Лента контента

Прошло четыре года с тех пор, как князя Льва Николаевича Мышкина увезли обратно в Швейцарию. Профессор Шнейдер, осмотрев его, только покачал головой: болезнь прогрессировала, и надежды на выздоровление почти не оставалось. Князь сидел в своей комнате, глядя на горы, и, казалось, ничего не понимал из происходящего вокруг.

Однако весной 1872 года случилось нечто неожиданное. Утром, когда сиделка принесла завтрак, князь вдруг посмотрел на неё осмысленным взглядом и произнёс: «Где Настасья Филипповна?» Сиделка уронила поднос.

Профессор Шнейдер был потрясён. Он немедленно провёл осмотр и констатировал то, что казалось невозможным: сознание возвращалось к больному. Медленно, постепенно, как весенний ручей пробивает себе дорогу сквозь лёд, мысль начинала свою работу в измученном мозгу князя.

— Вы помните, что с вами произошло? — осторожно спросил профессор.

Князь долго молчал. Его лицо, постаревшее и осунувшееся, выражало мучительное напряжение.

— Я помню... ночь, — произнёс он наконец. — Я помню, что мы сидели вдвоём. Парфён и я. Было темно. И пахло... нехорошо пахло.

Он замолчал и закрыл глаза. Профессор понял, что расспрашивать далее было бы жестоко.

***

К осени князь уже мог говорить связно, хотя часто впадал в задумчивость, из которой его трудно было вывести. Он много спрашивал о России, о Петербурге, о тех, кого знал. Профессор отвечал уклончиво: он сам мало что знал, а то, что знал, предпочитал скрывать.

Однажды к заведению подъехала карета. Из неё вышла дама в трауре — уже не первой молодости, но с остатками удивительной красоты в чертах лица. Это была Аделаида Ивановна Епанчина, в замужестве княгиня N.

— Я приехала к князю Мышкину, — сказала она профессору. — Мне написали, что он... что ему лучше.

Шнейдер провёл её в сад, где князь сидел на скамейке, закутанный в плед.

— Лев Николаевич, — тихо позвала Аделаида.

Князь поднял голову. Несколько мгновений он смотрел на неё, не узнавая, потом вдруг улыбнулся — той самой детской, беззащитной улыбкой, которая когда-то так поразила всё семейство Епанчиных.

— Аделаида Ивановна! Вы приехали! Как добры... Как это добро с вашей стороны!

Аделаида села рядом. Она приготовила много слов, но теперь все они казались ненужными и фальшивыми.

— Князь, — начала она, — я должна вам рассказать... Многое изменилось за эти годы.

— Расскажите, — просто ответил он. — Я хочу знать.

И Аделаида рассказала. О том, что Рогожин отбывает каторгу в Сибири — его приговорили к пятнадцати годам. О том, что Аглая вышла замуж за польского эмигранта, который оказался авантюристом, и теперь она где-то за границей — несчастная, разочарованная, ни с кем из семьи не общается. О том, что Лизавета Прокофьевна тяжело болеет и всё время вспоминает князя. О том, что генерал Епанчин скончался два года назад от удара.

Князь слушал молча. По его щекам текли слёзы, но он, казалось, не замечал их.

— А Ипполит? — вдруг спросил он. — Что с Ипполитом?

Аделаида удивилась, что он помнит этого несчастного юношу.

— Ипполит умер вскоре после... после всего. Его чахотка...

— Да, — прошептал князь. — Да, я знаю. Он так хотел жить. И так боялся. И так страдал от того, что боится.

Они долго сидели молча. Солнце садилось за горы, и в воздухе разлилась та особенная прозрачность, которая бывает только в Швейцарии осенними вечерами.

— Князь, — наконец сказала Аделаида, — maman просит вас приехать. Она хочет вас видеть прежде, чем... пока ещё может.

Князь покачал головой.

— Нет. Я не могу вернуться в Россию. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Но почему?

Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то такое, от чего ей стало страшно.

— Потому что я всё помню, Аделаида Ивановна. Я помню ту ночь. Я помню, что мы сидели рядом с ней... с её телом. Всю ночь. И я держал его за руку — Парфёна. И он плакал. И я знал, что он убил её, и я... я понимал его. Вот что страшно. Я понимал.

Аделаида отшатнулась.

