Лента контента

Марвел не спал. Третью ночь подряд — не спал. Лежал на спине, глядел в потолок трактира «Весёлые крикетисты», слушал, как скрипят половицы, и думал о тетрадях. О трёх тетрадях, набитых формулами, которые он прятал под матрасом. Формулы были чужие. Человека, который их написал, больше не существовало.

Хотя — как сказать. Марвел перевернулся на бок. Вот в чём штука: когда человека нельзя увидеть, как узнать, что он умер? Толпа видела кровь. Толпа видела, как на простыне проступают черты — нос, скулы, закрытые глаза. Но Марвел-то знал Гриффина. Гриффин не был из тех, кто просто берёт и умирает.

Он встал. Половицы заскрипели, и он замер — как будто кто-то мог услышать. Кто? Трактир пуст. Служанка ушла в девять. Повар — инвалид из Портсмута, глухой на оба уха — храпел в каморке за кухней так, что стены вибрировали.

Тетради.

Марвел достал их из-под матраса. Три штуки, обыкновенных, в клеёнчатых обложках, какие продают в любой лавке за два пенса. Он открыл первую. Почерк Гриффина — мелкий, яростный, с буквами, наползающими друг на друга, — бежал по страницам как муравьиная дорожка. Формулы. Схемы. Стрелки. Примечания на полях: «Повторить!», «Ошибка в коэффициенте!!», «Попробовать с кошкой».

С кошкой. Марвел вспомнил историю про кошку. Гриффин рассказывал — там, на дороге, когда Марвел ещё не знал, с кем связался, — как сделал невидимой кошку. Она мяукала. Бегала по комнате, невидимая, натыкалась на мебель. Потом сбежала — выскочила в окно и пропала. Навсегда.

Или не навсегда. Может, до сих пор бродит где-то невидимая кошка — старая, облезлая (хотя как облезлая, если невидимая?), ловит обычных мышей. Жуткое, должно быть, зрелище: мышь летит по воздуху, дёргается и исчезает в невидимой пасти.

Марвел захлопнул тетрадь.

— Чёрт, — сказал он вслух.

Он подошёл к окну. Порт-Бёрдок спал; фонарь на углу давал жёлтый круг света, в котором танцевала мошкара. Тишина. Абсолютная, провинциальная, невыносимая тишина.

И тут он услышал шаги.

Не за окном — в коридоре. Лёгкие. Босые. Шлёп-шлёп по доскам.

Марвел перестал дышать. Шаги остановились у его двери.

Секунда. Две. Пять.

Ничего.

Он стоял, вцепившись в подоконник, и чувствовал, как по спине — между лопаток, точно по позвоночнику — ползёт что-то холодное. Не пот. Что-то другое. Предчувствие, может быть. Или просто сквозняк — окно-то открыто.

— Кто здесь? — спросил Марвел.

Тишина.

Он подождал ещё минуту. Потом — на цыпочках, прижимая тетради к груди — подошёл к двери. Приоткрыл. Коридор пуст. Темнота. Из каморки повара доносился храп.

Показалось.

Конечно, показалось. Нервы. Недосып. Три ночи без сна — и не такое привидится.

Марвел вернулся к кровати, сунул тетради обратно под матрас и лёг. Закрыл глаза.

Шаги вернулись.

Теперь — в комнате. Прямо здесь. Мягкие, осторожные, как будто кто-то крался к кровати. Марвел сел рывком — так резко, что хрустнуло в шее.

— Кто?! — Голос вышел хриплый, сорванный.

Никого. Пустая комната: стол, стул, шкаф с треснувшим зеркалом, его собственное лицо в этом зеркале — бледное, с выкаченными глазами, как у варёной рыбы.

А потом зеркало качнулось.

Само. Без ветра, без причины — просто качнулось, как будто кто-то задел шкаф плечом.

Марвел не закричал. Он хотел — рот открылся, лёгкие набрали воздух — но звук не вышел. Застрял где-то в горле, как непрожёванный кусок.

— Гриффин, — прошептал он.

И тут же понял, что это глупо. Гриффин мёртв. Его видели мёртвым — все видели. Кемп видел. Полицейские видели. Тело постепенно стало видимым; его накрыли простынёй и унесли. Это факт. Это не обсуждается.

