Действие пятое, которого не было: фарс о забытом старике
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Вишневый сад» автора Антон Павлович Чехов. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Фирс (подходит к двери, трогает за ручку). Заперто. Уехали... (Садится на диван.) Про меня забыли... Ничего... я тут посижу... А Леонид Андреич, небось, шубы не надел, в пальто поехал... (Озабоченно вздыхает.) Я не поглядел... Молодо-зелено! (Бормочет что-то, что нельзя разобрать.) Жизнь-то прошла, словно и не жил... (Ложится.) Я полежу... Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего... Эх ты... недотепа!.. (Лежит неподвижно.) Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву.
Продолжение
Фирса нашли на третий день.
Нашел его десятник Петрушка — мужик с красным, обветренным лицом и привычкой чесать затылок левой рукой при всяком затруднении, — когда пришел с артельными снимать ставни с главного дома. Дверь была заколочена, он это знал; но замок не поддавался ломику, и Петрушка послал одного из мужиков за топором, а пока ждал — заглянул в щель между досками и увидел внутри, на диване, что-то темное, неподвижное, похожее на кучу тряпья.
— Глянь-ка, — сказал он мужику, вернувшемуся с топором, — там барахло какое-то забыли. Или собака дохлая.
Когда дверь была сбита (хороший дубовый косяк, Петрушка потом жалел, что не сняли аккуратнее), выяснилось, что это не барахло и не собака, а очень старый человек, лежащий на боку, в ливрее, с согнутыми коленями. Он дышал. Едва-едва, но дышал — хотя три дня без воды и еды, в холодном нетопленом доме, при его-то годах; это было, по совести сказать, необъяснимо, и Петрушка решил, что старик, вероятно, колдун. В деревне и потом так считали.
Фирс очнулся к вечеру. Мутно поглядел на Петрушку, на потолок, на стакан воды, поднесенный к его губам, и сказал — очень тихо, но отчетливо:
— Леонид Андреич шубу не надел.
— Какую шубу? — переспросил Петрушка.
— В пальто поехал. В пальто.
— Да нету тут никакого Леонида Андреича, — сказал Петрушка, снова почесав затылок. — Уехали все. Три дня уж.
— Знаю, — ответил Фирс и закрыл глаза. Помолчал. Потом добавил: — Недотепы.
Телеграмму дали Лопахину — он был в уезде, — и Лопахин, узнав, что в проданном имении забыли живого человека, рассердился, потом расстроился, потом рассердился опять, и в конечном итоге послал две телеграммы: одну — Раневской в Париж, другую — Гаеву, о котором было известно только то, что он, кажется, поступил в банк. Или нет. Точно никто не помнил.
Раневская ответила через сутки. Телеграмма была длинная, бессвязная и стоила, по подсчетам телеграфиста, рублей пятнадцать — что само по себе составляло маленький скандал в уездной конторе. Содержание сводилось к следующему: Боже мой, бедный Фирс; она всегда знала, что этим кончится; пусть ему дадут бульону; она посылает деньги; Париж ужасен; впрочем, нет, Париж прекрасен; деньги она пошлет завтра или послезавтра; у нее совершенно нет денег; Боже мой, бедный, бедный Фирс.
Денег она не прислала. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.
Гаев не ответил вовсе. Впрочем, выяснилось впоследствии, что телеграмма до него не дошла — адрес был неверен: он поступил не в тот банк, а в другой, а может быть, и не в банк, а в земскую управу, но этого Лопахин установить не смог, да и, по правде говоря, перестал стараться.
Фирс между тем выздоравливал — если это слово применимо к человеку восьмидесяти семи лет, который и до запирания в доме не отличался, прямо сказать, крепостью. Его устроили в людской, на кухне, у печки. Петрушка, по наущению жены — женщины суеверной и сентиментальной, — носил ему щи и кашу и даже, однажды, чай с медом, хотя мед был дорог, а Петрушка скуп.
