Лента контента

Через неделю после похорон доктора Рагина в земскую больницу прибыл новый врач.

Звали его Павел Игнатьевич Сушков. Ему было тридцать два года, он носил пенсне с тонкой золотой оправой и имел привычку потирать руки перед тем, как что-нибудь сказать. Приехал он из Москвы, где служил ординатором в Мариинской больнице, и привез с собой два чемодана книг, саквояж с инструментами и убеждение, что медицина в провинции нуждается прежде всего в честных людях.

Смотритель Сергей Сергеич встретил его во дворе, показал флигель для проживания и сообщил, что прежний доктор скончался от удара, — так это было оформлено в бумагах. Сушков кивнул, не переспрашивая. Он уже слышал кое-что в дороге, но решил составить мнение самостоятельно.

В первый же день он обошел все корпуса.

Больница производила впечатление учреждения, которое давно перестало бороться с собственным запустением и нашло в нем своеобразный покой. Стены облупились, но равномерно. Полы скрипели, но привычно. Фельдшер Сергей Сергеич, сопровождавший нового доктора, говорил мало и смотрел в сторону — так человек смотрит, когда заранее знает, что собеседник задаст неудобный вопрос, и надеется, что не задаст.

Сушков задал.

— А что в том флигеле? — спросил он, указывая на приземистое здание за больничным садом, окруженное лопухами и рыжей от ржавчины оградой.

— Палата номер шесть, — ответил Сергей Сергеич и замолчал так, словно сказанное объясняло все.

Сушков пошел смотреть.

Он толкнул дверь, и ему в лицо ударил запах — тяжелый, кислый, въевшийся в штукатурку годами. В сенях, на табурете, сидел сторож Никитка, плотный мужик с маленькими глазами и большими красными кулаками. Он встал при появлении нового доктора, но не посторонился. Просто встал — как вещь, переставленная с одного места на другое.

— Открой, — сказал Сушков.

Никитка открыл.

В палате было пятеро. Четверо лежали или сидели в позах, выражавших не столько болезнь, сколько давнишнее привыкание к неподвижности. Пятый стоял у окна. Это был Громов — Иван Дмитрич Громов, — и он обернулся, когда дверь скрипнула.

— Еще один, — сказал Громов. Не зло. Скорее констатируя.

Сушков представился. Объяснил, что назначен вместо покойного доктора. Спросил, есть ли жалобы.

Громов засмеялся. Коротко, сухо, как человек, которому рассказали анекдот, понятный только ему.

— Жалобы, — повторил он. — Жалобы есть. Вы присядьте. Жалоб хватит до утра.

И Сушков присел.

Он просидел в палате два часа. Громов говорил — сбивчиво, перескакивая с предмета на предмет, но временами с такой ясностью, что Сушков ловил себя на мысли: этот человек не безумен. Или безумен так, как бывают безумны люди, слишком долго думавшие о вещах, о которых лучше не думать.

Громов рассказал про Рагина. Про их разговоры. Про то, как доктор сначала приходил из любопытства, потом — по привычке, потом — потому что больше некуда было идти. Про то, как однажды доктора привели сюда же, и Никитка ударил его в живот.

— Он умер через день, — сказал Громов. — Кровоизлияние. Но вы этого в бумагах не найдете. В бумагах — удар. Апоплексический. Аккуратное слово, правда? Много букв, и ни одна не виновата.

Сушков вышел из палаты, и ему показалось, что воздух снаружи — тот самый больничный воздух, который утром казался ему затхлым — стал вдруг свежим, как после грозы. Потому что внутри было хуже.

Он написал рапорт. Подробный. На четырех страницах, мелким почерком. Описал состояние палаты, отсутствие вентиляции, непригодность постельного белья, отсутствие лечения, побои со стороны сторожа. Отправил в земскую управу.

Ответ пришел через три недели. На одной странице, крупным почерком. Смысл ответа сводился к тому, что средств на улучшения не предусмотрено, а сторож Никитка служит при больнице восемнадцать лет и нареканий не имел.

Сушков написал второй рапорт. Ответ пришел через месяц. Смысл был тот же, но почерк стал еще крупнее.

Третий рапорт он начал писать, но не закончил. Сел за стол вечером, обмакнул перо и понял, что не помнит, с какого слова начинать. Не то чтобы забыл. Просто все слова, которые приходили в голову, он уже использовал — в первом рапорте и во втором, — и ни одно из них ничего не изменило. Слова были как камни, брошенные в колодец: летели долго, звук удара был глухой, а воды на поверхности не прибавлялось.

