — там, где должен был качаться маятник — было пусто. Чёрная бархатная пустота, слишком глубокая для корпуса часов. Дмитрий наклонился ближе, пытаясь рассмотреть, и почувствовал движение воздуха изнутри — холодный поток, пахнущий сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилостным.

И тогда он увидел.

В глубине темноты что-то блеснуло. Два тусклых огонька, похожих на глаза. Они смотрели на него снизу вверх — и медленно приближались.

Дмитрий отпрянул. Захлопнул дверцу. Навалился на неё всем телом.

Изнутри раздался смех — тихий, сухой, похожий на шелест осенних листьев.

«Слишком поздно», — прошелестел голос. — «Ты заглянул. Теперь я знаю твоё лицо. А ты — моё».

Дмитрий сжёг часы в тот же день. Вытащил во двор, облил бензином, поднёс спичку. Дерево занялось мгновенно — слишком быстро, слишком охотно, словно само хотело сгореть. Из пламени на секунду выметнулось что-то — тёмный силуэт, длинные руки, провалы вместо глаз — и растворилось в дыму.

Вечером Дмитрий собрал вещи и уехал к сестре в другой город. Квартиру выставил на продажу.

Он думал, что всё закончилось.

Но вчера, в час ночи, лёжа в гостевой спальне сестры, он снова услышал стук. Три удара. Пауза. Три удара.

Он открыл глаза.

В углу комнаты, там, где секунду назад ничего не было, стояли старые напольные часы. С резным корпусом из почерневшего дуба. С открытой дверцей маятника.

И изнутри на него смотрели два тусклых огонька.

«Я же говорил», — прошелестел знакомый голос. — «Ты заглянул. Теперь ты — мой».

Дверца маятника медленно открывалась шире.

Старый ламповый приёмник достался Глебу от деда. Тяжёлый, в деревянном корпусе, с круглой шкалой настройки и тёплым янтарным светом индикатора. Дед никогда не включал его при внуке. «Не трогай, — говорил он сухо. — Там ловится то, что не следует слышать».

Глеб считал это стариковскими причудами. После похорон он забрал приёмник к себе, поставил на тумбочку у кровати. Три месяца аппарат молчал — Глеб так и не удосужился его включить.

В ту ночь он проснулся от тишины. Странное ощущение — просыпаться от отсутствия звука. Но тишина была неправильной, густой, будто кто-то нажал на паузу посреди мира. Часы на телефоне показывали 01:01.

Приёмник светился.

Глеб точно помнил, что не включал его. Да он и в розетку не был воткнут — Глеб проверял, когда ставил. Но янтарный глазок индикатора горел ровным светом, и из динамика доносилось тихое шипение — белый шум, как прибой далёкого моря.

Он потянулся выключить, но пальцы замерли над тумблером. В шуме проступали слова.

— ...слышишь меня... — голос был странным, не мужским и не женским, будто несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга. — ...наконец слышишь...

Глеб отдёрнул руку. Сердце колотилось.

— Кто это?

Шипение усилилось, потом стихло, и голос стал чётче:

— Мы ждали. Ждали, когда ты останешься один.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда мы придём.

Глеб схватил приёмник, собираясь швырнуть его об стену. Но руки обожгло холодом — не обычным холодом металла, а чем-то более глубоким, проникающим внутрь, к самым костям. Он вскрикнул и отпустил.

Приёмник остался на тумбочке. Даже не качнулся.

— Твой дед пытался уничтожить нас, — голоса звучали теперь со всех сторон. — Топил. Сжигал. Закапывал. Мы всегда возвращались. Мы — не в приёмнике. Мы — на частоте. А частоту нельзя уничтожить.

Глеб рванул дверь. Выбежал в коридор, потом в прихожую, схватил ключи, вылетел из квартиры.

На лестничной клетке было темно — лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Глеб ринулся вниз по ступеням, считая этажи. Пять, четыре, три...

На втором этаже он услышал шипение.

Тихое. Равномерное. Белый шум.