Но тетради жгли спину через матрас. Три тетради с формулами. Формулами, которые — если верить Гриффину — могли сделать невидимым любого.

Любого.

Марвел встал с кровати (в четвёртый раз за ночь) и зажёг свечу. Комната наполнилась тёплым дрожащим светом. Тени запрыгали по стенам. Всё как обычно: стол, стул, шкаф. Никого.

Он опустился на стул и положил тетради на стол. Открыл вторую. Здесь формул было меньше, зато — записи. Дневниковые, сбивчивые, местами неразборчивые.

«14 марта. Опыт удался наполовину. Левая рука прозрачна до локтя. Правая — без изменений...»

«17 марта. Руки, ноги, торс. Голова пока видима. Выгляжу чудовищно — как голова на блюде...»

«19 марта. Готово. Весь. Абсолютно. Не вижу себя в зеркале. Меня нет».

Меня нет.

Марвел остановился на этой фразе. Перечитал трижды. «Меня нет.» Два слова, а внутри — бездна. Что чувствует человек, который смотрит в зеркало и видит стену?

Он пролистал дальше. Записи становились всё бессвязнее: обрывки мыслей, ругательства, зачёркнутые строки. А потом — на последней странице — фраза, написанная крупно, с таким нажимом, что перо прорвало бумагу:

«ОБРАТНЫЙ ПРОЦЕСС НЕВОЗМОЖЕН».

Вот это Марвел запомнил.

Свеча затрещала. Фитиль обуглился и накренился, огонёк задрожал. Марвел машинально поправил его пальцами — обжёгся, выругался.

И в этот момент третья тетрадь открылась.

Сама.

Страницы перевернулись — будто от сквозняка, но воздух в комнате стоял мёртвый, августовский, густой. Страницы листались — одна, другая, третья — и остановились примерно на середине.

Марвел посмотрел на раскрытую страницу.

Там, поверх формул Гриффина, свежими чернилами — он видел, что они свежие, они блестели при свечном свете — было написано:

«Отдай тетради, Марвел. Я не умер».

Почерк был не Гриффинов.

Марвел встал так резко, что стул опрокинулся. Бросился к двери. Рванул ручку.

Дверь не открывалась. Что-то — кто-то — держало её с другой стороны.

— Сядь, — сказал голос.

Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Не Гриффинов — выше, мягче, с лёгким акцентом, которого Марвел не мог определить.

— Сядь, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда.

— Кто вы? — Марвел прижался спиной к двери. Ноги не держали; он съехал вниз и сел на пол, как тряпичная кукла. — Кто вы такой?

Пауза. Потом — смешок. Тихий, почти добродушный.

— Меня зовут Эдвард Кемп. Нет, не тот Кемп. Другой. Его двоюродный брат. Я физик, Марвел. И я нашёл записи Гриффина раньше, чем ты думаешь.

— Но... вы же...

— Невидим? Да. Уже шестнадцать дней. Формула работает. Но он ошибался в одном: обратный процесс возможен. Я нашёл способ. Мне нужна третья тетрадь.

Марвел сидел на полу, прижимая тетради к животу, и чувствовал, как холод ползёт от пальцев к локтям.

— Зачем? — спросил Марвел.

— Затем, что я не хочу остаться таким навсегда.

Это было сказано просто. Без пафоса, без угрозы. И Марвел вдруг понял, что верит. Не голосу — интонации. Интонации человека, который устал быть невидимым.

Марвел медленно поднялся. Положил тетради на стол.

— Берите, — сказал он. — Только... оставьте мне первые две. Там рецепты нет. Только записи. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу написать книгу.

Тишина. Долгая, как зимняя ночь.

Потом третья тетрадь поднялась со стола — сама, медленно, как во сне — и поплыла к двери. Дверь открылась.

— Спасибо, Марвел, — сказал голос из коридора. — Книгу пиши. Только имена поменяй.

Шаги — лёгкие, босые — прошлёпали по коридору и стихли.

Марвел стоял и смотрел на две оставшиеся тетради. Руки дрожали.

Он сел за стол. Взял перо.

И начал писать.

Красная тетрадь Марвела: Неоконченные записки Человека-невидимки

Марвел не умел толком читать. То есть — умел, конечно, буквы складывать в слова, слова в предложения, но дальше начиналось что-то мутное, как пивная пена в нечистой кружке. Слова были, а смысл — нет. Или наоборот: смысл был, а слов не хватало.

