Лента контента

Прошло одиннадцать лет с того дня, как умолкли последние сирены и Лондон, еще дымящийся, еще не верящий, стал учиться жить без неба над головой — ибо небо после марсиан перестало быть просто небом.

Я записываю это не из тщеславия и не ради истории. Я записываю это потому, что сегодня в шесть часов утра, выйдя на крыльцо, я снова увидел над холмами Хорселла зеленый отблеск. Слабый. Едва различимый. Может быть, это был отсвет восходящего солнца на цинковых крышах. Может быть.

Но я знаю этот цвет.

Жена моя, узнав, что я снова взялся за перо, посмотрела на меня тем своим особым взглядом, который выработался у нее за годы нашей совместной жизни и означает: "Опять. Ну что ж, опять". Она не сказала ничего. Она просто поставила передо мной хлеб и масло, и ушла кормить кур, и я слышал, как она во дворе говорила с курами тем спокойным, чуть насмешливым голосом, каким говорят с детьми, не желая их пугать.

Люди в Уокинге переменились. Не сразу, не в первый год — а постепенно, как меняется человек после долгой болезни: походка остается прежней, голос прежний, но в глазах появляется что-то, чего раньше не было. Поглядите на старого Бэгшоу, торговца железом — он, кажется, тот же; а попробуйте уронить рядом с ним ведро. Он подпрыгнет, как заяц.

Мы все теперь немного зайцы.

В научных кругах продолжают спорить о причинах поражения марсиан. Большинство, разумеется, держится того объяснения, которое я когда-то осмелился предложить первым, — о земных бактериях, к коим наши гости оказались беззащитны. Это удобная теория. Она льстит нам — выходит, что нас спасла невидимая, но добрая природа Земли, и значит, в случае нового вторжения мы снова окажемся под ее защитой.

Я в это уже не верю.

Да, бактерии сделали свою работу. Но я держу в руках — прямо сейчас — отчет Королевского общества от марта этого года, и в нем, на странице сорок седьмой, есть таблица, которую я перечитал семь раз и от которой у меня под ребрами стало мерзко и холодно. В таблице приведены анализы тканей, извлеченных из трех боевых машин, найденных в торфяниках под Лезерхедом. Тканей. Биологических. Не металла.

Это значит, что машины их были живые. Или — что точнее, и от чего еще мерзее — машины их были выращены.

Я думаю об этом часто. Чаще, чем следовало бы человеку моих лет и склада. Я вижу, как они — где-то там, в красных пустынях, под фиолетовым небом — выращивают, как мы выращиваем рожь, новые механизмы; терпеливо, методично, поколение за поколением; учатся на ошибках; делают выводы. У них, должно быть, есть свои ученые. Свои министерства. Свои газеты — если у них есть газеты. И в этих газетах, должно быть, уже одиннадцать лет идет спор о том, что было сделано не так.

А мы — мы спорим о бактериях.

В прошлом феврале ко мне приезжал из Кембриджа молодой человек, Толбот. Астроном. Он привез с собой пачку фотографических пластинок и попросил позволения переночевать, ибо ему предстояло наутро ехать дальше, в Гринвич. За ужином он молчал; и лишь когда жена удалилась, и мы остались вдвоем у камина, он развязал свою папку и положил передо мной снимок.

Снимок был сделан в ноябре. Объект — Марс.

Я долго смотрел.

— Что это? — спросил я наконец, указывая на тонкую светлую дугу у южного полюса планеты.
— Мы не знаем, — ответил он. — Но в прошлом году ее там не было. И в позапрошлом — тоже.
— Какой длины?
— Если масштаб верен — около трехсот английских миль.
— А если масштаб неверен?
— Тогда — пятьсот.

Мы помолчали. Огонь в камине шипел, потому что дрова были сыроваты; в углу скреблась мышь; за окном лаяла собака — и я подумал, что вот, все это: огонь, мышь, собака, — это и есть Земля; и что ее, может быть, очень скоро придется защищать снова; и что защищать ее, если придется, будем уже не мы с Толботом, а наши дети, и дети наших детей, и что мы не оставили им никаких сколько-нибудь надежных рецептов — лишь несколько брошюр, несколько газетных вырезок, и одну смутную, постыдную надежду на бактерии.