Он стал пить пиво по вечерам. Немного, стакан или два. Потом три. Не потому что хотелось, а потому что вечера стали длинными. Книги, привезенные из Москвы, стояли на полке нетронутые — он разложил их в первый день и с тех пор не открывал. Иногда он смотрел на их корешки и думал, что в них написано про другую жизнь, которая существует где-то, но не здесь.

В палату номер шесть он продолжал ходить. Сначала — каждый день. Потом через день. Потом два раза в неделю. Громов замечал это и ничего не говорил. Только однажды, когда Сушков пришел после недельного перерыва, сказал:

— Рагин тоже начинал с каждого дня.

Сушков промолчал. Ему нечего было ответить, и это молчание было страшнее, чем любые слова, потому что он понимал: Громов прав.

К весне Сушков стал подавать рапорты о переименовании палаты. Это было единственное, чего он мог добиться: сменить номер на двери. Земская управа не возражала — расходов это не требовало.

Табличку повесили в мае. «Палата №7». Никитка по-прежнему сидел на табурете. Больные по-прежнему лежали в тех же позах. Громов стоял у окна.

Но номер был другой. И Сушков, проходя мимо, мог теперь думать, что хоть что-то сделал. Этой мысли хватало до вечера. А вечером он наливал себе пиво и смотрел на корешки книг, которые рассказывали про другую жизнь.

Иногда к нему заходил почтмейстер Михаил Аверьяныч — постаревший, с трясущимися руками, — и рассказывал про покойного Рагина. Говорил, что тот был хороший человек, добрый, только странный немного.

— Философствовал много, — говорил Михаил Аверьяныч и качал головой. — А философия, я вам скажу, — вещь вредная. Она человека от дела отвлекает.

Сушков слушал, кивал и не спорил. Спорить было бесполезно. И даже не потому, что Михаил Аверьяныч не понял бы. А потому, что Сушков сам уже не был уверен, что философствование — это не болезнь. Что думание о справедливости — не первый симптом. Что он сам — не следующий пациент палаты с новым номером и старыми стенами.

Евгений Павлович Радомский приехал в Швейцарию во второй раз — через полтора года после первого визита, и на этот раз без всяких к тому особенных причин; то есть причины, разумеется, были, но он и сам бы затруднился объяснить их вполне. Просто ехал из Рима в Лион по делу, не имевшему к князю никакого отношения, и вдруг — свернул. На станции в Базеле — взял билет не туда, куда следовало, и даже удивился этому, хотя удивляться, собственно, было нечему.

Шнейдер встретил его во дворе — постаревший, сутулый, с какой-то новой привычкой тереть левый глаз ладонью, точно ему все время что-то мешало.

— Без перемен, — сказал он сразу, не дожидаясь вопроса. — Совершенно без перемен. Впрочем...

Он замолчал.

— Впрочем — что? — переспросил Евгений Павлович, и что-то сдвинулось у него внутри, какая-то мелкая, колючая штука — не надежда, нет; скорее предчувствие, что ему сейчас скажут нечто, к чему он не готов.

— Он заплакал, — сказал Шнейдер. — Позавчера. Первый раз за весь этот период.

Тишина.

Двор клиники был залит тем бледным, жидковатым швейцарским солнцем, от которого все выглядит чисто, но не весело — как на акварели, забытой на подоконнике и выцветшей с одного краю. Каштан у ограды уронил несколько листьев; дворник, судя по всему, еще не выходил, потому что листья лежали ровно, нетронутые, и один — прямо на ступеньке у входа, желтый, с подвернутым краем, — чем-то напоминал ладонь.

Евгений Павлович поднялся по лестнице. Коридор. Запах — аптечный, ровный, привычный, из тех запахов, к которым привыкаешь на третьем вдохе и перестаешь замечать. Дверь — третья слева.

Князь сидел у окна.

Вот именно так — сидел у окна, как и в прошлый раз, как и, вероятно, во все те пятьсот с лишним дней, которые прошли между двумя визитами. В том же кресле. Лицом к свету. Руки на коленях — не сложенные, а просто лежащие, как чужие. Левая — чуть ниже правой, и от этого крошечного, бессмысленного неравенства делалось почему-то больнее всего.

Он не обернулся.

Евгений Павлович сел напротив, на стул, который, очевидно, стоял здесь специально для посетителей, хотя посетителей — он узнал от Шнейдера — почти не было. Коля Иволгин написал два письма и обещал приехать, но не приехал; Вера Лебедева прислала образок; более никто.

— Лев Николаевич, — сказал он.