Но тетрадь он всё-таки открыл.

Она лежала у него под матрасом уже третью неделю. Красная, потрёпанная, с загнутыми углами. Пахла чем-то химическим — не то эфиром, не то формалином, — и ещё чем-то неуловимо человеческим. Потом. Страхом. Может быть, отчаянием, хотя Марвел не знал, как пахнет отчаяние.

Первые страницы были исписаны формулами. Марвел перелистнул их равнодушно. Цифры, буквы латинские, стрелочки какие-то. Чепуха. Но потом — потом начался текст.

«Я пишу это на случай, если не смогу завершить эксперимент обратного действия, — стояло там торопливым, прыгающим почерком. — Формула прозрачности оказалась проще, чем я думал. Формула возвращения — сложнее, чем я мог вообразить».

Марвел шевелил губами. Медленно. Каждое слово давалось ему как камень, который нужно перевернуть, чтобы посмотреть — что там, под ним.

«Кожа — это граница. Я понял это слишком поздно. Граница между тобой и миром. Когда она исчезает — исчезает не тело. Исчезает ты сам. Постепенно. Сначала перестаёшь видеть свои руки, потом — чувствовать их. Потом забываешь, какие они были. Какого цвета. Какой формы ногти. Были ли на пальцах мозоли...»

Марвел посмотрел на свои руки. Толстые, красные, с обломанными ногтями. Грязь под ними — вечная, неистребимая. Он вдруг подумал, что никогда не ценил эту грязь.

«Я украл у себя отражение, — продолжалась запись. — Это звучит как метафора, но это буквально. Я больше не существую в зеркалах. Ни в стёклах витрин, ни в лужах на мостовой, ни в чужих глазах — особенно в чужих глазах. Человек существует, пока его видят. Это не философия. Это физиология».

Дальше шли вычёркнутые строки. Много вычёркнутых строк. Марвел подносил тетрадь к свече, щурился, пытался разобрать — но Гриффин черкал основательно, как человек, который не хочет, чтобы вычеркнутое когда-нибудь прочли.

Потом — снова текст:

«Кемп не поймёт. Кемп — учёный. Он увидит в этом задачу. Уравнение, которое нужно решить. Он не поймёт, что уравнение — это я. Что переменные — это мои пальцы, мои веки, мой позвоночник, который ноет по ночам, хотя его не видно. Невидимый позвоночник болит точно так же, как видимый. Может, даже сильнее. Потому что некому пожаловаться».

Марвел закрыл тетрадь.

Он сидел в темноте. Свеча догорала. За окном шёл дождь — мелкий, английский, бесконечный. Где-то лаяла собака. Всё было нормально. Всё было обычно.

Но Марвел впервые в жизни подумал о человеке, которого боялся. Не как о чудовище. Не как о безумце с горящими глазами. А как о человеке с больной спиной, который не мог найти собственные руки в темноте.

Он снова открыл тетрадь. Последняя запись. Самая последняя — буквы крупные, неровные, как будто писал ребёнок. Или как будто рука дрожала.

«Формула обратного превращения существует. Я записал её на странице 47. Но для неё нужно тепло. Не химическое — человеческое. Прикосновение. Мне нужно, чтобы кто-то дотронулся до меня, зная, что я здесь. Не от страха. Не случайно. Осознанно. Как до человека. Но кто дотронется до того, кого не видит? Кто протянет руку в пустоту?»

Марвел перелистнул на страницу 47.

Там действительно была формула. Длинная, на всю страницу, с пометками на полях.

Но внизу, под формулой, стояла приписка — уже другими чернилами, другим почерком. Спокойным. Почти красивым:

«Я попробовал сам. Положил правую руку на левую. Не помогает. Своё собственное тепло — не считается».

Марвел захлопнул тетрадь. Сунул её обратно под матрас. Лёг. Долго лежал с открытыми глазами.

А потом — и он сам не понял, зачем — протянул руку в темноту и сжал пальцы. Крепко. Как будто там, в темноте, кто-то был.

Никого не было.

Но Марвел не убрал руку до самого утра.

Три дня прошло. Или четыре — в Порт-Бэрдоке к тому времени уже никто не считал.