Толбот уехал на рассвете. Я не спросил его, что он намерен делать с этими снимками; он не сказал. Между людьми, видевшими то, что видели мы оба, есть особый род молчания. Это молчание сговорившихся.

С тех пор прошло четыре месяца. Я работал в саду; я читал; я даже принялся было за статью о метеоритах, но бросил ее на третьей странице, потому что почувствовал, что обманываю себя — пишу не о том, о чем думаю.

А думаю я об одном. Если они придут снова — а они придут, ибо разумное существо, потерпевшее поражение, не отступает, оно учится, — то придут они уже подготовленными. И прежде чем шагнуть на нашу землю, они, по всей вероятности, сделают то, чего не сделали в первый раз: позаботятся о себе. О своем здоровье. О своей коже. О том, чтобы наши малые, наши крохотные, наши незримые союзники не сделали с ними того же, что сделали тогда.

Я откладываю перо. Уже светает. Со стороны Хорселла снова — клянусь, я не выдумываю — снова это слабое зеленое мерцание; и хотя разум мой говорит мне: "это солнце, это крыши, это твои стареющие глаза", — есть во мне другой разум, тот, что родился во мне одиннадцать лет назад в овраге под Уэйбриджем, и тот разум молчит. Он не спорит. Он просто слушает небо.

И ждет.

Тьма.

Мистер Марвел запер дверь на два оборота, потом, подумав, накинул и цепочку — ту самую, что повесил год назад, в ночь, когда ему примерещились шаги под окном. Шагов, разумеется, не было. Он это знал. И все-таки накинул.

Свеча горела ровно. За стеной, в общем зале «Невидимки» — а трактир свой он переименовал именно так, не без некоторого вызова, — было тихо: последний постоялец, разъездной торговец скобяным товаром, уплелся наверх еще в одиннадцатом часу. Теперь весь дом принадлежал хозяину. Ему одному. Ему — и трем книгам.

Он достал их из-под половицы. Бережно, как достают из колыбели спящего ребенка, которого до смерти боишься разбудить.

Три тома. Один в кожаном переплете, два в коленкоровых, обтрепанных по углам. Марвел разложил их на столе, отер ладони о колени — ладони отчего-то всегда потели в этот час — и раскрыл первый.

Цифры. Греческие буквы, похожие на свернувшихся гадюк. Длинные столбцы, перечеркнутые накрест. Кое-где — слова по-русски, которых он не понимал и которые от этого казались ему особенно зловещими. Иногда — рисунок: то призма, то что-то вроде сосуда, то стрелки, разбегающиеся во все стороны.

Семь лет. Семь лет он сидел над этими страницами по ночам и не разобрал в них ровно ничего.

«А ведь тут все, — бормотал он, водя по строчкам толстым, негнущимся пальцем. — Тут все, как есть. Как сделаться невидимым. Полно тайн! Чудных тайн!»

Он попыхтел трубкой. Потушил, спохватившись: над книгами курить нельзя — вдруг искра. Раскурил снова.

И вот в эту ночь — он сам потом не мог сказать, отчего именно в эту, — на самом сгибе второго тома, там, где коленкор отстал от картона, что-то белело.

Сложенный вчетверо листок.

Марвел вытянул его — осторожно, чтоб не порвать. Развернул. И впервые за семь лет увидел строки, написанные по-английски. Ровным, мелким, торопливым почерком. Тем самым.

«Если ты читаешь это, — стояло там, — значит, я мертв, а ты дурак, который не вернул мне книги. Не читай дальше. Слышишь? Закрой. Сожги. То, что здесь, не делает свободным. Оно делает голым. Голым навсегда. Я знаю. Я пробовал».

Дальше шла формула. Короткая. И — Марвел сам не понял, как, — на этот раз понятная. Всего несколько действий. Несколько слов.

В горле у него пересохло.

Тишина в доме сделалась плотной, осязаемой; она набилась в уши, как вата, и в этой вате он вдруг расслышал — или ему почудилось — легкий, очень легкий скрип. Половицы. У него за спиной.

Он не обернулся. Не смог.

Свеча качнулась — без всякого ветра, потому что окна были закрыты, а цепочка на двери висела, и засов был задвинут, — качнулась, и пламя легло набок, словно кто-то прошел мимо и задел его плечом.