Ничего. Глаза — открытые, светлые, знакомые — смотрели в окно, на каштан, на ограду, на что-то за оградой, чего Евгений Павлович не видел отсюда, а может быть, и ни на что — просто смотрели, как смотрит зеркало: все отражает и ничего не понимает.

— Лев Николаевич, это я, Радомский.

И тут князь повернул голову.

Не быстро — медленно, с какой-то почти механической плавностью, от которой Евгению Павловичу стало нехорошо; так поворачиваются куклы в часовых механизмах — точно, без рывков, без намерения. Но повернул. И посмотрел.

Евгений Павлович потом думал об этом взгляде — думал долго, неделями, и так и не решил окончательно, было ли в нем узнавание или нет. Нечто было, несомненно; какое-то движение, какое-то — ну, пусть не движение — шевеление, что ли, в глубине этих светлых глаз, точно рыба на большой глубине повернулась боком и блеснула чешуей, и снова ушла в темноту. Секунда, много — две.

А потом князь сказал:

— Парфен.

Одно слово. Хриплым, разъезженным голосом, голосом человека, который не говорил год и больше, — и от этого голоса, от этого одного слова Евгений Павлович вскочил со стула и несколько мгновений стоял, не зная, что делать с руками, с лицом, с собою.

— Нет, — сказал он наконец, — нет, это не Парфен. Это Радомский. Евгений Павлович.

Князь моргнул. Раз, другой. Потом снова повернулся к окну, и все кончилось — и движение в глазах, и голос, и этот внезапный, невозможный мост, переброшенный через полтора года тишины и обрушившийся прежде, чем по нему успели сделать хоть шаг. Хотя нет — один шаг был сделан: слово. Одно.

Парфен.

Из всех имен, из всех людей, которых он знал, из всех слов, которые еще оставались в этом разрушенном, промытом мозгу, уцелело — это. Имя человека, который убил Настасью Филипповну. Имя человека, с которым он провел последнюю ночь перед тем, как разум его — или то, что было разумом — погас окончательно и бесповоротно.

Что это значило? Евгений Павлович мучил себя этим вопросом всю дорогу до Лиона и потом, в Лионе, и потом, в Париже, где он задержался на неделю, и потом — еще месяцы. Ничего, вероятно. Или — все. С князем Мышкиным всегда было так: все или ничего, без середины, без ступенек, без постепенности.

***

Между тем в Омском остроге, за четыре тысячи верст от базельской клиники, человек по фамилии Рогожин — чье имя только что было произнесено — тоже не спал; но не спал по причинам совершенно иным.

Острог. Барак. Нары.

Парфен Семенович лежал на верхних нарах у стены и слушал, как каторжный Семка Косой на нижних скребет ногтями по доске — не то чесался, не то ловил вошь, не то просто не мог уснуть и занимал руки. Звук был мерзкий, деревянный, частый — тр-тр-тр — и от него хотелось встать и ударить Семку, но Парфен не встал, потому что за полтора года каторги научился одной вещи, которой не умел на воле: терпеть. Не в высшем, христианском смысле — нет; просто терпеть, физически, как терпит камень, когда по нему текут дождевые ручьи; не потому что камню хорошо, а потому что он камень.

Он много думал — вот что было странно. На воле он не думал почти никогда; действовал, чувствовал, хватал, бросал, любил, ненавидел — но не думал. Здесь — думал. Может быть, потому что больше делать было нечего, а может — потому что что-то переменилось внутри; что-то такое, чему он не знал названия и не хотел знать.

О ней он думал реже, чем можно было бы предположить. Странно — но факт. Первые месяцы — каждую ночь, каждое утро, каждую минуту; лицо ее стояло перед ним, точно выжженное на внутренней стороне век, и не уходило, и было невыносимо. Потом — стало бледнеть. Не сразу, не вдруг — постепенно, как бледнеет фотографический снимок, забытый на свету. Черты расплывались; голос — тот голос, от которого его когда-то бросало в жар — замолкал, уходил, терялся среди тысячи других звуков: храпа, скрипа нар, лязга кандалов, утренней переклички. И однажды он обнаружил, что не может вспомнить, какого цвета были ее глаза. Темные — да. Но темные — это не цвет. Темные — это как «далеко» вместо адреса.

О князе он думал чаще.

Вот это было по-настоящему странно и необъяснимо, и Парфен, который никогда не читал книг (кроме Евангелия, да и то не целиком, а урывками, по закладкам, которые ставила покойная мать), — Парфен не мог бы сформулировать, почему, но чувствовал: князь был — другое. Не человек; или — человек, но из другого вещества, из того, из которого людей обычно не делают. Князь смотрел на мир так, как ребенок смотрит на огонь: без страха, без расчета, просто — смотрел, и мир в его глазах становился чем-то иным, чем был. И Парфен — тогда, в ту ночь, — сидел рядом с ним, и рядом лежала мертвая Настасья Филипповна, и князь гладил его по щеке, и шептал что-то, и...