Тело Гриффина увезли в первый же вечер. Констебль Эди, которому выпало это поручение, потом две недели не мог смотреть на сырое мясо у мясника — «слишком, — бормотал он в пабе, — слишком уж». На что именно «слишком уж», никто не переспрашивал.

Доктор Кемп не выходил из дома.

Дом стоял на холме, в конце Бэрдок-лейн, и в том мае — необыкновенно раннем, душном мае — глицинии оплели его до самой крыши. Тяжёлые лиловые грозди свисали до окон первого этажа, и ветер ворошил их с ленивой, почти издевательской нежностью. Красиво. Кемп ненавидел эту красоту — она была слишком спокойной для того, что случилось.

Он сидел в кабинете и думал о руках.

Не о формулах — к чёрту формулы; они остались у бродяги Марвела, и пусть себе. О руках. О том, как невидимые пальцы сжимали его горло в последнюю их встречу, и он не видел ничего — только давление, запах чужого немытого тела, хриплое дыхание откуда-то из пустоты. Потом толпа навалилась, и Гриффин...

Кемп потёр шею. Синяки сошли. Ощущение — нет.

В городе между тем стояли военные. Полурота из Бэрдшира, вызванная ещё в разгар событий, расположилась лагерем на лугу за церковью Святого Мартина. Командовал ею капитан Форсайт — рыжий, сухой, из тех офицеров, которые всему верят исключительно после рапорта в трёх экземплярах. Невидимку он не застал. Тело — видел. Формулу — нет. Но уезжать отказывался наотрез.

«До получения письменного распоряжения из Лондона, — повторял Форсайт каждое утро своему лейтенанту, — мы остаёмся на позиции».

На позиции. С пушкой.

Пушка была полевая, шестифунтовая, и стояла на лугу, направленная с тупой военной неопределённостью куда-то в сторону моря. Местные мальчишки бегали трогать колёса; часовой их шугал, но без особого рвения — сам скучал.

* * *

На четвёртый день — или пятый; впрочем, я уже упоминал, что со счётом было скверно, — произошло нечто, заставившее Кемпа выйти из дома.

Миссис Холл — да, та самая миссис Холл из «Кучера и коней», у которой Гриффин квартировал в Айпинге, — прислала ему письмо. Как оно дошло при полуживой почте — загадка; но дошло. На двух страницах, с кляксами и подчёркиваниями. Суть сводилась к следующему: в комнате, которую занимал постоялец (так миссис Холл упорно именовала Гриффина, словно тот всего лишь задержал оплату), она нашла вещи.

Какие вещи — описывалось сбивчиво. Склянки. Аппараты. Записи.

И женское платье.

Кемп перечитал последнюю строку трижды.

Женское платье. Точнее — юбка, блузка и чулки, аккуратно сложенные под кроватью. Маленького размера. Миссис Холл прибавляла, что вещи были «приличные, не из дешёвых», и что она «не знает, что и подумать».

Кемп знал. Вернее — начинал догадываться, и от этой догадки его мутило.

Гриффин работал один. Это было известно. Но что если — не всегда?

* * *

Снег выпал двадцать восьмого мая.

Это было абсурдно. Совершенно, издевательски абсурдно — после недели духоты, после глициний, после всего. Он повалил ночью, крупный и мокрый, и к утру лежал слоем в два дюйма. Миссис Банк, жившая на Хай-стрит, обнаружила поутру, что её розы — алые, майские, едва распустившиеся — торчат из белого по самые бутоны.

Розы на снегу.

Она потом рассказывала об этом с выражением человека, увидевшего знамение. Может, и увидела. В Порт-Бэрдоке после истории с невидимкой готовы были усмотреть знамение в чём угодно — хоть в капусте.

Кемп вышел из дома впервые за пять дней. Воздух пах мокрой землёй и чем-то сладковатым — подмёрзшей сиренью, что ли. Снег уже таял, превращая улицы в кашу. Глицинии на стене его дома обвисли, побитые холодом, и с лиловых кистей капала вода — мерно, по-похоронному.

Он шёл к лагерю Форсайта — показать письмо миссис Холл.

И по дороге, на углу Лэмб-лейн, услышал шаги.

Шаги. И больше ничего.

Ни человека, ни тени — только звук: мокрый шлёпающий звук босых ног по талому снегу. Кемп остановился. Что-то внутри — не сердце, нет; какой-то нерв, какой-то дурацкий узел под рёбрами — дёрнулся и замер. Потом заколотилось всё разом.

