Лента контента

Двадцать девять лет назад из окна пражской больницы выпал человек, который кормил голубей. По крайней мере, так гласит официальная версия. Богумилу Грабалу было 82 года, и он провёл жизнь так, как писал свои книги — хаотично, пьяно, гениально и с абсолютным презрением к тому, что о нём подумают приличные люди. Если вы никогда не читали Грабала, вы, вероятно, счастливый человек. Потому что после него смотреть на мир прежними глазами уже не получится.

Давайте начистоту: Грабал — это не тот писатель, которого проходят в школе и потом с облегчением забывают. Это писатель, который залезает вам под кожу где-то между третьей кружкой пива и четвёртой, и остаётся там навсегда, как татуировка, сделанная в юности по глупости, но которую вы ни за что не сведёте.

«Слишком шумное одиночество» — это история о человеке, который тридцать пять лет прессует макулатуру. Звучит как самый скучный синопсис в истории литературы, правда? Но Грабал делает из этого поэму о том, как знание спасает и уничтожает одновременно. Главный герой Гантя спасает книги из-под пресса, читает их, напивается, философствует и медленно сходит с ума от красоты, которую вынужден уничтожать. Это Сизиф, только вместо камня — тонны Гёте, Канта и порнографических журналов, спрессованных в аккуратные кубы. Если вы работали на нелюбимой работе хоть неделю, вы поймёте Гантю лучше, чем собственную мать.

«Поезда особого назначения» принесли Грабалу мировую славу благодаря фильму Иржи Менцеля, который получил «Оскар» в 1968 году. История о молодом железнодорожнике во время нацистской оккупации, который больше думает о сексе, чем о сопротивлении. Грабал умудрился написать антивоенный роман, в котором война — это фон для по-настоящему важных вещей: первой любви, первого унижения, первого взросления. Западные критики были в шоке. Как можно писать о Второй мировой без пафоса и надрыва? Оказывается, можно. И получается честнее, чем у тех, кто заламывает руки.

«Я обслуживал английского короля» — это уже совсем другая история. Официант Дитя, маленький человек с наполеоновскими амбициями, проходит через всю чехословацкую историю двадцатого века, оставаясь неизменно мелочным, смешным и трагически узнаваемым. Грабал не судит своего героя. Он просто показывает, как маленькие люди делают маленькие подлости и как из этих маленьких подлостей складывается большая история. Это больно. Это смешно. Это правда.

Грабал писал так называемым методом «потока сознания», но не в заумном джойсовском смысле. Его поток — это разговор подвыпившего дядьки в пивной, который вдруг начинает говорить вещи такой пронзительной точности, что ты забываешь о запахе пива и несвежих закусках. Он мог написать предложение на три страницы, и ты не замечал, где оно началось и где закончилось. Это не небрежность. Это высший пилотаж.

Коммунисты его то запрещали, то разрешали, то снова запрещали. Грабал подписал какие-то покаянные письма в семидесятых, за что его до сих пор попрекают чешские интеллектуалы. Но знаете что? Он был честен в своей слабости. Не строил из себя героя сопротивления. Просто хотел писать и пить пиво в любимой пивной «У золотого тигра». И писал. И пил. До самого конца.

Сегодня Грабала читают по всему миру, его книги переведены на десятки языков, а в Праге водят экскурсии по его любимым пивным. Ирония в том, что писатель, всю жизнь воспевавший маленьких людей и их маленькие радости, сам стал культурным брендом. Футболки с цитатами, открытки с портретом, именное пиво. Гантя из «Слишком шумного одиночества» оценил бы этот абсурд.

Но важно другое. Грабал научил нас, что великая литература не обязана быть серьёзной. Что можно писать о прессовщике макулатуры и официанте так, будто пишешь о королях и философах. Что юмор — это не побег от реальности, а способ смотреть ей в лицо, не отводя глаз. Что пиво и книги — это, возможно, всё, что нужно человеку для счастья. Или для качественного несчастья, что в его вселенной почти одно и то же.

Двадцать девять лет без Грабала. Он бы посмеялся над этой датой, заказал бы ещё одну кружку и рассказал историю о том, как однажды встретил в пивной говорящую мышь. И мы бы слушали, раскрыв рты, не зная — врёт он или нет. С Грабалом это было неважно. Важно было только то, как он это рассказывает.

Если вы ещё не читали его — начните со «Слишком шумного одиночества». Это займёт вечер и изменит то, как вы смотрите на книги, работу и одиночество. А потом выпейте пива. Грабал бы одобрил.

Представьте: польская психолог с дредами получает Нобелевскую премию и рассказывает шведскому королю о том, как важно быть грибницей. Нет, это не завязка артхаусного фильма — это реальная биография Ольги Токарчук, которой сегодня исполняется 64 года. Женщина, которая превратила литературу в шаманское путешествие, доказала: чтобы стать классиком, не обязательно писать понятно — достаточно писать так, чтобы читатель не мог оторваться, даже если не понимает ни черта.