Фирс ел мало, говорил еще меньше, но когда говорил — говорил всегда одно и то же:
— При покойном барине...
— Какие нынче люди...
— Леонид Андреич в пальто поехал...
Петрушка слушал терпеливо. Жена его плакала. Собака, забежавшая в людскую, легла у ног Фирса и уснула. За окном стучали топоры — рубили вишневый сад.
Лопахин приехал на четвертый день — лично, что удивило Петрушку и насторожило жену. Прошел по дому, поскрипывая новыми сапогами, остановился у кухни, посмотрел на Фирса — долго, молча, — и лицо его сделалось такое, какого Петрушка за ним прежде не замечал: не злое, не веселое, а какое-то... растерянное. Словно увидел нечто, чего не ожидал, и не мог решить — уместно ли здесь говорить или лучше промолчать.
— Фирс, — сказал он наконец. — Фирс, ты меня слышишь?
— Слышу, — ответил Фирс, не открывая глаз. — Ермолай Алексеич. Слышу. Батюшка ваш — покойник — кричал громче.
Лопахин дернулся, как от пощечины. Постоял. Повернулся к Петрушке.
— Доктора вызвать. Из города. За мой счет. И кормить как следует, не щами этими вашими.
— Щи хорошие, — обиделась жена Петрушки из-за двери.
— Я не сказал, что плохие, — ответил Лопахин. — Я сказал — как следует.
Он ушел быстро — почти выбежал — и уже на крыльце, оглянувшись на дом, на заколоченные окна, на пеньки от вишен, видневшиеся из-за угла, — вдруг снял шапку и провел ладонью по лицу. Жест был странный; так делают, когда хотят убедиться, что не спят. Или — когда стирают что-то невидимое.
Однажды Фирс, съев половину миски щей — для него это было много, почти пиршество, — вдруг поднял голову и спросил:
— А вишню-то варить будут?
— Какую вишню? — не понял Петрушка.
— Сушеную. Вишню сушеную. Прежде — умели. Рецепт был. Теперь забыли.
— Да ее ж рубят, вишню вашу, — сказал Петрушка, и сам не обрадовался тому, что сказал.
Фирс помолчал. Лицо его — и без того неподвижное, пергаментное — стало совсем каменным. Он отодвинул миску, аккуратно, двумя руками, как человек, который всю жизнь обращался с чужими вещами бережнее, чем с собственными, и сказал:
— Недотепы.
Это было его последнее слово. К вечеру он заснул и больше не просыпался; доктор, вызванный из города на другой день — тот самый доктор, за счет Лопахина, — констатировал, что смерть наступила тихо, без страдания, вероятнее всего — во сне. Ему было, по собственным его показаниям, восемьдесят семь лет; по предположениям доктора — больше; сколько именно — никто в точности не знал, и узнать было уже не у кого.
Похоронили его на сельском кладбище, рядом с другими дворовыми. Лопахин прислал на похороны двадцать пять рублей и венок; венок задержался в дороге и прибыл через два дня после похорон; его положили на могилу, но ветер сорвал ленту, и мальчишки растащили искусственные цветы.
Раневская узнала о смерти Фирса через месяц — из письма Ани, которая узнала от Пети Трофимова, который случайно встретил в Москве Лопахина, — и плакала весь вечер, а потом поехала в оперу, потому что билеты были куплены заранее и сдать их уже было нельзя.
В тот же вечер — это совпадение, не более — на месте вырубленного сада начали рыть канавы под фундамент. Земля была мягкая, податливая, пахла чем-то сладким — то ли гнилыми корнями, то ли чем-то еще, чему Петрушка не мог подобрать названия. Он копнул лопатой и выворотил из земли корень — толстый, узловатый, темный от сока, — посмотрел на него и бросил в канаву.
Кто-то из мужиков — кажется, Егорка-плотник, а может, и не он — подобрал корень и понюхал.
— Вишня, — сказал он.
Больше никто ничего не сказал. Стучали топоры. Наступал вечер.
Загрузка комментариев...