Лента контента

Знаете, что общего между вашим терапевтом и величайшим русским драматургом? Оба смотрят на вас с усталым пониманием и знают, что вы сами виноваты в своих проблемах. Антон Павлович Чехов родился 166 лет назад в Таганроге, и с тех пор русская литература так и не оправилась от его диагноза. Он не писал эпических романов о судьбах мира, не громоздил философские трактаты — он просто показывал людей такими, какие они есть. И это оказалось страшнее любого Достоевского.

Пока Толстой искал смысл жизни, а Достоевский копался в тёмных закоулках души, Чехов делал кое-что похуже: он наблюдал. Как врач наблюдает за симптомами, так он фиксировал мелкие трагедии обычных людей — и от этого становилось по-настоящему не по себе. Его персонажи не убивают старушек топором и не бросаются под поезд. Они просто живут, разговаривают о погоде, пьют чай — и медленно умирают от собственной бессмысленности.

Давайте начистоту: Чехов был тем ещё типом. Родился в семье бывшего крепостного, который выбился в лавочники и тиранил домашних. Отец бил детей, заставлял петь в церковном хоре до изнеможения и в итоге разорился и сбежал от кредиторов в Москву. Юный Антоша остался в Таганроге один, доучивался в гимназии, подрабатывал репетиторством — и при этом умудрялся посылать деньги семье. В шестнадцать лет он стал главой семьи. Вот вам и формирование характера.

Медицинский факультет Московского университета Чехов закончил не потому, что мечтал лечить людей. Ему нужна была стабильная профессия, чтобы кормить семью. Литература началась как подработка — юмористические рассказы для журналов под псевдонимами вроде «Антоша Чехонте» или «Человек без селезёнки». Платили копейки, но копейки складывались в рубли. К двадцати пяти годам он был уже известным автором коротких рассказов — и при этом практикующим врачом, который принимал пациентов бесплатно, потому что «неудобно брать деньги с бедных».

А теперь самое интересное. Чехов изобрёл современную драматургию. До него пьесы строились по чётким законам: завязка, конфликт, кульминация, развязка. Герои действовали, злодеи злодействовали, добро побеждало или красиво проигрывало. Чехов посмотрел на это и сказал: «А что, если ничего не будет происходить?» И написал «Чайку».

Премьера «Чайки» в Александринском театре в 1896 году провалилась с таким треском, что Чехов поклялся больше никогда не писать для театра. Публика свистела, актёры путали текст, критики изощрялись в остроумии. Знаете почему? Потому что люди на сцене не делали ничего драматического. Они разговаривали. Страдали молча. Не понимали друг друга. Как в жизни, короче. Зрители ждали действия — а получили зеркало.

Два года спустя Станиславский и Немирович-Данченко поставили «Чайку» в только что созданном Московском Художественном театре. И случилось чудо: публика поняла. Или сделала вид, что поняла, что в случае с искусством одно и то же. МХТ до сих пор носит чайку на своём занавесе — это не просто эмблема, это напоминание о революции, которую Чехов совершил в театре.

«Вишнёвый сад» — последняя пьеса Чехова, написанная за год до смерти. И вот тут начинается настоящий цирк. Чехов написал комедию. Он сам так говорил, он настаивал, он ругался со Станиславским. А Станиславский поставил трагедию. И весь двадцатый век «Вишнёвый сад» играли как реквием по уходящей эпохе, по прекрасной России, которую мы потеряли. Чехов бы в гробу перевернулся, если бы не был кремирован.

Потому что посмотрите на этих персонажей: Раневская проматывает состояние на любовника в Париже, Гаев произносит речи к шкафу, все рыдают над вишнёвым садом — но никто и пальцем не шевелит, чтобы его спасти. Это не трагедия, это фарс. Чехов смеялся над ними, а мы сто лет плачем вместе с ними. Кто тут идиот?

«Три сестры» — ещё один шедевр бездействия. Три образованные женщины мечтают уехать в Москву. Четыре акта они мечтают. В финале они не едут. Всё. Занавес. И это гениально, потому что мы все знаем этих людей. Мы сами эти люди. Мечтаем о переменах, строим планы, обсуждаем их за чаем — и ничего не делаем. Чехов не обвиняет и не жалеет. Он просто показывает.