На стуле в углу, на пустом стуле, продавилась подушка. Сама собой. Так, будто на нее опустилось что-то тяжелое и усталое.

Марвел сидел не дыша. Минуту. Две. Или десять — кто их считал.

Потом холод тронул его правую руку. Не сквозняк — другой, идущий изнутри холод, медленный, как вода, что поднимается в подвале. Он скосил глаза.

Кисть его — та, что лежала на листке, — была на месте. Целая. И все же сквозь нее, на самом краешке, у мизинца, проступила древесина стола. Чуть-чуть. Как сквозь мутное стекло.

Он отдернул руку. Прижал к груди. Тер, тер о грубую шерсть жилета — пока не заныло, пока не вернулась она вся, до последнего ногтя, розовая, толстая, живая.

Тогда он встал. Сложил листок обратно. Затолкал книги под половицу, привалил сундуком, а сверху — для верности — поставил еще и башмаки.

«Нет, — сказал он вслух, твердо, в пустую комнату, на пустой угол, на продавленную подушку, которая медленно, очень медленно расправлялась. — Нет. Не сегодня».

И задул свечу.

А утром — добродушный, краснолицый, в переднике — он уже стоял за стойкой, нацеживал постояльцам, шутил, божился, что в его заведении самые крепкие перины во всем графстве. И никто, глядя на него, не догадался бы, что хозяин «Невидимки» нынче всю ночь не сомкнул глаз. И что под половицей, в трех футах от его башмаков, лежит, дожидаясь, тайна, которая однажды — он знал это теперь наверняка — его дождется.

Глава, которой не было

Трактир «Веселые Сверчки» стоял на отшибе, где дорога из Бердока делала нелепый крюк мимо заброшенной мельницы. Марвел — тот самый Марвел, бродяга с красным носом и вечно расстегнутой жилеткой — сидел в задней комнате, которую хозяин отвел ему из странной смеси жалости и любопытства.

На столе перед ним лежали три тетради.

Он не решался их открывать уже четвертый день.

Нет, это неточно. Он открывал. Первую — дважды. Но дальше титульной страницы, исписанной убористым, злым почерком, продвинуться не мог. Буквы были мелкие, и половина слов — на латыни, другая половина — на каком-то шифре, где цифры чередовались с химическими формулами. Марвел грамоте-то выучился поздно, лет в двадцать семь, у бродячего проповедника, который брал за урок пинту.

«Я должен это сжечь», — говорил он себе каждое утро.

«Я должен это продать», — поправлял он себя к полудню.

К вечеру он не делал ни того, ни другого.

В тетрадях пахло чем-то горьким — не чернилами, нет, а чем-то лабораторным, едким. Марвел однажды лизнул палец после того, как перелистнул страницу, и полдня ходил с онемевшим языком. Это, надо сказать, испугало его сильнее, чем сам Невидимка при жизни.

А Невидимка был мертв. В это Марвел верил — он сам видел тело, проступившее из воздуха, как проступает изображение на фотографической пластине. Сначала — сетка вен, потом мышцы, потом кожа, бледная, восковая, мертвая. Лицо было молодое. Это поразило Марвела больше всего. Он ожидал старика.

Но тетради — тетради жили.

Он не мог этого объяснить рационально, и не пытался. Просто: когда он оставлял их на столе и уходил в общий зал, ему казалось, что из задней комнаты доносится шорох. Не мышиный — другой. Как будто кто-то перелистывает страницы. Он возвращался — тетради лежали так же, как он их оставил.

Или нет?

Вторая тетрадь, кажется, была открыта на другой странице. Или ему показалось. Свет от свечи дрожал, тени прыгали. Мало ли.

***

На шестой день Марвел начал читать.

Он начал не с формул — их он все равно не понимал — а с полей. На полях Гриффин писал по-человечески. Обрывками. Без системы. Иногда — одно слово на целый разворот.

«Холодно».

Это было на странице 14 первой тетради. Просто — «холодно». И Марвел, сидя у огня, вдруг почувствовал такой озноб, что зубы стукнули.

Дальше шли формулы, длинные, в три строки, перечеркнутые и переписанные заново. А потом, на полях, мелко:

«Кошка кричала всю ночь. Утром шерсть на подушке. Шерсти не видно, но я знаю, что она есть. Я слышу, как она хрустит, когда я сжимаю подушку».