— Гриффин? — сказал он. Голос вышел сиплый, чужой.

Шаги замерли.

Молчание.

— Гриффин мёртв, — сказал Кемп, не знамо кому — то ли невидимому присутствию, то ли себе самому. — Я видел тело. Его забили... Он мёртв.

И тогда — ответ. Не слово. Звук. Всхлип — тонкий, высокий, определённо женский. И снова шаги, быстрые, убегающие; и на снегу перед Кемпом проступили следы босых ног — маленькие, узкие, не мужские, — уходящие прочь по Лэмб-лейн к побережью.

Кемп смотрел на следы.

Женское платье под кроватью. Босые ноги. Всхлип.

— Боже, — сказал он.

* * *

Капитан Форсайт выслушал его с выражением человека, которому докладывают о появлении морского змея в пруду для уток.

— Невидимая... женщина, — повторил он. — Доктор Кемп. Вы ведь понимаете, как это звучит.

— Я понимаю, как это звучит, — Кемп говорил быстро; ему казалось, что от скорости зависит убедительность. Не зависела, конечно. — Я также помню, как звучал невидимый мужчина — пока не начал убивать. Гриффин ставил опыты; он мог проводить их не только на себе. У него была подопытная. Она, по всей видимости, до сих пор в городе. Раздетая. Замёрзшая. Голодная.

— Раздетая? — Форсайт поднял бровь. Одну. Рыжую.

— Невидимость действует только на тело. Одежда остаётся видимой. Стало быть...

— Стало быть, она голая.

— Да. На снегу. В мае. Капитан, мне нужны ваши люди — оцепить район побережья. Следы вели к морю.

Форсайт молчал. За палаткой, на лугу, шестифунтовка поблёскивала мокрым металлом; часовой у неё переминался, хлопая себя по бокам. Розы миссис Банк горели через два забора — алые мазки на тающем белом.

— Хорошо, — сказал Форсайт наконец. — Но если это окажется розыгрыш здешних пьяниц, доктор...

— Не окажется.

* * *

Её нашли к вечеру. Вернее — она нашла их.

Оцепление растянулось от Лэмб-лейн до обрыва над пляжем, и солдаты, чувствуя себя дураками, шли цепью по раскисшему снегу с вытянутыми вперёд руками — как играющие в жмурки великовозрастные болваны. Мальчишки, разумеется, сбежались; сержант Пикетт дважды хватал вместо невидимки чью-то козу.

А потом — крик.

Не солдатский. Тонкий, надорванный, из-за каменной стены, отделявшей заброшенный сад покойного доктора Кейбла от улицы.

Кемп перелез первым. За стеной — шиповник одичал, розовые кусты спутались с плющом, а в дальнем углу, у сарая, снег был примят. Примят так, будто кто-то сидел. Или лежал, скорчившись.

— Не подходите, — сказал голос.

Женский. Молодой. Хриплый от холода и чего-то ещё — отчаяния, вероятно, хотя Кемп не любил это слово; слишком литературно. Голос шёл из пустоты, из того места, где примятый снег хранил очертания невидимого тела.

Кемп остановился.

— Меня зовут Кемп, — сказал он. — Доктор Кемп. Я знал Гриффина. Я... — он запнулся. «Я его предал» было бы точнее всего, но вряд ли это сейчас помогло бы. — Я хочу помочь.

Тишина. Потом дрожащий выдох — пар завился в холодном воздухе, обозначив на мгновение контур губ. Всего на мгновение; потом — ничего.

— Он говорил, что это обратимо, — сказал голос. — Что найдёт способ. Что нужно только время.

— Когда? Когда он это сделал с вами?

— В январе. Я помогала ему в лаборатории. В Лондоне, до того как он... Мне было негде жить, и он предложил... — пауза. — Он сказал, что это безопасно. Что на кошке получилось. Что обратный процесс — вопрос недели.

Январь. Пять месяцев. Пять месяцев невидимости — голой, беспомощной, в стране, где тебя сочтут призраком или чем похуже.

— Как вас зовут? — спросил Кемп, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал мягко. Мягче, чем он привык от себя слышать.

— Элис. Элис Фрост. Но это не... впрочем, неважно.