Туберкулёз убивал его медленно. Он знал свой диагноз — всё-таки врач — но не лечился толком, потому что «неудобно» и «как-нибудь обойдётся». Последние годы провёл в Ялте, подальше от московской сырости. Женился на актрисе Ольге Книппер, которая продолжала играть в Москве, так что виделись они редко. Переписывались много. Письма Чехова — отдельный жанр литературы, ироничный и нежный одновременно.

Умер он в сорок четыре года, в немецком Баденвайлере. По легенде, последними словами были «Ich sterbe» — «Я умираю» по-немецки. Потом выпил шампанского и умер. Красиво, если это правда. Тело привезли в Москву в вагоне для устриц — и это такая чеховская деталь, что хоть рассказ пиши.

Влияние Чехова на мировую литературу невозможно переоценить. Хемингуэй учился у него искусству умолчания — тому, что важнее написанного. Беккет и Ионеско взяли его абсурд повседневности и довели до логического конца. Современные сериалы с их «ничего не происходит, но оторваться невозможно» — это чистый Чехов. Каждый раз, когда вы смотрите диалог, в котором люди говорят одно, а имеют в виду другое — благодарите доктора из Таганрога.

Сто шестьдесят шесть лет прошло, а Чехов всё ещё актуальнее большинства современных авторов. Потому что люди не меняются. Они всё так же мечтают о Москве, не едут туда, пьют чай и жалуются на жизнь. И где-то там, в литературном раю, Антон Павлович смотрит на нас с тем самым усталым пониманием врача, который знает: пациент безнадёжен, но всё равно интересен.

Сто шестьдесят шесть лет назад в Таганроге родился парень, который впоследствии докажет всему миру: чтобы написать великую пьесу, не нужны ни дуэли, ни отравления, ни призраки отцов. Достаточно посадить на сцену людей, которые пьют чай, жалуются на жизнь и не могут решиться продать вишнёвый сад. Антон Павлович Чехов — это такой литературный парадокс: писатель, который сделал скуку искусством, а молчание — громче любого монолога.

Когда сегодня какой-нибудь модный режиссёр ставит спектакль, где актёры два часа молча смотрят в окно, — знайте, это всё Чехов виноват. Он первым понял: самое интересное в человеке — не то, что он делает, а то, чего он не делает. Не признаётся в любви. Не уезжает в Москву. Не спасает вишнёвый сад. И это, чёрт возьми, работает.

Но давайте по порядку. Антон родился в 1860 году в семье, которую сложно назвать благополучной. Отец — бывший крепостной, выбившийся в купцы, человек с тяжёлым характером и любовью к порке. Мать — тихая женщина, которая всю жизнь пыталась сгладить углы. Детство Чехова — это не романтические прогулки по усадьбе, а работа в лавке отца с пяти утра, побои за малейшую провинность и вечный страх. Потом отец разорился и сбежал от долгов в Москву, бросив шестнадцатилетнего Антона одного в Таганроге.

И вот тут начинается самое интересное. Вместо того чтобы спиться, озлобиться или пойти по кривой дорожке, молодой Чехов начинает зарабатывать репетиторством, заканчивает гимназию и поступает на медицинский факультет Московского университета. А параллельно — пишет юморески для журналов под псевдонимом Антоша Чехонте. Платили копейки, но это были его копейки.

Медицина и литература шли рука об руку. Чехов потом скажет знаменитую фразу: «Медицина — моя законная жена, а литература — любовница». Врачебная практика дала ему то, чего не получишь ни в одном литературном институте: понимание человеческой природы без прикрас. Он видел людей в моменты, когда им не до притворства — на смертном одре, в бреду, в отчаянии. Отсюда эта чеховская безжалостная точность в описании человеческих слабостей.

К тридцати годам Чехов — уже признанный мастер короткого рассказа. Но ему этого мало. Он едет на Сахалин — через всю Россию, несколько месяцев адской дороги — чтобы написать книгу о каторжниках. Зачем? А затем, что совесть не давала покоя. Человек с туберкулёзом (да, он уже тогда был болен) едет за тридевять земель, чтобы переписать десять тысяч каторжан и рассказать о том, как государство калечит людей. Это вам не писательские посиделки в кофейне.

А потом были пьесы. И вот тут Чехов совершил настоящую революцию. «Чайка» на премьере провалилась с таким треском, что автор убежал из театра и поклялся больше никогда не писать для сцены. Публика просто не поняла, что происходит: где интрига? где злодей? почему все говорят о чём-то своём и никто никого не слушает? Это же как в жизни! — вот именно, это же как в жизни.