Марвел отложил тетрадь. Посмотрел на свои руки. Руки были на месте — красные, грубые, с грязью под ногтями. Видимые. Он пошевелил пальцами. Вздохнул с облегчением.

На седьмой день он дошел до второй тетради.

Здесь Гриффин писал иначе. Формул стало меньше, записей на полях — больше. Почерк изменился: из убористого стал рваным, нервным, буквы наклонялись то влево, то вправо, будто их писали на ходу. Или на бегу.

«15 марта. Собака на Грейт-Портленд-стрит. Учуяла. Они всегда чуют. Зрение обмануть можно, слух — можно, но нос — никогда. Животные знают. Они знают, что я здесь, даже когда меня нет».

«17 марта. Дождь. Дождь — мой враг. Каждая капля — предатель. Я стою на перекрестке, и тысячи капель рисуют мой силуэт в воздухе. Человеческая фигура из воды. Из ничего. Я бегу, и капли бегут за мной, и какая-то женщина кричит, потому что видит бегущую пустоту».

«20 марта. Я не сплю уже трое суток. Когда я закрываю глаза, я вижу свои веки изнутри. Это не так, как у всех. У всех — темнота. У меня — красный свет, пробивающийся сквозь ткань, которой больше нет. Я вижу сквозь собственные веки. Я не могу перестать видеть».

Марвел прочитал последнюю запись трижды. Потом задул свечу и сидел в темноте, слушая, как колотится его сердце.

***

Третья тетрадь была самой тонкой. И самой страшной.

Здесь не было формул вообще. Были только слова. И между словами — пространства, белые, пустые, как сам Гриффин.

«Я начинаю забывать свое лицо. Вчера пытался вспомнить — и не смог. Я помню, что у меня были глаза. Но какого цвета? Я не помню. Я стою перед зеркалом, и зеркало пусто. Человек без отражения — это не человек. Это дыра в мире. Я — дыра в мире».

И через десять страниц:

«Формула обратима. Я знаю это. Я вычислил это еще в Лондоне. Три компонента, правильная последовательность, и я снова стану видимым. Но я не хочу. В этом все дело. Я больше не хочу, чтобы меня видели. Я привык быть никем. Нет — я привык быть всем. Я повсюду и нигде. Я — воздух. Воздух не нуждается в лице».

Марвел закрыл третью тетрадь.

Его руки дрожали. Он посмотрел на них — и на секунду, на одну только секунду, ему показалось, что кончики пальцев стали прозрачными. Он моргнул. Пальцы были на месте. Красные. Грубые. С грязью под ногтями.

Он аккуратно сложил все три тетради, перевязал бечевкой и убрал в железный сейф, который выпросил у хозяина трактира.

Потом вышел на крыльцо, закурил трубку и долго смотрел на дорогу из Бердока, по которой никто не шел.

Но воздух над дорогой чуть дрожал — так, как дрожит горячий воздух над костром. Хотя костра не было.

Марвел докурил, сплюнул и вернулся внутрь.

Тетради в сейфе лежали тихо.

Пока лежали тихо.

Марвел не спал. Третью ночь подряд — не спал. Лежал на спине, глядел в потолок трактира «Весёлые крикетисты», слушал, как скрипят половицы, и думал о тетрадях. О трёх тетрадях, набитых формулами, которые он прятал под матрасом. Формулы были чужие. Человека, который их написал, больше не существовало.

Хотя — как сказать. Марвел перевернулся на бок. Вот в чём штука: когда человека нельзя увидеть, как узнать, что он умер? Толпа видела кровь. Толпа видела, как на простыне проступают черты — нос, скулы, закрытые глаза. Но Марвел-то знал Гриффина. Гриффин не был из тех, кто просто берёт и умирает.

Он встал. Половицы заскрипели, и он замер — как будто кто-то мог услышать. Кто? Трактир пуст. Служанка ушла в девять. Повар — инвалид из Портсмута, глухой на оба уха — храпел в каморке за кухней так, что стены вибрировали.

Тетради.