В этот момент пушка выстрелила.

Грохот ударил по ушам так, будто кто-то хлопнул ладонями по обеим сторонам черепа. Голуби с церковной колокольни взметнулись разом — белая рваная простыня на сером небе. Кемп пригнулся машинально; из-за стены — крики, ругань сержанта, чей-то виноватый, блеющий рапорт. И голос Форсайта, ледяной от бешенства:

— Кто. Разрешил. Стрелять.

Никто не разрешал. Рядовой Блэкуэлл, караульный при орудии, утверждал, что «оно само» — что, применительно к шестифунтовой полевой пушке, было объяснением столь же нелепым, сколь и тревожным. Ядро ушло в море, никого не задев — разве что чаек.

Но когда Кемп обернулся к тому месту, где примятый снег хранил контуры невидимого тела, — там было пусто.

Элис убежала.

На снегу — только отпечатки босых ступней, мелкие, торопливые, к калитке и дальше, к обрыву. И лепесток шиповника, розовый, прибитый к белому.

* * *

Кемп искал её три дня.

Не с солдатами — Форсайт, осатаневший после инцидента с пушкой, свернул оцепление и строчил в Лондон рапорт, где слово «невидимая» не появилось ни разу. Один. Без помощи.

Он оставлял еду на подоконнике. Хлеб, сыр, яблоки — что нашлось. Наутро тарелки были пусты. Оставлял одеяло на крыльце — наутро оно лежало там же, но было тёплым. Он говорил в пустоту, чувствуя себя безумцем:

— Элис, я не причиню вам вреда. Мне нужны записи Гриффина — те, что у Марвела. Возможно, в них есть обратная формула. Возможно... Я не обещаю, но — возможно — это можно исправить.

Молчание. Ветер. Глицинии на стене качались, роняя лиловые лепестки на мокрые ступени — медленно, по одному, как будто отсчитывали что-то.

На третье утро он нашёл на подоконнике, рядом с пустой тарелкой, записку. Буквы — корявые, ломаные; писать невидимой рукой, не видя ни пера, ни собственных пальцев, — занятие не из лёгких. Но разобрать было можно:

«Я не верю вам. Но мне некуда идти. Записи Гриффина — в его лондонской комнате, на Грейт-Портленд-стрит, за обоями в нише у камина. Он прятал дубликат. Марвел не знает. Найдите их. Пожалуйста.»

Кемп прочёл записку. Сложил. Убрал в нагрудный карман.

Потом вернулся в дом — собирать чемодан. Лондонский поезд уходил в полдень.

Снег к тому времени сошёл. Розы миссис Банк стояли как ни в чём не бывало — алые, нахальные, живые, будто не было никакого снега и никогда не будет. Глицинии подсыхали на тёплых стенах. Порт-Бэрдок возвращался к своей провинциальной, непробиваемой, каменной нормальности.

Но на крыльце дома Кемпа — на самом краю верхней ступени — осталась вмятина в подтаявшем льду. Маленькая. Неглубокая. Как будто кто-то сидел там всю ночь, поджав босые ноги, и смотрел на закрытую дверь.

Итак, со всей ответственностью заявляю: мистер Томас Марвел, трактирщик из Порт-Стоу, был — и, смею думать, остаётся — величайшим мошенником, какого знало южное побережье Англии. И одновременно — величайшим трусом.

Впрочем, одно другому не мешает. Даже, пожалуй, помогает.

Тетради Гриффина — три штуки, в коричневых картонных обложках, исписанные мелким, злым, торопливым почерком человека, который знал, что гениален, и сердился на мир за то, что мир этого не понимает, — лежали в железном ящике под стойкой. Марвел запирал ящик на замок, замок заматывал тряпкой, тряпку придавливал бочонком, а бочонок подпирал стулом. Каждый вечер, убедившись, что последний посетитель ушёл, он извлекал тетради и садился за угловой стол при свече.

Читал он медленно. Нет, даже не так — он разглядывал. Буквы были ему знакомы, слова — по большей части тоже, но вот их сочетания... «Рефрактивный индекс тканей при облучении длиной волны...» Марвел шевелил губами, хмурился, чесал в затылке и с тоской поглядывал на дверь, за которой была простая, понятная жизнь: пиво, сплетни, драки по субботам.