Нет. Дальше он не шел. Каждый раз останавливался на этом месте — как перед обрывом, как перед краем, за которым уже не земля, а что-то другое, черное, беззвездное. Не шел — и не мог, и не хотел, и знал, что когда-нибудь — придется.

Семка Косой перестал скрести доску и захрапел. Тишина наполнила барак — тяжелая, вязкая, сибирская тишина, от которой закладывало уши и в которой, казалось, можно было расслышать, как падает снег за стенами. Парфен перевернулся на бок и закрыл глаза, но не заснул — лежал и слушал, как где-то далеко, за стенами и степями, за тысячами верст, человек по имени Лев Николаевич сидит у окна в белой комнате и тоже не спит, хотя спать и не спать для него давно уже значило одно и то же.

Остап умер. Андрий убит рукой отца. Тарас — привязан к дереву, горит. Пламя жрало сухое дерево, лизало сапоги, тянулось к лицу. И Бульба кричал казакам про чёлны — чтобы уходили, чтоб не оглядывались. Голос рвался сквозь дым, как полковая труба.

Но что было потом — потом, когда ветер разнёс пепел по Днепру, когда ляхи отъехали, а степь снова стала степью? Вот что рассказывают старые казаки в Запорожье, хотя никто толком не ведает, правда ли то или байка.

***

Дым стоял над тем местом три дня. Не потому что горело — давно прогорело, — а так, держался, как память. Степняки обходили это место стороной: лошади не шли, фыркали, мотали мордами. Пастух Грицко, гнавший отару к днепровским камышам, клялся потом у костра, что видел в дыму фигуру. Стоит, говорил, как стоял, руки по бокам, шаровары те самые — красные. Грицко был брехун, конечно. Но отару он увёл за три версты.

Чёлны казаки нашли. Не сразу — два дня блуждали по камышам, путаясь в протоках, проклиная комаров и друг друга. Товкач вёл; он был ранен в плечо, левая рука висела как чужая, но голова работала — единственная, пожалуй, голова на весь отряд, которая ещё работала. Остальные были — как ночью бывает: вроде не спишь, а ничего толком не понимаешь.

Товкач сел на корму первого чёлна и сказал:

— Гребите.

И они гребли.

Днепр принял их равнодушно. Великая река — ей всё равно: казак ли плывёт, лях, бревно ли, мертвец — она несёт. Течение было сильное, весеннее, мутная вода тащила ветки, какие-то тряпки, дохлую козу. Молодой казак Петро — тот самый, что в бою под Дубенно зарубил двоих и визжал от восторга, — сидел теперь на дне чёлна, обхватив колени, и молчал. Лицо у него было белое. Даже не белое — серое. Как зола.

— Петро, — сказал Товкач. — Петро, черпай воду, зальёт.

Петро не шевельнулся.

— Петро!

Тишина. Только вёсла скрипят.

Товарищ рядом толкнул Петра в бок. Тот посмотрел — глаза пустые, как два колодца. Потом взял черпак. Стал черпать. Механически, без мысли. Вода за борт, вода за борт, вода за борт.

Товарищ отвернулся. Он знал, что с Петром. Все знали. Петро держал факел, когда Тарас... Ну. Когда.

Об этом не говорили. Даже имени атамана — того имени, что гремело по всей Малороссии, от которого ляхи крестились, а жиды прятали добро, — даже имени не произносили. Просто — «он». «Когда он сказал уходить». «Когда он крикнул про чёлны». Будто имя стало таким тяжёлым, что язык не поднимал.

***

В Запорожскую Сечь они пришли через неделю. Или через восемь дней — Товкач сбился со счёта к четвёртому; впрочем, счёт в степи — дело ненадёжное. Солнце встало, солнце село. Ещё раз. И ещё.

Сечь приняла их так, как Сечь принимает всех: шумом, бранью, горилкой. Кошевой атаман Кирдяга — рыхлый, сонный, вечно потеющий — вышел встретить и даже не спросил, сколько полегло. Он умел считать по лицам: вон сколько пришло, а уходило втрое больше. Арифметика.

— Ну что, — сказал Кирдяга. Не вопрос, не утверждение. Просто звук.

— Что, — ответил Товкач.