Марвел достал их из-под матраса. Три штуки, обыкновенных, в клеёнчатых обложках, какие продают в любой лавке за два пенса. Он открыл первую. Почерк Гриффина — мелкий, яростный, с буквами, наползающими друг на друга, — бежал по страницам как муравьиная дорожка. Формулы. Схемы. Стрелки. Примечания на полях: «Повторить!», «Ошибка в коэффициенте!!», «Попробовать с кошкой».

С кошкой. Марвел вспомнил историю про кошку. Гриффин рассказывал — там, на дороге, когда Марвел ещё не знал, с кем связался, — как сделал невидимой кошку. Она мяукала. Бегала по комнате, невидимая, натыкалась на мебель. Потом сбежала — выскочила в окно и пропала. Навсегда.

Или не навсегда. Может, до сих пор бродит где-то невидимая кошка — старая, облезлая (хотя как облезлая, если невидимая?), ловит обычных мышей. Жуткое, должно быть, зрелище: мышь летит по воздуху, дёргается и исчезает в невидимой пасти.

Марвел захлопнул тетрадь.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Он подошёл к окну. Порт-Бёрдок спал; фонарь на углу давал жёлтый круг света, в котором танцевала мошкара. Тишина. Абсолютная, провинциальная, невыносимая тишина.

И тут он услышал шаги.

Не за окном — в коридоре. Лёгкие. Босые. Шлёп-шлёп по доскам.

Марвел перестал дышать. Шаги остановились у его двери.

Секунда. Две. Пять.

Ничего.

Он стоял, вцепившись в подоконник, и чувствовал, как по спине — между лопаток, точно по позвоночнику — ползёт что-то холодное. Не пот. Что-то другое. Предчувствие, может быть. Или просто сквозняк — окно-то открыто.

— Кто здесь? — спросил Марвел.

Тишина.

Он подождал ещё минуту. Потом — на цыпочках, прижимая тетради к груди — подошёл к двери. Приоткрыл. Коридор пуст. Темнота. Из каморки повара доносился храп.

Показалось.

Конечно, показалось. Нервы. Недосып. Три ночи без сна — и не такое привидится.

Марвел вернулся к кровати, сунул тетради обратно под матрас и лёг. Закрыл глаза.

Шаги вернулись.

Теперь — в комнате. Прямо здесь. Мягкие, осторожные, как будто кто-то крался к кровати. Марвел сел рывком — так резко, что хрустнуло в шее.

— Кто?! — Голос вышел хриплый, сорванный.

Никого. Пустая комната: стол, стул, шкаф с треснувшим зеркалом, его собственное лицо в этом зеркале — бледное, с выкаченными глазами, как у варёной рыбы.

А потом зеркало качнулось.

Само. Без ветра, без причины — просто качнулось, как будто кто-то задел шкаф плечом.

Марвел не закричал. Он хотел — рот открылся, лёгкие набрали воздух — но звук не вышел. Застрял где-то в горле, как непрожёванный кусок.

— Гриффин, — прошептал он.

И тут же понял, что это глупо. Гриффин мёртв. Его видели мёртвым — все видели. Кемп видел. Полицейские видели. Тело постепенно стало видимым; его накрыли простынёй и унесли. Это факт. Это не обсуждается.

Но тетради жгли спину через матрас. Три тетради с формулами. Формулами, которые — если верить Гриффину — могли сделать невидимым любого.

Любого.

Марвел встал с кровати (в четвёртый раз за ночь) и зажёг свечу. Комната наполнилась тёплым дрожащим светом. Тени запрыгали по стенам. Всё как обычно: стол, стул, шкаф. Никого.

Он опустился на стул и положил тетради на стол. Открыл вторую. Здесь формул было меньше, зато — записи. Дневниковые, сбивчивые, местами неразборчивые.

«14 марта. Опыт удался наполовину. Левая рука прозрачна до локтя. Правая — без изменений...»

«17 марта. Руки, ноги, торс. Голова пока видима. Выгляжу чудовищно — как голова на блюде...»

«19 марта. Готово. Весь. Абсолютно. Не вижу себя в зеркале. Меня нет».

Меня нет.

Марвел остановился на этой фразе. Перечитал трижды. «Меня нет.» Два слова, а внутри — бездна. Что чувствует человек, который смотрит в зеркало и видит стену?