— Князь, вы были больны! Вы не отвечали...

— Нет, — перебил он с неожиданной твёрдостью. — Нет, в ту минуту я был совершенно здоров. Это потом... потом разум не выдержал. Но в ту ночь я всё понимал. И вот что я понял: я любил её. По-настоящему любил — только её одну. И он тоже любил. И мы оба погубили её — каждый по-своему. Он — ножом. Я — своей неспособностью... своей невозможностью быть таким, как все. Быть просто мужчиной, который любит женщину.

Он замолчал и снова устремил взгляд на горы.

— Вы знаете, — продолжил он тише, — я много думал здесь. Когда разум вернулся ко мне, я думал о том, почему всё так вышло. И я понял одну вещь, Аделаида Ивановна. Страшную вещь.

— Какую?

— Красота не спасёт мир. Это я говорил когда-то, и это неправда. Красота — это страдание. Красота — это то, чего все хотят, но никто не может удержать. И те, кто красоту несёт в себе, — они обречены. Настасья Филипповна была обречена с той минуты, как осознала свою красоту. И я был обречён с той минуты, как увидел её портрет.

***

Аделаида уехала на следующий день. Она обещала написать матери, что князь поправляется, но что приехать он не сможет. Она не стала передавать их разговор — к чему умирающей женщине знать такое?

Князь остался в заведении профессора Шнейдера. Он жил тихо, много читал, гулял в саду. Иногда к нему приходили письма из России — от Веры Лебедевой, которая не забыла его, от Коли Иволгина, который вырос и стал учителем.

Однажды пришло письмо без подписи. Князь прочёл его и долго сидел неподвижно. Потом позвал профессора.

— Парфён бежал с каторги, — сказал он. — Он пишет, что хочет приехать сюда. Увидеться со мной.

Шнейдер побледнел.

— Это невозможно! Это опасно! Я должен сообщить властям!

— Не надо, — мягко сказал князь. — Он не причинит мне вреда. Он никогда не причинит мне вреда. Мы связаны — он и я. Мы были связаны с той первой минуты, когда встретились в поезде. И мы останемся связаны до конца.

Профессор хотел возразить, но что-то в лице князя остановило его. Это было лицо человека, который знает что-то недоступное другим — что-то важное и, может быть, ужасное.

***

Рогожин приехал через месяц. Он изменился страшно: постарел, поседел, лицо избороздили глубокие морщины. Но глаза остались прежними — тёмные, горящие, неистовые.

Они встретились в саду. Долго стояли друг против друга, не говоря ни слова. Потом Рогожин опустился на колени прямо на влажную от росы траву.

— Прости меня, князь, — хрипло произнёс он. — Прости, если можешь.

Князь поднял его и обнял. Так они стояли — два постаревших человека, два живых призрака того страшного времени.

— Я давно простил тебя, Парфён, — сказал князь. — Я простил тебя ещё в ту ночь, когда мы сидели рядом с ней. И ты простил меня. Мы оба виноваты, и мы оба прощены.

— Ты один был добр к ней по-настоящему, — сказал Рогожин. — Ты один видел в ней не красоту, не женщину, а душу. Страдающую душу.

— И ты видел, Парфён. Потому и мучился так. Потому и любил её до безумия.

Они прожили в заведении вместе до конца своих дней. Рогожин так и не вернулся в Россию — не потому что боялся наказания, а потому что не мог оставить князя одного. Они сделались неразлучны — эти два человека, которых судьба свела так странно и так страшно.

Когда князь умирал — тихо, во сне, зимней ночью 1880 года — Рогожин сидел рядом и держал его за руку. Как когда-то князь держал его руку в ту ночь.

— Она нас ждёт, — прошептал князь перед самым концом. — Она нас простила.

И улыбнулся — той самой детской, светлой улыбкой.

Рогожин пережил его на три дня. Профессор Шнейдер нашёл его утром — он сидел в кресле князя, глядя на горы, и был уже холоден. Лицо его было спокойно — впервые за много лет.

Их похоронили рядом, на маленьком кладбище в горах. На общем надгробии по просьбе Веры Лебедевой, которая приехала на похороны, высекли слова из Евангелия: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

И странно — те, кто знал эту историю, говорили потом, что это было правдой. Потому что оба они — и князь, и Рогожин — положили души свои. Не друг за друга даже, а за ту, которую любили и которую не сумели спасти. За Настасью Филипповну — женщину, погубленную красотой и любовью, женщину, которая так и не узнала счастья, но которая, может быть, там, за чертой, наконец обрела покой.