Этим разговор исчерпался. Кирдяга потоптался, махнул рукой, ушёл. Товкач сел на землю прямо у ворот — ноги не держали — и просидел так до темноты. К нему подходили, он не отвечал. Принесли еду — не тронул. Горилку — выпил. Потом ещё. И ещё.

К полуночи Товкач заговорил. Никто не просил, никто не спрашивал — сам. Голос у него был сиплый, будто горло набито песком.

— Он стоял, — сказал Товкач. — Привязанный. Огонь уже по пояс. А он — нам. Про чёлны.

Молчание. Кто-то подкинул щепу в костёр.

— Он кричал: «Слышите ли вы это, товарищи?» И мы слышали. Слышали, дьявол нас раздери. Слышали и бежали.

— Не бежали, — подал голос казак из темноты. — Уходили. По приказу.

Товкач посмотрел в ту сторону, где голос. Долго смотрел.

— Какая, к чёрту, разница.

И замолчал. До утра.

***

А наутро — и вот тут начинается то, чему верить или не верить — каждый решает сам, — наутро к воротам Сечи подъехал человек.

Верхом. Конь — паршивый, степной, мохнатый, из тех, что не падают только потому, что забыли как. Всадник — ещё хуже: оборванный, тощий, борода свалялась в ком, глаза красные. Пах от него — ну, описывать запах казацкого скитальца дело неблагодарное; скажем, что лошади у ворот отворачивались.

Он спешился. Вошёл. Огляделся тем особенным взглядом, каким человек оглядывает место, которое помнит другим.

— Кто таков? — спросил привратник.

Человек облизнул потрескавшиеся губы.

— Мне Товкача. Позови.

Товкач пришёл. Увидел. Остановился.

— Ты, — сказал Товкач. И голос у него был какой-то стеклянный. Как у ребёнка, который увидел то, чего быть не может.

— Я.

— Ты же...

— Не я.

Оборванец сел прямо в пыль. Из рукава выпал нож.

— Кто ты? — спросил Товкач, хотя уже знал. Узнал по шраму на левом виске — шраму, который Тарас Бульба получил под Дубенно и про который рассказывал: «Мелочь. Сабля соскользнула».

Но ведь Тарас сгорел. Ведь сгорел?

— Развязали, — сказал оборванец. — Янычар один. Перед самым... перед. Развязал и в реку столкнул. Не знаю зачем.

Товкач молчал.

— Тараса нет, — оборванец поднял руку. — Сгорел Тарас. Для всех — сгорел.

— Тогда ты кто?

Оборванец посмотрел на степь за воротами — бескрайнюю, выцветшую, равнодушную ко всему на свете.

— Никто, — сказал он. — Просто старик. Дай воды.

Товкач дал. Старик пил жадно, вода текла по бороде, по тому месту на груди, где раньше висел крест на кожаном ремешке. Креста не было.

— Крест?

— Отдал. Тому янычару. Больше нечего было.

Товкач увидел глаза. Те самые. Горячие, с непотраченной яростью на донышке.

— Остап, — сказал Товкач осторожно.

Глаза потухли.

— Остапа нет. Андрия нет. Жена, может, жива — а может, нет. Не поеду узнавать. Потому что Тарас сгорел. А к жене кому ехать? Никому.

Логика была безумная. Товкач сел рядом. В пыль. Два старых казака сидели в пыли у ворот, и степной ветер трепал их волосы.

— Горилки? — предложил Товкач.

— Горилки, — согласился старик.

И это, говорят, было последнее, что слышали о них люди. Впрочем, врут, наверное. Всегда врут.

# Катерина Львовна: последний берег

*Продолжение повести «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова*

---

Вода была чёрная, как то сукно, которым когда-то обивали столы в купеческих конторах, — и такая же тяжёлая на вид, будто под ней лежало не дно речное, а вся та жизнь, что Катерина Львовна прожила и теперь тащила за собой, как каторжную цепь.

Баржа шла ровно. Конвойные сидели у борта, кутались в шинели и молчали тем особенным молчанием служивых людей, которые насмотрелись на чужое горе до того, что оно сделалось для них чем-то вроде погоды — неприятной, но не их заботой. Один, молодой, с рыжими бакенбардами, иногда поглядывал на Катерину Львовну и тотчас же отворачивался, как будто взгляд её жёг.

А она сидела, Катерина Львовна, на самом носу баржи, где ветер был злее и волна иногда перехлёстывала через борт, обдавая ноги ледяной водой, — сидела и смотрела вперёд, в ту серую муть, где река сливалась с небом и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое.