Станиславский и Немирович-Данченко в Художественном театре разглядели в этом гениальность. Их постановка «Чайки» стала триумфом, а чайка — эмблемой МХТ до сих пор. За «Чайкой» последовали «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишнёвый сад». Каждая пьеса — это симфония несостоявшихся жизней, неслучившейся любви, упущенных возможностей.

«Три сестры» — вообще шедевр депрессивного оптимизма. Три образованные, тонкие женщины застряли в провинциальном городе и всю пьесу мечтают уехать в Москву. Спойлер: не уедут. И это не трагедия в античном смысле — никто не умрёт от яда и не выколет себе глаза. Это трагедия пострашнее: трагедия людей, которые просто не смогли собраться и что-то изменить. Узнаёте себя? То-то же.

«Вишнёвый сад» — последняя пьеса, написанная уже смертельно больным человеком. Чехов умирал от туберкулёза и знал это. И что он пишет? Комедию. Да-да, он настаивал, что это комедия. Люди теряют родовое гнездо, их жизнь рушится, слышен стук топора по вишнёвым деревьям — и это смешно. Потому что смешно, когда взрослые люди не могут принять очевидное решение. Смешно, когда вместо действий — разговоры о высоком. Смешно, когда старый слуга Фирс остаётся забытым в заколоченном доме.

Чехов умер в 1904 году в Баденвайлере, на немецком курорте. Ему было сорок четыре года. По легенде, его последними словами были: «Ich sterbe» — «Я умираю». На немецком, потому что говорил с немецким врачом. Практичный до конца.

Что он оставил после себя? Новый способ писать и новый способ думать о литературе. До Чехова считалось, что рассказ — это несерьёзно, так, разминка перед романом. Он доказал, что в десяти страницах можно уместить целую жизнь. До Чехова драматургия была про события. Он показал, что драматургия может быть про их отсутствие.

Сегодня Чехова ставят по всему миру больше, чем любого другого драматурга после Шекспира. Его рассказы входят в программы всех литературных курсов от Токио до Нью-Йорка. Раймонд Карвер, король американского минимализма, называл его своим учителем. Без Чехова не было бы ни Хемингуэя, ни Сэлинджера, ни половины современной короткой прозы.

А главное — он научил нас смотреть на обычных людей как на достойных внимания. Не героев, не злодеев, а просто людей, которые живут, ошибаются, чего-то хотят и чего-то боятся. И в этом, возможно, больше правды, чем во всех эпических сагах вместе взятых. С днём рождения, Антон Павлович. Вы всё ещё самый современный из классиков.

Двести лет назад родился человек, который превратил сатиру в оружие массового поражения. Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин — писатель, которого власть ненавидела, народ не понимал, а литературоведы до сих пор не могут разгадать до конца. Он написал «Историю одного города», где градоначальники — идиоты с фаршированными головами, и «Господ Головлёвых», где семейка пожирает сама себя с христианским смирением на устах. И знаете что? За полтора века ничего не изменилось.

Давайте начистоту: Салтыков-Щедрин — это не тот писатель, которого читают для удовольствия. Это писатель, от которого хочется выпить. Причём крепкого. Потому что когда ты открываешь «Господ Головлёвых» и видишь, как Иудушка — этот сладкоголосый вампир в человеческом обличии — уничтожает собственную мать, братьев и детей исключительно силой лицемерия, ты понимаешь: автор заглянул в такую бездну, что Достоевский нервно курит в сторонке.

Родился наш герой 27 января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии. Семейка была ещё та — богатые помещики с крепостными душами и абсолютным отсутствием человечности. Мать, Ольга Михайловна, была настоящим домашним тираном, скупой до патологии и жестокой до садизма. Будущий писатель наблюдал всё это счастье с детства. И запоминал. О, как он запоминал! Потом эта мамаша воскреснет в образе Арины Петровны Головлёвой — женщины, которая всю жизнь копила добро, чтобы в итоге остаться ни с чем, преданной собственными детьми.

В Царскосельском лицее юный Миша получил кличку «умник» — и не за красивые глаза. Парень действительно соображал. Причём соображал в опасном направлении: начал интересоваться социальными вопросами, читать запрещённую литературу, общаться с подозрительными личностями. Результат не заставил себя ждать — в 1848 году за повесть «Запутанное дело» его сослали в Вятку. На восемь лет. За что? За то, что посмел написать о маленьком человеке, раздавленном системой. Николай I шуток не понимал.