Таков был конец истории, которую современники называли странной, безумной и нелепой. Но те, кто понимал, знали: это была история о любви. О той любви, которая не ищет своего и не превозносится. О той любви, которая всё переносит и всё прощает. О той любви, которая никогда не перестаёт — даже за чертой смерти.

В Швейцарии, в маленьком пансионе на берегу озера, жил человек, которого все называли просто «князем». Он не был похож на сумасшедшего — скорее на выздоравливающего после тяжёлой болезни. Говорил мало, улыбался часто, и улыбка его была такая детская, такая чистая, что сердце сжималось.

Звали его Лев Николаевич Мышкин. Десять лет назад его привезли сюда из Петербурга — привезли, как привозят тяжелобольных, безнадёжных. Врачи качали головами: полное помрачение рассудка, никаких шансов на выздоровление. Но человек предполагает, а Бог располагает.

На пятый год болезни князь начал узнавать людей. На шестой — заговорил. На седьмой — вспомнил всё. И воспоминания эти, вместо того чтобы убить его окончательно, словно исцелили.

— Знаете, доктор, — сказал он однажды своему лечащему врачу, старику Шнейдеру (тому самому, у которого лечился когда-то давно), — знаете, я теперь понимаю то, чего не понимал раньше.

— Что именно, князь?

— Что красота не спасёт мир. Я был не прав. Красота — это только начало. Мир спасёт... — он помолчал, подбирая слово. — Мир спасёт сострадание.

Доктор Шнейдер кивнул, хотя и не понял, о чём говорит его пациент. Впрочем, он давно привык не понимать князя Мышкина.

В тот год — десятый год его пребывания в Швейцарии — князю исполнилось тридцать шесть лет. Он располнел немного, поседел на висках, но глаза остались прежними — голубыми, ясными, смотрящими на мир с таким доверием, словно мир этот никогда не причинял ему зла.

А зла было много. Ох, как много!

Иногда, по ночам, князь лежал без сна и вспоминал. Настасью Филипповну — её страшную красоту, её безумие, её гибель. Рогожина — его любовь, его ревность, его нож. Аглаю — её гордость, её жестокость, её слёзы. И себя самого — наивного, беспомощного, не сумевшего никого спасти.

— Я хотел добра, — шептал он в темноте. — Я так хотел добра! Почему же всё обернулось злом?

Ответа не было. Или был, но князь не хотел его слышать.

В апреле того года в пансион приехала посетительница. Это была женщина лет тридцати пяти, одетая в траур, с бледным, измученным лицом. Она спросила у привратника:

— Скажите, здесь живёт князь Мышкин?

— Живёт, сударыня.

— Могу я его видеть?

— Отчего же нет. Только он... — привратник замялся. — Только он не в себе, сударыня. Уже десять лет как.

— Я знаю, — ответила женщина. — Проводите меня к нему.

Князь сидел на террасе, глядя на озеро. Солнце садилось, и вода была розовой, золотой, нереальной.

— Лев Николаевич, — позвала женщина.

Он обернулся. И замер.

— Аглая? — прошептал он. — Аглая Ивановна?

— Здравствуйте, князь, — она подошла ближе. — Вы меня узнали. Значит, вы... выздоровели?

— Не знаю, — честно ответил князь. — Иногда мне кажется — да. Иногда — нет. Иногда мне кажется, что я умер тогда, в ту ночь, и всё, что происходит теперь — это сон. Или ад. Или чистилище.

Аглая села рядом с ним. Она сильно изменилась — от прежней красавицы осталась только тень. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, губы стали тонкими, злыми.

— Я вышла замуж, — сказала она. — За того поляка. Помните?

— Помню.

— Он оказался негодяем. Он разорил меня, унизил, бросил. Я осталась одна, без денег, без друзей, без родины. Мои родители умерли — сначала мама, потом отец. Сёстры не хотят меня знать. Я... — голос её дрогнул. — Я приехала к вам, потому что больше не к кому.

Князь молчал. Что он мог сказать? Что мог сделать?