Когда в 2018 году Шведская академия объявила о присуждении ей Нобелевской премии, половина мира спросила: «Кто это?» Вторая половина самодовольно усмехнулась: «А мы предупреждали». Токарчук к тому моменту уже двадцать лет была звездой в Польше — со скандалами, угрозами смерти и статусом национальной предательницы. Знаете, за что? За то, что осмелилась написать правду о том, как поляки убивали евреев во время Второй мировой. В стране, где национальная гордость — это святое, Токарчук оказалась той самой неудобной тёткой на семейном застолье, которая вдруг начинает рассказывать про скелеты в шкафу.

Родилась она 29 января 1962 года в Сулехуве — городке настолько маленьком, что его главной достопримечательностью была библиотека, которой заведовали её родители. Можно сказать, что Токарчук выросла между книжными полками, впитывая литературу как губка. Но не спешите представлять себе тихую девочку с косичками — юная Ольга изучала психологию в Варшавском университете и работала психотерапевтом. То есть профессионально копалась в человеческих мозгах, прежде чем начать делать это на бумаге.

Её литературный дебют состоялся в 1993 году с романом «Путь Людей Книги» — мистической историей о поиске загадочного манускрипта. Уже тогда было понятно, что Токарчук не собирается писать бытовые драмы о жизни в панельках. Её интересовало нечто большее: связь человека с космосом, природой, временем и всем тем, что невозможно пощупать руками, но можно почувствовать позвоночником.

«Бегуны» (Flights, 2007) — роман, за который она получила Международную Букеровскую премию в 2018 году — это вообще отдельная история. Представьте себе книгу без традиционного сюжета, где фрагменты о путешествиях, анатомии, консервации человеческих тел и философии движения сплетаются в нечто гипнотическое. Токарчук называет это «констелляционным романом» — когда отдельные истории, как звёзды, складываются в созвездие смысла. Критики поначалу хватались за голову: это вообще роман или сборник эссе? А Токарчук только загадочно улыбалась и продолжала ломать жанровые границы.

Но настоящий памятник она воздвигла себе с «Книгами Якова» (The Books of Jacob, 2014) — тысячестраничной эпопеей о Якове Франке, еврейском мистике XVIII века, который объявил себя мессией и увёл за собой тысячи последователей. Роман написан задом наперёд — страницы пронумерованы справа налево, в еврейской традиции. Токарчук провела годы в архивах, изучая документы на польском, иврите, идише, латыни и турецком. Это не просто книга — это археологические раскопки целой эпохи, которую Польша предпочла бы забыть. Многонациональная, многоконфессиональная Речь Посполитая, где евреи, христиане и мусульмане сосуществовали в причудливом танце — всё это Токарчук воскресила с дотошностью учёного и страстью поэта.

«Веди свой плуг по костям мертвецов» (Drive Your Plow Over the Bones of the Dead, 2009) — совсем другой зверь. Это детектив, где пожилая чудачка Янина Душейко расследует серию убийств охотников в польской глуши. Но Токарчук не была бы собой, если бы написала просто триллер. Книга превращается в манифест прав животных, экологическую притчу и размышление о насилии, которое люди считают нормой. Когда роман экранизировала Агнешка Холланд, консервативная Польша снова взорвалась: как можно сочувствовать героине, которая ненавидит охотников? А Токарчук снова только усмехнулась — провокация удалась.

Её нобелевская лекция стала отдельным событием. Токарчук говорила о необходимости новых способов рассказывать истории — не линейных нарративов с героем в центре, а сетевых структур, где всё связано со всем. Она использовала метафору грибницы: мы привыкли видеть отдельные грибы, но под землёй они соединены в единый организм. Литература, по Токарчук, должна показывать эти невидимые связи между людьми, животными, растениями, временами и пространствами.

Сегодня Ольге Токарчук 64 года, и она продолжает быть занозой в заднице польского истеблишмента. Она открыто поддерживает ЛГБТ-сообщество, экологические движения, права мигрантов — всё то, от чего у правящей партии начинается нервный тик. При этом её книги переведены на пятьдесят языков и продаются миллионными тиражами. Парадокс? Нет, просто доказательство того, что хорошая литература всегда больше, чем политика.

Что делает Токарчук уникальной? Она умеет быть одновременно локальной и универсальной. Её Польша — это не открыточные виды Кракова, а глухие деревни на границе с Чехией, где люди живут по законам, которые старше любого государства. Но через эту конкретику она говорит о вещах, понятных читателю в любой точке мира: о смерти и памяти, о насилии и сострадании, о том, как мы связаны с миром, который упорно пытаемся разрушить.