Но вот парадокс: ссылка сделала из Салтыкова писателя. В Вятке он работал чиновником и насмотрелся такого, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Провинциальная бюрократия, взяточничество, тупость начальства, бесправие народа — всё это потом выльется в «Губернские очерки», которые взорвут литературную Россию в 1856 году. Читатели рыдали от смеха и ужаса одновременно. Критики захлёбывались восторгами. Власть скрипела зубами.

«История одного города» — это вообще отдельный разговор. Формально — летопись вымышленного города Глупова. Фактически — беспощадная сатира на всю русскую историю. Градоначальник Брудастый с органчиком вместо головы, который умеет произносить только «Не потерплю!» и «Разорю!». Градоначальник Угрюм-Бурчеев, решивший выпрямить реку и построить город по линейке. Фаршированная голова, которая гнила на плечах правителя. Это было написано в 1870 году, но откройте любую газету сегодня — и вы узнаете этих персонажей. Только теперь они носят костюмы от Brioni.

А «Господа Головлёвы»? Это же русская «Игра престолов», только без драконов и с куда большим количеством трупов на квадратный метр текста. Семья помещиков, которая методично уничтожает сама себя. Арина Петровна, железная матриарх, которая в итоге умирает в нищете. Степан-балбес, спившийся и замёрзший насмерть. Павел, затравленный братом. И главный монстр — Порфирий, он же Иудушка, — человек, который убивает словами. Его оружие — бесконечное словоблудие, елейные речи, постоянные апелляции к Богу и семейным ценностям. При этом он хладнокровно отправляет на смерть родных детей и доводит мать до могилы. Самое страшное? Он искренне считает себя хорошим человеком.

Щедрин работал на износ. Параллельно с писательством он делал карьеру чиновника — дослужился до вице-губернатора. Представляете? Человек, который днём подписывал казённые бумаги, ночью писал тексты, высмеивающие всю эту систему изнутри. Он знал, о чём пишет. Каждый его персонаж-чиновник списан с натуры. Каждая идиотская инструкция — реальный документ. Каждое взяточничество — личный опыт наблюдения.

Его сказки для взрослых — это отдельный жанр. «Премудрый пискарь», который всю жизнь дрожал и прятался, а потом сдох, так и не пожив. «Дикий помещик», оставшийся без крестьян и одичавший в буквальном смысле. «Как один мужик двух генералов прокормил» — притча о том, что без народа элита даже пуговицу пришить не способна. Эти сказки проходят в школе, но дети не понимают и половины. Да и взрослые, честно говоря, тоже.

Салтыков-Щедрин умер в 1889 году, измученный болезнями и разочарованиями. Последние годы он практически не выходил из дома, но продолжал писать. Его последняя крупная вещь — «Пошехонская старина» — автобиографические записки о детстве в помещичьей усадьбе. Книга беспросветная, как ноябрьское небо над Тверью.

Что оставил нам этот человек? Во-первых, язык. Выражения «градоначальник с фаршированной головой», «Иудушка», «премудрый пискарь» стали нарицательными. Во-вторых, метод. Он показал, что смех — это не развлечение, а диагноз. В-третьих, зеркало. Неудобное, кривое, но честное. Россия смотрит в него полтора века — и видит всё тех же головлёвых, тех же градоначальников, тех же премудрых пискарей.

Двести лет со дня рождения — хороший повод перечитать. Не для школьного сочинения, а по-настоящему. Налить чаю. Или чего покрепче. Открыть «Господ Головлёвых» и обнаружить там своего соседа, начальника, политика из телевизора. А может — страшно сказать — самого себя. Потому что Щедрин писал не про них. Он писал про нас. И за двести лет мы так и не смогли ему возразить.

Двести лет назад родился человек, который превратил сатиру в оружие массового поражения. Пока другие писатели XIX века страдали о берёзках и несчастной любви, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин методично препарировал русскую действительность скальпелем своего пера. И знаете что? Его тексты сегодня читаются так, будто написаны вчера — и это, честно говоря, немного пугает.

Представьте себе чиновника, который днём подписывает бумаги в губернском правлении, а ночью пишет едкие памфлеты на своих же коллег. Это не сюжет современного сериала — это биография Салтыкова-Щедрина. Родился он 27 января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии, в семье помещика. Детство было так себе: мать — деспотичная барыня, атмосфера в доме — та ещё. Неудивительно, что потом он так смачно описывал помещичий быт в «Господах Головлёвых». Там всё: и лицемерие, и жадность, и полная деградация дворянского рода. Говорят, писал с натуры.