Оно доносилось из-за соседской двери. И из-за следующей. И из-за каждой двери, мимо которой он пробегал.

Все приёмники в доме включились.

Глеб вырвался на улицу. Из открытого окна на первом этаже донеслось шипение. Потом из другого окна. И ещё из одного.

В кармане завибрировал телефон. Экран покрылся помехами, как старый телевизор без сигнала.

И сквозь помехи проступили слова:

«Мы уже в городе. Ты первый, кто услышит. Но не последний. Слушай внимательно, Глеб. Запоминай. Через семнадцать ночей — мы придём».

Шипение стихло так же внезапно, как началось.

Глеб стоял посреди пустой улицы, сжимая телефон, экран которого снова показывал обычный рабочий стол. Часы — 01:07.

Шесть минут. Всё произошло за шесть минут.

Он медленно повернулся к своему дому. Окно его спальни на пятом этаже светилось янтарным светом — тёплым, почти уютным.

И в каждом окне дома — он увидел это только сейчас — в каждом окне мерцал такой же свет.

Ночь только начиналась.

А до семнадцатой ночи оставалось совсем недолго.

***

Глеб не вернулся в квартиру до рассвета. Сидел на лавочке в сквере напротив, смотрел на свои окна. Янтарный свет погас ровно в 01:47 — он засёк время.

Днём всё казалось почти нормальным. Приёмник стоял на тумбочке, выключенный, мёртвый. Глеб отнёс его в подвал, завалил старыми вещами. Потом вернулся и залил бетоном.

Вечером он выпил снотворное. Много снотворного. Решил — просплю этот проклятый час, ничего не услышу.

Он проснулся ровно в 01:01.

Шипение шло отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Приёмник был не нужен. Голоса нашли другой путь.

— Ты сегодня услышишь имя первого, — сказали они. — Запоминай.

И назвали имя. Обычное имя. Женское.

На следующую ночь — другое имя. И ещё. И ещё.

Глеб вёл список. Он не знал зачем — просто не мог остановиться. К двенадцатой ночи имён было семьдесят три.

На тринадцатую ночь он набрал первое имя из списка в поисковике.

Некролог. Вчерашний.

«...скончалась после непродолжительной болезни...»

Он проверил остальные. Двадцать семь некрологов. Двадцать семь имён из его списка. Остальные — пока ничего.

Пока.

На шестнадцатую ночь голоса сказали:

— Завтра — твоё имя. Ты готов?

Глеб не ответил. Он давно перестал отвечать.

— Мы шутим, — голоса рассмеялись. — Твоё имя уже прозвучало. Давным-давно. Ещё до твоего рождения. Твой дед слышал.

Пауза. Шипение.

— Сорок три года назад.

Семнадцатая ночь начнётся через три часа.

Глеб сидит в комнате, где нет ни одного приёмника, ни одного электронного устройства. Он отключил электричество во всей квартире. Залил уши воском. Завязал глаза.

Но он всё равно знает: ровно в 01:01 он услышит.

Потому что частоту нельзя уничтожить.

А они — на частоте.

Игорь заметил это на третий день после возвращения из командировки. Стулья на кухне стояли иначе — не так, как он их оставлял. Два были придвинуты к столу вплотную, а третий развёрнут к окну, словно кто-то сидел и смотрел на улицу.

Сначала он списал всё на усталость. Три недели в Норильске, бесконечные совещания, перелёт с двумя пересадками — немудрено что-то забыть, перепутать. Игорь передвинул стулья обратно и забыл об этом.

На следующее утро стул снова стоял у окна.

Игорь замер с кружкой кофе в руке. Он точно помнил — вчера вечером поставил все три стула одинаково, спинками к стене. Это была его привычка, почти ритуал — симметрия успокаивала. А теперь один стул опять развёрнут, и на его сиденье... Игорь подошёл ближе. На пыльной поверхности виднелся отпечаток. Маленький. Будто ребёнок сидел, поджав под себя ноги.

Он жил в этой квартире семь лет. Один. Детей у него не было никогда.