Если вы ещё не читали Токарчук — сегодня отличный повод начать. Только не ждите лёгкого чтения под пиво. Её книги требуют внимания, терпения и готовности к тому, что после последней страницы мир будет выглядеть немного иначе. А разве не для этого существует литература?

Пятьдесят четыре года назад умер человек, который лучше всех понимал главную болезнь современности — ожидание. Нет, не того ожидания, когда курьер везёт тебе пиццу. А того экзистенциального, тягучего, когда ты сидишь и ждёшь, что вот-вот начнётся настоящая жизнь. Дино Буццати написал об этом так точно, что спустя полвека после его смерти читать его больно и смешно одновременно.

Давай начистоту: ты знаешь Буццати? Если нет — поздравляю, ты как большинство людей, которые проходят мимо гениев, потому что их фамилии сложно произносить. Итальянец с немецкими корнями, журналист Corriere della Sera, художник, альпинист и человек, который умудрился написать один из самых депрессивных романов двадцатого века, оставаясь при этом невероятно ироничным.

«Татарская пустыня» — вот его главный удар под дых. Молодой офицер Джованни Дрого прибывает в крепость Бастиани на границе с пустыней, откуда якобы однажды придут враги. Спойлер: он проведёт там всю жизнь. Буквально всю. Ожидая битвы, которая случится, когда ему уже будет всё равно. Звучит как твоя работа в опенспейсе? Не случайно. Буццати писал не о крепости — он писал о каждом из нас, кто откладывает жизнь на потом, ждёт идеального момента, правильного времени, подходящих условий.

Самое жуткое в «Татарской пустыне» — это не то, что ничего не происходит. Жуткое — это то, как незаметно проходит время. Буццати гениально показывает, как месяцы становятся годами, годы — десятилетиями, а ты всё ещё ждёшь. Ждёшь повышения, ждёшь любви, ждёшь момента, когда наконец начнёшь заниматься тем, чем всегда хотел. Он написал это в 1940 году, но, чёрт возьми, он написал про 2026-й.

А теперь про его рассказы. «Шестьдесят историй» — это сборник, который читается как сборник снов. Причём не тех красивых снов про полёты, а тех странных, тревожных, после которых просыпаешься с ощущением, что что-то не так с реальностью. Буццати был мастером фантастического реализма задолго до того, как это стало модным благодаря латиноамериканцам. Он брал обыденные ситуации и добавлял туда одну абсурдную деталь — и вдруг вся жизнь оказывалась абсурдной.

Возьми его рассказ «Семь этажей» — человек попадает в санаторий на верхний этаж с лёгким недомоганием. Постепенно его переводят всё ниже и ниже, а на первом этаже — только безнадёжные. Угадай, где он окажется? Это не просто история о болезни — это история о том, как система перемалывает человека, как бюрократия превращает живого человека в статистику. Кафка бы аплодировал, если бы умел выражать эмоции.

Кстати, о Кафке. Буццати всю жизнь отбивался от сравнений с ним. И правильно делал. Кафка — это холодный ужас перед непостижимой системой. Буццати — это тёплый, почти домашний ужас перед тем, как мы сами себя хороним в рутине. Кафка пугает, Буццати — грустно улыбается, понимая, что мы все в одной лодке.

Почему его нужно читать сегодня? Потому что мы живём в эпоху бесконечного ожидания. Ждём выходных, отпуска, пенсии, когда дети вырастут, когда ипотека закончится, когда наступит подходящий момент. Буццати смотрит на нас с той стороны и спрашивает: «А ты уверен, что этот момент вообще существует?» Он не даёт ответов — великие писатели не дают ответов. Они задают вопросы так, что ты потом неделю не можешь уснуть.

И знаешь, что особенно ценно? Буццати не был мрачным затворником. Он работал журналистом, ходил в горы, рисовал картины, жил полной жизнью. Просто он видел изнанку этой жизни — все те моменты, когда мы откладываем счастье на потом, все те крепости на границе пустыни, в которых мы добровольно заточаем себя.

Его проза — это зеркало. Неприятное, честное, показывающее все морщины и седые волосы. Но только посмотрев в такое зеркало, можно что-то изменить. Или хотя бы перестать обманывать себя.

Пятьдесят четыре года без Буццати. А его книги всё ещё актуальнее любых бестселлеров о продуктивности и успешном успехе. Потому что он писал не о том, как жить правильно — он писал о том, как мы на самом деле живём. И это, пожалуй, самый честный подарок, который может сделать писатель своему читателю: не утешение, а правду. Болезненную, некомфортную, но освобождающую.

Так что если ты ещё не читал «Татарскую пустыню» — прочитай. Только не откладывай на потом. Буццати бы оценил эту иронию.