Он пролистал дальше. Записи становились всё бессвязнее: обрывки мыслей, ругательства, зачёркнутые строки. А потом — на последней странице — фраза, написанная крупно, с таким нажимом, что перо прорвало бумагу:

«ОБРАТНЫЙ ПРОЦЕСС НЕВОЗМОЖЕН».

Вот это Марвел запомнил.

Свеча затрещала. Фитиль обуглился и накренился, огонёк задрожал. Марвел машинально поправил его пальцами — обжёгся, выругался.

И в этот момент третья тетрадь открылась.

Сама.

Страницы перевернулись — будто от сквозняка, но воздух в комнате стоял мёртвый, августовский, густой. Страницы листались — одна, другая, третья — и остановились примерно на середине.

Марвел посмотрел на раскрытую страницу.

Там, поверх формул Гриффина, свежими чернилами — он видел, что они свежие, они блестели при свечном свете — было написано:

«Отдай тетради, Марвел. Я не умер».

Почерк был не Гриффинов.

Марвел встал так резко, что стул опрокинулся. Бросился к двери. Рванул ручку.

Дверь не открывалась. Что-то — кто-то — держало её с другой стороны.

— Сядь, — сказал голос.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Не Гриффинов — выше, мягче, с лёгким акцентом, которого Марвел не мог определить.

— Сядь, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда.

— Кто вы? — Марвел прижался спиной к двери. Ноги не держали; он съехал вниз и сел на пол, как тряпичная кукла. — Кто вы такой?

Пауза. Потом — смешок. Тихий, почти добродушный.

— Меня зовут Эдвард Кемп. Нет, не тот Кемп. Другой. Его двоюродный брат. Я физик, Марвел. И я нашёл записи Гриффина раньше, чем ты думаешь.

— Но... вы же...

— Невидим? Да. Уже шестнадцать дней. Формула работает. Но он ошибался в одном: обратный процесс возможен. Я нашёл способ. Мне нужна третья тетрадь.

Марвел сидел на полу, прижимая тетради к животу, и чувствовал, как холод ползёт от пальцев к локтям.

— Зачем? — спросил Марвел.

— Затем, что я не хочу остаться таким навсегда.

Это было сказано просто. Без пафоса, без угрозы. И Марвел вдруг понял, что верит. Не голосу — интонации. Интонации человека, который устал быть невидимым.

Марвел медленно поднялся. Положил тетради на стол.

— Берите, — сказал он. — Только... оставьте мне первые две. Там рецепты нет. Только записи. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу написать книгу.

Тишина. Долгая, как зимняя ночь.

Потом третья тетрадь поднялась со стола — сама, медленно, как во сне — и поплыла к двери. Дверь открылась.

— Спасибо, Марвел, — сказал голос из коридора. — Книгу пиши. Только имена поменяй.

Шаги — лёгкие, босые — прошлёпали по коридору и стихли.

Марвел стоял и смотрел на две оставшиеся тетради. Руки дрожали.

Он сел за стол. Взял перо.

И начал писать.

Красная тетрадь Марвела: Неоконченные записки Человека-невидимки

Марвел не умел толком читать. То есть — умел, конечно, буквы складывать в слова, слова в предложения, но дальше начиналось что-то мутное, как пивная пена в нечистой кружке. Слова были, а смысл — нет. Или наоборот: смысл был, а слов не хватало.

Но тетрадь он всё-таки открыл.

Она лежала у него под матрасом уже третью неделю. Красная, потрёпанная, с загнутыми углами. Пахла чем-то химическим — не то эфиром, не то формалином, — и ещё чем-то неуловимо человеческим. Потом. Страхом. Может быть, отчаянием, хотя Марвел не знал, как пахнет отчаяние.

Первые страницы были исписаны формулами. Марвел перелистнул их равнодушно. Цифры, буквы латинские, стрелочки какие-то. Чепуха. Но потом — потом начался текст.

«Я пишу это на случай, если не смогу завершить эксперимент обратного действия, — стояло там торопливым, прыгающим почерком. — Формула прозрачности оказалась проще, чем я думал. Формула возвращения — сложнее, чем я мог вообразить».

Марвел шевелил губами. Медленно. Каждое слово давалось ему как камень, который нужно перевернуть, чтобы посмотреть — что там, под ним.