Игорь протёр стул тряпкой, стараясь не думать о том, что увидел. Мало ли — может, пыль так легла, может, он сам вчера садился и не помнит. Такое бывает, когда не высыпаешься неделями.

Вечером он специально сфотографировал кухню перед сном. Три стула в ряд, спинками к стене, между ними ровные промежутки. Камера телефона зафиксировала время — 23:47.

Проснулся он в 3:14 от звука. Тихого, почти неразличимого — будто что-то скребётся. Или двигается. Игорь лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту. Звук прекратился. Он убедил себя, что это соседи или трубы, и провалился обратно в тяжёлую дрёму.

Утром на кухне стояли два стула. Третий исчез.

Игорь обыскал всю квартиру. Маленькая однушка — прятаться особо негде. Стул нашёлся в ванной, задвинутый в угол между стиральной машиной и стеной. Чтобы протиснуть его туда, пришлось бы отодвинуть машинку. Игорь точно этого не делал — он вообще редко заходил в ту часть ванной.

На сиденье стула лежал смятый листок бумаги. Игорь развернул его дрожащими пальцами. Детский рисунок — дом с треугольной крышей, дерево, фигурка человека. И рядом с человеком — что-то маленькое, нарисованное чёрным карандашом так густо, что бумага протёрлась насквозь.

Он никогда не рисовал в детстве. Не хранил старых вещей. Этому листку просто неоткуда было взяться.

Игорь позвонил в управляющую компанию — узнать, не заходил ли кто в квартиру, пока его не было. Заходили, сказали ему. Проверяли счётчики, плановый обход. Но это было десять дней назад, ещё до его возвращения. С тех пор — никого.

Он поставил камеру. Старый ноутбук с веб-камерой направил на кухню, настроил запись с датчиком движения. Лёг спать с телефоном под подушкой, готовый вскочить при первом уведомлении.

Уведомление пришло в 2:58. Игорь открыл приложение трясущимися руками.

На записи была кухня, залитая мертвенным светом уличного фонаря. Стулья стояли на месте. А потом — движение в углу кадра. Что-то маленькое, на границе видимости. Камера не могла сфокусироваться, изображение плыло, но Игорь различил контур. Невысокая фигурка — ребёнок? — медленно пересекала кухню. Не шла — скользила, словно ноги не касались пола.

Фигурка остановилась у стула. Постояла секунду. А потом повернулась к камере.

Лица не было видно — только тёмное пятно там, где должны быть черты. Но Игорь каким-то образом понял — оно его видит. Прямо сейчас, через запись, через экран телефона — оно смотрит на него.

Запись оборвалась помехами.

Игорь не спал до утра. Сидел в прихожей, прижавшись спиной к входной двери, сжимая в руке кухонный нож. Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги — лёгкие, детские, — но когда прислушивался, наступала тишина.

Днём он позвонил предыдущему владельцу квартиры. Нашёл номер в старых документах, дозвонился с третьей попытки. Пожилая женщина выслушала его вопросы молча, а потом сказала:

— Вы же знали, когда покупали. Вам должны были сказать.

— Что сказать? — голос Игоря сорвался.

— Про девочку. Она там умерла, в этой квартире. Давно, ещё в девяностых. Несчастный случай.

Связь прервалась. Игорь перезвонил шесть раз — женщина не брала трубку.

В тот вечер он решил уехать к друзьям. Собрал сумку, оделся, взял ключи. Открыл входную дверь.

На пороге стоял стул. Тот самый, третий, из кухонного набора. Он был развёрнут к Игорю, и на сиденье что-то лежало.

Ещё один рисунок. Тот же дом, то же дерево, та же фигурка человека. Но теперь чёрная тень рядом с человеком была больше. Гораздо больше. И она держала человека за руку.

Внизу, детским корявым почерком, было выведено:

«Ты больше не уйдёшь».

Игорь бросил сумку и побежал вниз по лестнице. Пролёт, ещё один, ещё — он перепрыгивал через три ступеньки, хватаясь за перила. Выскочил на улицу, вдохнул холодный ночной воздух.