Сонетка была где-то позади. Катерина Львовна не оборачивалась. Она знала, что та там, — чувствовала, как собака чувствует другую собаку, — но не оборачивалась, потому что если бы обернулась и увидела её лицо, это лицо, которое украло у неё Сергея, — тогда всё случилось бы раньше, чем она решила, а она хотела решить сама, не по слепой ярости, а по тому холодному, чёрному решению, которое поднималось в ней со дна души, как поднимается вода в колодце.

Сергей. Она думала о нём, и мысли её были такие: не любил. Никогда не любил. Она это знала давно, может быть, с самого начала, — знала тем знанием, которое живёт не в голове, а под сердцем, как нерождённый ребёнок, и которое женщина носит молча, потому что выговорить его — значит умереть от него.

Она ведь убила для него. Свёкра — крысиным ядом, тихо, как тушат свечу. Мужа — руками, и его шея хрустнула под её пальцами, как сухая ветка, и она потом не могла слышать, как ломают хворост для печи. Ребёнка — того, невинного, Федю, — и это было хуже всего, хуже ада, потому что ад она могла себе представить, а то, что она сделала с Федей, представить не могла, и когда пыталась — мысль останавливалась, как лошадь перед обрывом.

Всё это она сделала ради Сергея. Ради того, чтобы он был рядом, чтобы его руки обнимали её по ночам, чтобы его голос говорил ей те слова, которые она принимала за любовь, как принимают фальшивую монету, если очень хочется верить, что она настоящая.

А он, Сергей, — он теперь ходил с Сонеткой по палубе, и смех их доносился до Катерины Львовны, как доносится до утопающего смех с берега.

Ветер усилился. Волна стала крупнее, и баржа качнулась так, что конвойный с рыжими бакенбардами схватился за борт. Катерина Львовна не шелохнулась. Она сидела, как сидит человек, который уже принял решение и теперь только ждёт, когда тело догонит душу.

Она вспомнила отчий дом. Не мценский купеческий двор, нет, — а тот, первый, где она росла, где яблони весной стояли белые, как невесты, и где мать пела ей песню про реку. Река в той песне была тёплая, летняя, и девушка шла к ней с венком из полевых цветов, и вода принимала венок и несла его далеко, туда, где ждал милый. Катерина Львовна тогда спрашивала: а если милый не ждёт? И мать смеялась: ждёт, всегда ждёт.

Не ждёт. Никто не ждёт.

Она подняла глаза к небу. Оно было низкое, серое, и в нём не было ничего — ни бога, ни прощения, ни звезды. Только ветер и влага, и запах реки — тот запах тины и железа, который теперь казался ей запахом судьбы.

Потом она услышала смех. Сонеткин смех — высокий, визгливый, как скрежет ножа по стеклу. И голос Сергея, его голос, который когда-то шептал ей: «Катенька, душа моя», — а теперь шептал другой, и другая прижималась к нему, и другая верила.

Катерина Львовна встала.

Конвойный с бакенбардами посмотрел на неё и снова отвернулся. Что ему? Арестантка стоит у борта. Бывает.

Она пошла. Ноги несли её твёрдо, как в ту ночь, когда она шла к комнате мужа. Тогда тоже была тишина — та особенная тишина перед делом, когда мир затихает, будто и он боится.

Сонетка стояла у борта, спиной к ней, и смотрела на воду, и волосы её, выбившиеся из-под платка, трепал ветер. Катерина Львовна подошла близко — так близко, что почувствовала запах её тела, чужой, молодой, сладковатый, — и в этот момент Сонетка обернулась.

Их глаза встретились.

В глазах Сонетки мелькнуло понимание — быстрое, как молния, и такое же ослепительное. Она поняла. За одно мгновение она увидела всё: и руки Катерины Львовны, и чёрную воду за бортом, и свою смерть — увидела так ясно, как видят своё отражение в тёмном окне.

Она открыла рот — не для крика, а для той последней тишины, которая бывает вместо крика, когда горло перехватывает ужасом.

Катерина Львовна обхватила её. Руки сомкнулись вокруг тонкого тела, как сомкнулись когда-то вокруг шеи мужа, — но теперь она не убивала, нет. Теперь она забирала. Забирала с собой — туда, в чёрную воду, в тот дом, где нет ни купеческих дворов, ни каторжных барж, ни любви, ни измены.

И когда они полетели — обе, сцепившись, как сёстры, как враги, как две половины одной судьбы, — Катерина Львовна успела подумать одно: река. Та самая река из материнской песни. И венок из полевых цветов. И милый, который ждёт.

Вода приняла их тихо, как принимает своих.