— Я была жестока к вам, — продолжала Аглая. — Я знаю. Я сама себя не понимала тогда. Я любила вас и ненавидела одновременно. Я ревновала к ней, к этой... к Настасье Филипповне. А потом... потом всё рухнуло, и я осталась ни с чем.

— Вы приехали просить прощения? — спросил князь.

— Нет. — Аглая покачала головой. — Просить прощения — это слишком легко. Я приехала... — она замолчала, собираясь с духом. — Я приехала спросить: могу ли я остаться с вами?

Князь посмотрел на неё — долго, пристально. В глазах его было что-то странное — то ли боль, то ли радость, то ли просто усталость человека, который слишком много страдал.

— Вы знаете, что я болен, — сказал он наконец. — Вы знаете, что я... не такой, как все. Вы готовы это принять?

— Я ничего не знаю, — ответила Аглая. — Я только знаю, что мне некуда идти. И что вы — единственный человек на земле, который никогда мне не лгал.

Князь улыбнулся. Той самой улыбкой — детской, чистой, беззащитной.

— Оставайтесь, — сказал он. — Места хватит.

И она осталась.

Прошёл год. Потом ещё один. Потом ещё.

Они жили тихо, незаметно — двое людей, выброшенных из жизни, нашедших друг друга на самом дне. Князь по-прежнему болел — припадки случались теперь реже, но не прекратились совсем. Аглая ухаживала за ним. Она научилась готовить, штопать, стирать — всему тому, чего никогда не умела, будучи генеральской дочкой. Руки её огрубели, спина согнулась, но в глазах появилось что-то новое — спокойствие, может быть. Или смирение.

Иногда, по вечерам, они сидели на террасе и смотрели на озеро.

— Лев Николаевич, — спросила однажды Аглая, — вы когда-нибудь думаете о ней? О Настасье Филипповне?

Князь помолчал.

— Каждый день, — ответил он. — Каждый день я думаю о ней. О том, что не смог её спасти. О том, что всё могло быть иначе.

— А обо мне? Вы думаете обо мне?

— О вас — тоже. Но по-другому.

— Как — по-другому?

Князь повернулся к ней. Глаза его были печальны, но не мёртвы — живы, полны какой-то странной, тихой любви.

— Настасья Филипповна была как огонь, — сказал он. — Красивый, страшный, невозможный. Я хотел её спасти, но обжёгся сам. А вы... вы — как земля. Твёрдая, надёжная. Вы не сгорите и не сожжёте. С вами можно просто... жить.

Аглая опустила глаза. На щеках её появился румянец — впервые за много лет.

— Это... комплимент? — спросила она.

— Это правда, — ответил князь. — Просто правда.

Они замолчали. Солнце садилось за горы, и озеро потемнело, стало похоже на старинное зеркало.

— Знаете, князь, — сказала вдруг Аглая, — когда-то я думала, что любовь — это страсть. Огонь. Безумие. Я ошибалась. Любовь — это когда рядом с человеком тебе спокойно. Когда не нужно притворяться. Когда можно просто быть.

— Вы это сейчас поняли? — спросил князь.

— Нет. Я это поняла давно. Просто не решалась сказать.

Князь взял её руку — сухую, натруженную руку женщины, познавшей горе.

— Аглая Ивановна, — произнёс он тихо. — Мы с вами — два идиота. Два дурака, не сумевших понять самого простого. Но, может быть... может быть, теперь ещё не поздно?

— Не поздно — для чего?

— Для счастья.

Аглая не ответила. Она просто положила голову ему на плечо — и они сидели так, молча, двое сломанных людей, нашедших наконец покой.

А озеро темнело, и звёзды загорались одна за другой, и где-то далеко, в горах, звонил колокол — тихо, печально, как будто оплакивая всё, что было, и приветствуя всё, что будет.

Что будет дальше — не знаю. Может быть, они поженились. Может быть, остались так — двое друзей, двое товарищей по несчастью. Может быть, князь умер от очередного припадка, а Аглая постриглась в монахини.

История не сохранила этих подробностей.

Но мне хочется верить, что они были счастливы. Хоть немного. Хоть ненадолго.

Потому что если даже такие, как князь Мышкин и Аглая Епанчина, не заслуживают счастья — то кто же тогда заслуживает?