А потом остановился.

Перед подъездом, на асфальте, стояли стулья. Три штуки. Его кухонные стулья, спинками к стене дома, как он всегда их ставил. И на среднем — том, что развёрнут к нему, — сидела маленькая тёмная фигурка.

Игорь не мог разглядеть лица. Не мог понять, видит ли он это на самом деле или сходит с ума. Но он отчётливо слышал голос — тонкий, детский, идущий словно отовсюду сразу:

— Садись. Мы будем ждать вместе.

Он попятился к подъезду. Фигурка не двигалась. Стулья стояли неподвижно.

Игорь закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл.

Стульев не было. Фигурки тоже. Пустой двор, тусклый свет фонарей, припаркованные машины.

Он просто переработал. Ему нужен отпуск. Психотерапевт. Всё это можно объяснить.

Игорь вернулся в квартиру. Не помнит, как поднялся, как открыл дверь. Он стоял посреди коридора и смотрел на кухню.

Три стула в ряд, спинками к стене. Как он любил. Как всегда их ставил.

А на среднем — там, где раньше была пыль и детский отпечаток, — теперь лежала кукла. Старая, с фарфоровым лицом и пустыми глазницами. Игорь никогда её раньше не видел.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

И откуда-то из ванной донёсся звук — тихий, почти неразличимый. Будто кто-то маленький хихикает, прикрыв рот ладошками.

Игорь стоял неподвижно. Он знал, что не должен оборачиваться. Знал, что не должен идти на звук. Знал, что если сейчас посмотрит в зеркало на стене — увидит там не только своё отражение.

Но его ноги уже сами несли его к ванной.

А звук становился громче.

Марина проснулась от ощущения, что кто-то смотрит на неё. Комната была погружена в темноту — только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на потолке дрожащую полосу. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине старой квартиры, и пыталась понять, что именно её разбудило.

А потом она услышала это — тихий скрип половицы в углу комнаты. Там, где не было ничего, кроме старого кресла и пыльной этажерки с книгами.

Марина медленно повернула голову. Глаза уже привыкли к темноте, и она отчётливо видела силуэт кресла, очертания книжных корешков на полках. Всё было на своих местах. Всё было в порядке.

Но почему тогда её сердце колотилось так громко?

Она закрыла глаза, заставляя себя дышать ровнее. Старый дом. Старые полы. Дерево рассыхается, скрипит само по себе. Это нормально. Это абсолютно нормально.

Скрип повторился. Теперь ближе.

Марина резко села на кровати, вглядываясь в темноту. Её кот Барсик, обычно спавший в ногах, куда-то исчез. Странно — он никогда не уходил ночью.

— Барсик? — позвала она шёпотом.

Тишина. Только едва слышный гул холодильника из кухни и стук собственного сердца в ушах.

А потом она увидела его — Барсик сидел в дверном проёме спальни, его глаза светились двумя зелёными огоньками. Он смотрел не на неё. Он смотрел куда-то в угол комнаты, за её спину.

Марина почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Медленно, очень медленно она начала поворачивать голову.

Угол был пуст. Кресло стояло на своём месте, этажерка отбрасывала привычную тень на стену. Ничего необычного.

И всё же...

Тень от этажерки была неправильной. Слишком длинной. Слишком... человеческой.

Марина моргнула, и тень стала обычной. Просто тень от мебели, искажённая светом уличного фонаря. Она выдохнула, чувствуя себя глупо. Тридцать два года, а боится теней, как ребёнок.

Она потянулась к выключателю настольной лампы.

Лампа не включилась.

Марина пощёлкала выключателем несколько раз. Ничего. Лампочка перегорела. Или... Она посмотрела на часы с подсветкой — 01:01. Цифры горели ровным зелёным светом. Значит, электричество было.

Она встала с кровати, нащупывая ногами тапочки. Надо просто дойти до двери, включить верхний свет, убедиться, что всё в порядке, и лечь спать. Всё просто.