Конвойный с рыжими бакенбардами вскочил, закричал, бросился к борту. Но река уже сомкнулась, и на чёрной поверхности остались только круги — расходящиеся, слабеющие, — как последние слова, сказанные в пустую комнату.

Баржа шла дальше. Ветер дул. Небо молчало.

А где-то далеко, на мценском кладбище, яблоня, посаженная когда-то над могилой измайловского свёкра, роняла последние осенние листья на землю, которая давно уже приняла все тайны этого дома, — и хранила их, как хранит земля всё: молча, терпеливо, навсегда.

Прошёл год. Ермолай Алексеевич Лопахин стоял на веранде нового дома, выстроенного на месте старой усадьбы. Дачи вокруг уже были заселены — московские чиновники, отставные военные, молодые адвокаты с семьями. Вишнёвого сада больше не было. На его месте тянулись аккуратные дорожки, белели заборчики, желтели песчаные площадки для крокета.

Он смотрел на это благоустройство и не чувствовал ничего — ни радости, ни торжества. Дело сделано, деньги идут, а на душе такая пустота, точно вместе с вишнями вырубили что-то в нём самом.

— Ермолай Алексеевич! — окликнул его управляющий Яша, вернувшийся из Парижа месяц назад. — Телеграмма из Москвы.

Лопахин взял бумагу, прочёл. Любовь Андреевна извещала, что приезжает на три дня — хочет взглянуть, забрать кое-какие вещи, оставшиеся у соседей.

— Скажи, чтоб комнату приготовили, — сказал он Яше и добавил тише, точно самому себе: — Ту, что с видом на... на дачи.

Яша пожал плечами.

— Все комнаты теперь с видом на дачи, Ермолай Алексеевич.

* * *

Вечером того же дня Лопахин сидел в конторе, разбирая счета. Дело шло превосходно. Дачники платили исправно, земля дорожала, план по застройке второй очереди был утверждён. Через пять лет он станет миллионером. Через десять — может быть, и в дворянство выйдет, купит где-нибудь имение с настоящим гербом над воротами.

Вошёл Епиходов, всё такой же нескладный, с вечным своим невезением.

— Ермолай Алексеевич, там Петя Трофимов приехал.

Лопахин поднял голову.

— Какой Петя? Вечный студент?

— Он самый. Только теперь, говорят, уже не студент. Выгнали из университета за политику.

— Зови.

Трофимов вошёл — худой, обросший, в потёртом пальто, но с теми же горящими глазами, с тем же выражением упрямой веры во что-то, чего Лопахин никогда не мог понять.

— Здравствуйте, Ермолай Алексеевич.

— Здравствуй, Петя. Садись. Чаю?

— Не откажусь.

Они сидели молча, пока Яша приносил самовар. Потом Трофимов заговорил:

— Я слышал, вы здесь всё переделали. Дачи, дорожки, новая жизнь...

— Переделал, — кивнул Лопахин. — А ты что же, осуждаешь?

— Нет. Я понял кое-что за этот год. Вы сделали то, что должно было случиться. Старый мир должен был умереть. Только...

— Только что?

— Только я думал, что на его месте вырастет что-то лучшее. А выросли дачи.

Лопахин усмехнулся.

— А что должно было вырасти, по-твоему? Храм? Университет? Фаланстер?

— Не знаю. Что-то настоящее. Не для денег, не для пользы — для души.

— Для души, — повторил Лопахин. — Знаешь, Петя, я тоже об этом думаю. Каждый вечер выхожу на веранду, смотрю на эти дачи и думаю: зачем? Ну, будут деньги. Ну, много денег. А дальше что? Куплю ещё землю, построю ещё дачи. А потом умру, и всё это достанется... кому? Детей у меня нет. Жены нет. Варю я упустил — уехала с Аней в Харьков, работает в конторе, счастлива, говорят.

Трофимов слушал внимательно.

— Вы любили её?

— Не знаю. Наверное. Только не умел сказать. Всё о деле думал, о саде этом проклятом. А теперь сада нет, и говорить некому.

* * *

Любовь Андреевна приехала через три дня, как и обещала. Постарела, похудела, но держалась прямо, улыбалась той же беспомощной, обезоруживающей улыбкой.

— Ермолай Алексеевич, голубчик! Как вы тут? Как ваши дачи?

— Хорошо, Любовь Андреевна. Приносят доход.

— Вот и славно, вот и славно...

Она ходила по комнатам, трогала стены, смотрела в окна. За окнами не было ничего знакомого — чужие дома, чужие люди, чужие голоса.

— Здесь была детская, — сказала она тихо. — Здесь Гриша... мой мальчик...

— Это новый дом, Любовь Андреевна. Старый я снёс.