— Рефрактивный, — бормотал он, пробуя слово на вкус, как пробуют подозрительную устрицу. — Ин-декс. Ре-фрак-тив-ный ин-декс.

Ничего не происходило. Слово не открывало тайн. Тайны сидели в этих тетрадях, как устрицы в раковинах, — наглухо запертые и, вероятно, опасные для здоровья.

Но Марвел не сдавался. Не из храбрости — упаси Боже! — а из жадности. Формула невидимости — это ведь... Нет, он даже боялся додумывать. Возможности разворачивались перед его внутренним взором, как ковровая дорожка перед королевой, и каждая возможность пахла деньгами. Невидимый вор. Невидимый шпион. Невидимый... Ладно, хватит. Главное — невидимый.

Он нанял мальчишку из деревни — якобы для уборки, а на самом деле для того, чтобы тот читал ему вслух непонятные слова и объяснял, что они значат. Мальчишка, двенадцатилетний сын аптекаря по имени Джонни Уикс, оказался смышлёным, и Марвел тут же его возненавидел — той особой ненавистью, какую питают невежды к тем, кто знает больше.

— Вот тут, мистер Марвел, — говорил Джонни, водя пальцем по странице, — он пишет про формулу Лоренца-Лорентца. Это из оптики. Связь между показателем преломления вещества и его плотностью. Если изменить показатель преломления живой ткани до единицы, то...

— До единицы, — повторял Марвел глубокомысленно. — Ясно, ясно. Можешь идти.

Джонни уходил, а Марвел сидел и таращился на формулы с таким выражением лица, с каким, вероятно, обезьяна таращится на карманные часы. Блестит, тикает, явно важная штука — а что с ней делать?

Однажды — это было в среду, я запомнил, потому что по средам мясник привозил свинину, а в тот день не привёз, и Марвел был не в духе, — так вот, в эту самую среду он обнаружил на полях тетради нечто, заставившее его подпрыгнуть на стуле.

Рисунок. Простой, как детская считалка. Гриффин изобразил аппарат: два зеркала, линза между ними, горелка снизу. И рядом — стрелочки, пометки, а под рисунком — «Preliminary test on cat. Partial success. Duration: 47 min.»

На коте! Гриффин испытывал формулу на коте!

Марвел посмотрел на своего кота — рыжего, наглого, одноухого зверя по имени Генерал, — и Генерал посмотрел на Марвела. В жёлтых кошачьих глазах читалось презрение, которое коты питают ко всему человечеству, и в особенности к трактирщикам.

— Не-ет, — сказал Марвел, обращаясь то ли к коту, то ли к самому себе. — Нет, нет и нет.

Три дня он не прикасался к тетрадям. На четвёртый — прикоснулся. На пятый — послал Джонни Уикса в аптеку за списком реактивов, который нашёл на последней странице третьей тетради. На шестой — соорудил из двух старых зеркал и увеличительного стекла нечто, отдалённо напоминающее рисунок Гриффина.

Генерал спал на подоконнике.

— Это для науки, — сказал Марвел, беря кота. Генерал вцепился ему в руку, оставив четыре глубокие царапины, и Марвел решил, что наука подождёт. Он замотал руку тряпкой, выпил для храбрости, потом выпил ещё, потом уснул прямо за стойкой, и ему снился невидимый кот, гоняющийся за невидимой мышью по невидимой кухне.

Проснувшись утром, он обнаружил, что Генерал исчез. Не в том смысле, что стал невидимым, — нет, он просто ушёл, как уходят все коты, когда им вздумается. Но Марвел два часа ползал по трактиру на четвереньках, шаря руками в воздухе и шёпотом умоляя: «Генерал! Генерал, миленький! Ты здесь?»

Генерал вернулся к обеду. Видимый, наглый, с дохлой мышью в зубах. Положил мышь на порог, посмотрел на Марвела с обычным презрением и ушёл спать.

Марвел запер тетради в железный ящик, замотал замок тряпкой, придавил бочонком и подпёр стулом. Сел, отдышался.

— Наука, — сказал он с чувством, — это не для меня.

Но вечером — опять вечером, всегда вечером, когда здравый смысл засыпает, а жадность просыпается, — он снова достал тетради. И снова открыл на странице с рисунком.

И посмотрел на Генерала.

Генерал посмотрел на него.

Противостояние продолжается по сей день.