Пол был ледяным, хотя тапочки были на месте. Марина сделала шаг. Потом другой.

Барсик зашипел.

Она замерла. Кот никогда не шипел — это был самый спокойный, самый ленивый кот на свете. Он даже на ветеринара не шипел.

Барсик смотрел всё туда же — в угол за её спиной. Его шерсть встала дыбом, спина выгнулась, хвост распушился вдвое.

Марина не стала оборачиваться. Что-то древнее, первобытное внутри неё кричало: не оборачивайся. Ни в коем случае не оборачивайся.

Она бросилась к двери.

Позади неё что-то сдвинулось. Не скрипнуло — именно сдвинулось, с тихим шорохом, словно ткань скользнула по ткани. Или кожа по коже.

Марина влетела в коридор, хлопнула выключателем. Свет залил прихожую, и она прижалась спиной к стене, тяжело дыша, глядя в тёмный проём спальни.

Пусто. Там было пусто.

Барсик выскользнул из комнаты и прижался к её ногам, дрожа всем телом.

Марина простояла так минут пять, не решаясь пошевелиться. Потом, собравшись с духом, включила свет в спальне.

Комната выглядела совершенно обычно. Кровать со смятым одеялом. Кресло в углу. Этажерка с книгами. Всё на своих местах.

Всё, кроме одного.

На пыльной поверхности этажерки, которую она не протирала уже неделю, чётко виднелись отпечатки. Длинные отпечатки пальцев — слишком длинных, слишком тонких, чтобы принадлежать человеку. Они тянулись от верхней полки вниз, к самому полу.

И на полу, в той самой точке, где заканчивались отпечатки, пыль была примята. Словно там кто-то стоял. Кто-то босой. Кто-то с очень большими, очень узкими ступнями.

Марина медленно подняла глаза к потолку.

В углу, там, где стены сходились с потолком, было тёмное пятно. Просто тень. Наверное, просто тень.

Но Марине показалось — только показалось, конечно — что тень моргнула.

***

Она провела остаток ночи на кухне, с включённым светом и ножом в руке. Барсик сидел на столе, не сводя глаз с дверного проёма.

Когда за окном начало светать, Марина наконец позволила себе расслабиться. Дневной свет всегда прогоняет страхи. Дневной свет делает всё нормальным.

Она встала, чтобы сварить кофе, и краем глаза заметила что-то на холодильнике. Записка. Жёлтый стикер, которого вчера точно не было.

Марина подошла ближе, чувствуя, как снова холодеют руки.

На стикере корявым, детским почерком было выведено всего три слова:

«Теперь я знаю».

А ниже — схематичный рисунок. Фигурка человека в кровати. И рядом — что-то высокое, тонкое, стоящее в углу.

Смотрящее.

Марина медленно повернулась к окну. Солнце уже поднялось, заливая кухню тёплым светом. Всё выглядело таким обычным, таким безопасным.

Но она знала.

Она знала, что сегодня ночью оно вернётся. И в следующую ночь тоже. И через ночь.

Потому что теперь оно знает, что она его видела.

А те, кого видят — не отпускают.

Барсик прыгнул с холодильника ей на руки, и Марина машинально прижала его к себе. Кот смотрел в угол кухни — туда, где утренний свет почему-то не достигал пола.

Там, в этом маленьком островке тени, что-то шевельнулось.

Или ей показалось.

Марина закрыла глаза.

Ей придётся научиться жить с этим. Жить, зная, что каждую ночь, в 01:01, когда мир замирает между вчера и сегодня, в углу её комнаты будет стоять тот, кто теперь знает её имя.

Тот, кто ждёт.

Тот, кто смотрит.

Тот, кто однажды сделает больше, чем просто смотреть.

Она открыла глаза и посмотрела на часы. 06:47. До следующей ночи оставалось чуть меньше девятнадцати часов.

Марина улыбнулась — страшной, пустой улыбкой человека, который понял, что убежать некуда.

И где-то в глубине квартиры, в тени под старым креслом, что-то тихо, почти беззвучно, улыбнулось в ответ.