«Кожа — это граница. Я понял это слишком поздно. Граница между тобой и миром. Когда она исчезает — исчезает не тело. Исчезает ты сам. Постепенно. Сначала перестаёшь видеть свои руки, потом — чувствовать их. Потом забываешь, какие они были. Какого цвета. Какой формы ногти. Были ли на пальцах мозоли...»

Марвел посмотрел на свои руки. Толстые, красные, с обломанными ногтями. Грязь под ними — вечная, неистребимая. Он вдруг подумал, что никогда не ценил эту грязь.

«Я украл у себя отражение, — продолжалась запись. — Это звучит как метафора, но это буквально. Я больше не существую в зеркалах. Ни в стёклах витрин, ни в лужах на мостовой, ни в чужих глазах — особенно в чужих глазах. Человек существует, пока его видят. Это не философия. Это физиология».

Дальше шли вычёркнутые строки. Много вычёркнутых строк. Марвел подносил тетрадь к свече, щурился, пытался разобрать — но Гриффин черкал основательно, как человек, который не хочет, чтобы вычеркнутое когда-нибудь прочли.

Потом — снова текст:

«Кемп не поймёт. Кемп — учёный. Он увидит в этом задачу. Уравнение, которое нужно решить. Он не поймёт, что уравнение — это я. Что переменные — это мои пальцы, мои веки, мой позвоночник, который ноет по ночам, хотя его не видно. Невидимый позвоночник болит точно так же, как видимый. Может, даже сильнее. Потому что некому пожаловаться».

Марвел закрыл тетрадь.

Он сидел в темноте. Свеча догорала. За окном шёл дождь — мелкий, английский, бесконечный. Где-то лаяла собака. Всё было нормально. Всё было обычно.

Но Марвел впервые в жизни подумал о человеке, которого боялся. Не как о чудовище. Не как о безумце с горящими глазами. А как о человеке с больной спиной, который не мог найти собственные руки в темноте.

Он снова открыл тетрадь. Последняя запись. Самая последняя — буквы крупные, неровные, как будто писал ребёнок. Или как будто рука дрожала.

«Формула обратного превращения существует. Я записал её на странице 47. Но для неё нужно тепло. Не химическое — человеческое. Прикосновение. Мне нужно, чтобы кто-то дотронулся до меня, зная, что я здесь. Не от страха. Не случайно. Осознанно. Как до человека. Но кто дотронется до того, кого не видит? Кто протянет руку в пустоту?»

Марвел перелистнул на страницу 47.

Там действительно была формула. Длинная, на всю страницу, с пометками на полях.

Но внизу, под формулой, стояла приписка — уже другими чернилами, другим почерком. Спокойным. Почти красивым:

«Я попробовал сам. Положил правую руку на левую. Не помогает. Своё собственное тепло — не считается».

Марвел захлопнул тетрадь. Сунул её обратно под матрас. Лёг. Долго лежал с открытыми глазами.

А потом — и он сам не понял, зачем — протянул руку в темноту и сжал пальцы. Крепко. Как будто там, в темноте, кто-то был.

Никого не было.

Но Марвел не убрал руку до самого утра.

Итак, со всей ответственностью заявляю: мистер Томас Марвел, трактирщик из Порт-Стоу, был — и, смею думать, остаётся — величайшим мошенником, какого знало южное побережье Англии. И одновременно — величайшим трусом.

Впрочем, одно другому не мешает. Даже, пожалуй, помогает.

Тетради Гриффина — три штуки, в коричневых картонных обложках, исписанные мелким, злым, торопливым почерком человека, который знал, что гениален, и сердился на мир за то, что мир этого не понимает, — лежали в железном ящике под стойкой. Марвел запирал ящик на замок, замок заматывал тряпкой, тряпку придавливал бочонком, а бочонок подпирал стулом. Каждый вечер, убедившись, что последний посетитель ушёл, он извлекал тетради и садился за угловой стол при свече.

Читал он медленно. Нет, даже не так — он разглядывал. Буквы были ему знакомы, слова — по большей части тоже, но вот их сочетания... «Рефрактивный индекс тканей при облучении длиной волны...» Марвел шевелил губами, хмурился, чесал в затылке и с тоской поглядывал на дверь, за которой была простая, понятная жизнь: пиво, сплетни, драки по субботам.