— Да, да, конечно. Я знаю.

Она села на стул, точно силы вдруг оставили её.

— Скажите, Ермолай Алексеевич... вы счастливы?

Лопахин помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что всё, о чём мечтал, сбылось. А когда мечта сбывается, оказывается, что это была не та мечта.

Любовь Андреевна кивнула.

— Я понимаю. Я тоже думала — уеду в Париж, начну новую жизнь. А получилась та же жизнь, только без вишнёвого сада. Без России. Без всего, что было дорого.

— Зачем же вы приехали?

— Попрощаться. По-настоящему. В прошлый раз не успела. Всё было так быстро — торги, сборы, поезд... А теперь хочу постоять там, где был сад. Можно?

Лопахин встал.

— Я провожу вас.

* * *

Они шли между дачами — одинаковыми, аккуратными, с резными наличниками и флюгерами на крышах. На месте старых вишен росли молодые берёзки, посаженные для тени. Дети играли в мяч на лужайке. Где-то пиликала гармошка.

— Вот здесь, — сказал Лопахин. — Здесь был центр сада. Отсюда всё было видно — и дом, и пруд, и дорогу.

Любовь Андреевна остановилась. Закрыла глаза.

— Я слышу, — прошептала она. — Слышу, как они цветут. Белые, бело-розовые... Запах... Вы чувствуете?

— Нет, — сказал Лопахин честно. — Я никогда не чувствовал. Для меня это были просто деревья.

Она открыла глаза.

— Бедный вы, Ермолай Алексеевич. Бедный, бедный... У вас есть всё — деньги, дома, земля. А вишнёвого сада у вас никогда не будет.

— У вас тоже его больше нет.

— Есть. — Она приложила руку к сердцу. — Вот здесь. И никто его не срубит.

Они стояли молча посреди чужого посёлка, два человека из разных миров, на мгновение понявших друг друга.

— Поедемте обратно, — сказал наконец Лопахин. — Холодает.

* * *

Вечером, когда Любовь Андреевна отдыхала, к Лопахину снова пришёл Трофимов.

— Я уезжаю завтра, — сказал он. — В Саратов. Там нужны учителя для воскресных школ.

— Опять бесплатно работать?

— Опять. — Трофимов улыбнулся. — Это моя жизнь, Ермолай Алексеевич. Я не умею иначе.

— А я не умею так. — Лопахин вздохнул. — Слушай, Петя... Возьми деньги. Не для себя — для школы. На книги, на тетради.

Трофимов помотал головой.

— Не могу.

— Гордость?

— Нет. Принцип. Я не беру деньги от эксплуататоров.

— От кого?

— От тех, кто наживается на чужом труде. Извините, Ермолай Алексеевич, но вы именно такой.

Лопахин не обиделся. Он давно перестал обижаться на Трофимова — тот говорил то, что думал, а это редкость.

— Ладно. Тогда просто... удачи тебе, Петя.

— И вам.

Они пожали руки. Трофимов ушёл в темноту, как год назад — без вещей, без денег, с одной только верой в будущее.

* * *

На следующее утро Лопахин провожал Любовь Андреевну на станцию. Поезд уже подходил, паровоз пыхтел, носильщики суетились.

— Прощайте, Ермолай Алексеевич. Спасибо за гостеприимство.

— Прощайте, Любовь Андреевна. Берегите себя.

Она вдруг взяла его руку.

— Вы хороший человек. Я знаю, вы думаете, что погубили наш сад. Но это не так. Мы сами его погубили — своей беспечностью, своим неумением жить. Вы просто... довершили.

— Это не утешает.

— И не должно. — Она поднялась на ступеньку вагона. — Но помните: новый сад можно посадить. Не вишнёвый — другой. Свой собственный. И дождаться, пока он зацветёт.

Поезд тронулся. Лопахин стоял на перроне и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Потом он медленно пошёл обратно. Мимо дач, мимо лужаек, мимо молодых берёзок. Остановился на том месте, где вчера стоял с Любовью Андреевной.

— Новый сад, — сказал он вслух. — Свой собственный...

Он не знал, что это будет за сад. Может быть, школа для крестьянских детей. Может быть, больница. Может быть, что-то ещё.

Но он знал одно: дачи приносят деньги. А деньги можно потратить по-разному.

Впервые за год на душе стало легче. Совсем чуть-чуть — как первый, едва заметный запах весны.

Где-то вдалеке раздался звук — точно лопнула струна, замирая и печально. Потом всё стихло.

Но это была уже другая тишина — не мёртвая, а ждущая. Тишина перед началом чего-то нового.