— Рефрактивный, — бормотал он, пробуя слово на вкус, как пробуют подозрительную устрицу. — Ин-декс. Ре-фрак-тив-ный ин-декс.

Ничего не происходило. Слово не открывало тайн. Тайны сидели в этих тетрадях, как устрицы в раковинах, — наглухо запертые и, вероятно, опасные для здоровья.

Но Марвел не сдавался. Не из храбрости — упаси Боже! — а из жадности. Формула невидимости — это ведь... Нет, он даже боялся додумывать. Возможности разворачивались перед его внутренним взором, как ковровая дорожка перед королевой, и каждая возможность пахла деньгами. Невидимый вор. Невидимый шпион. Невидимый... Ладно, хватит. Главное — невидимый.

Он нанял мальчишку из деревни — якобы для уборки, а на самом деле для того, чтобы тот читал ему вслух непонятные слова и объяснял, что они значат. Мальчишка, двенадцатилетний сын аптекаря по имени Джонни Уикс, оказался смышлёным, и Марвел тут же его возненавидел — той особой ненавистью, какую питают невежды к тем, кто знает больше.

— Вот тут, мистер Марвел, — говорил Джонни, водя пальцем по странице, — он пишет про формулу Лоренца-Лорентца. Это из оптики. Связь между показателем преломления вещества и его плотностью. Если изменить показатель преломления живой ткани до единицы, то...

— До единицы, — повторял Марвел глубокомысленно. — Ясно, ясно. Можешь идти.

Джонни уходил, а Марвел сидел и таращился на формулы с таким выражением лица, с каким, вероятно, обезьяна таращится на карманные часы. Блестит, тикает, явно важная штука — а что с ней делать?

Однажды — это было в среду, я запомнил, потому что по средам мясник привозил свинину, а в тот день не привёз, и Марвел был не в духе, — так вот, в эту самую среду он обнаружил на полях тетради нечто, заставившее его подпрыгнуть на стуле.

Рисунок. Простой, как детская считалка. Гриффин изобразил аппарат: два зеркала, линза между ними, горелка снизу. И рядом — стрелочки, пометки, а под рисунком — «Preliminary test on cat. Partial success. Duration: 47 min.»

На коте! Гриффин испытывал формулу на коте!

Марвел посмотрел на своего кота — рыжего, наглого, одноухого зверя по имени Генерал, — и Генерал посмотрел на Марвела. В жёлтых кошачьих глазах читалось презрение, которое коты питают ко всему человечеству, и в особенности к трактирщикам.

— Не-ет, — сказал Марвел, обращаясь то ли к коту, то ли к самому себе. — Нет, нет и нет.

Три дня он не прикасался к тетрадям. На четвёртый — прикоснулся. На пятый — послал Джонни Уикса в аптеку за списком реактивов, который нашёл на последней странице третьей тетради. На шестой — соорудил из двух старых зеркал и увеличительного стекла нечто, отдалённо напоминающее рисунок Гриффина.

Генерал спал на подоконнике.

— Это для науки, — сказал Марвел, беря кота. Генерал вцепился ему в руку, оставив четыре глубокие царапины, и Марвел решил, что наука подождёт. Он замотал руку тряпкой, выпил для храбрости, потом выпил ещё, потом уснул прямо за стойкой, и ему снился невидимый кот, гоняющийся за невидимой мышью по невидимой кухне.

Проснувшись утром, он обнаружил, что Генерал исчез. Не в том смысле, что стал невидимым, — нет, он просто ушёл, как уходят все коты, когда им вздумается. Но Марвел два часа ползал по трактиру на четвереньках, шаря руками в воздухе и шёпотом умоляя: «Генерал! Генерал, миленький! Ты здесь?»

Генерал вернулся к обеду. Видимый, наглый, с дохлой мышью в зубах. Положил мышь на порог, посмотрел на Марвела с обычным презрением и ушёл спать.

Марвел запер тетради в железный ящик, замотал замок тряпкой, придавил бочонком и подпёр стулом. Сел, отдышался.

— Наука, — сказал он с чувством, — это не для меня.

Но вечером — опять вечером, всегда вечером, когда здравый смысл засыпает, а жадность просыпается, — он снова достал тетради. И снова открыл на странице с рисунком.

И посмотрел на Генерала.

Генерал посмотрел на него.

Противостояние продолжается по сей день.