В четырнадцать лет юный Михаил поступил в Царскосельский лицей — да-да, тот самый, пушкинский. Правда, к тому времени лицей уже переехал в Петербург и порядком обюрократился, но какая-то магия места, видимо, осталась. После выпуска началась чиновничья карьера, которая для любого другого человека стала бы концом творческих амбиций. Но не для нашего героя. Он умудрялся совмещать службу с литературой так виртуозно, что иногда становится непонятно: он писатель, который притворялся чиновником, или чиновник, который баловался писательством?

В 1848 году случился первый скандал. За повесть «Запутанное дело» молодого автора сослали в Вятку. Николай I лично распорядился — видимо, текст попал в цель. Семь лет ссылки могли бы сломать кого угодно, но Салтыков-Щедрин вернулся только злее и талантливее. Провинциальная Россия во всей красе предстала перед его глазами, и он запомнил каждую деталь. Каждого взяточника, каждого самодура, каждый абсурд российской бюрократии.

«История одного города» — это, пожалуй, главный шедевр. Формально — хроника вымышленного города Глупова. Фактически — беспощадная сатира на всю российскую историю. Там есть градоначальник с фаршированной головой (буквально — вместо мозгов у него начинка). Есть правитель, который знал только два слова: «Не потерплю!» и «Разорю!». Есть Угрюм-Бурчеев, который хотел всё выровнять и упорядочить до полного абсурда. Критики XIX века спорили: это про прошлое или про настоящее? Читатели XXI века уже не спорят — просто нервно смеются.

А «Господа Головлёвы» — это уже не смешно. Это страшно. История деградации дворянской семьи, где главный злодей — Иудушка Головлёв — разрушает всё вокруг себя не насилием, а словами. Елейными, сладкими, лицемерными словами. Он благочестив, он всё время говорит о Боге, о морали, о семейных ценностях — и при этом планомерно уничтожает каждого родственника. Психологический портрет настолько точный, что становится не по себе. Такие иудушки никуда не делись, они просто сменили сюртуки на пиджаки.

Салтыков-Щедрин изобрёл особый жанр — сказки для взрослых. «Премудрый пискарь», «Дикий помещик», «Как один мужик двух генералов прокормил» — это не детское чтение, это социальная сатира в фольклорной обёртке. Пискарь, который всю жизнь дрожал и прятался, а потом «жил — дрожал, и умирал — дрожал» — это про нас? Генералы, которые без мужика даже яблоко с дерева сорвать не могут — это про элиты? Помещик, который выгнал всех крестьян и одичал — это про что? Вопросы риторические.

Интересно, что Салтыков-Щедрин дослужился до вице-губернатора. То есть сатирик, высмеивающий власть, сам был частью этой власти. Когнитивный диссонанс? Возможно. Но это давало ему материал из первых рук. Он знал систему изнутри, знал все её механизмы, все способы имитации деятельности, все методы отчётности ради отчётности. И выносил это знание на страницы своих книг с хирургической точностью.

Его язык — отдельная песня. Салтыков-Щедрин создавал неологизмы, которые вошли в русский язык навсегда. «Головотяпство», «благоглупости», «пенкосниматели» — это всё его изобретения. Он играл словами так, что цензоры иногда просто не понимали, над чем именно он издевается. А когда понимали — было уже поздно, тираж разошёлся.

Умер он в 1889 году, измученный болезнями и вечной борьбой с цензурой. На надгробии хотели написать что-то пафосное, но, честно говоря, лучшей эпитафией служат его собственные слова: «Если я усну и проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют». Прошло не сто, а сто тридцать пять лет. Комментарии излишни.

Сегодня Салтыкова-Щедрина изучают в школе, но, кажется, не совсем понимают. Его записывают в классики, ставят на полку и забывают. А зря. Потому что это не пыльный классик — это острейший публицист, который писал о вечных болезнях российского общества. Бюрократия, лицемерие, приспособленчество, очковтирательство — всё это было, есть и, судя по его книгам, будет ещё долго. Двести лет со дня рождения — хороший повод перечитать. Не для экзамена, а для понимания, где мы находимся и почему.

Гений Салтыкова-Щедрина в том, что он смеялся над бездной. И заставлял смеяться других. А смех — это первый шаг к осознанию. Может быть, поэтому его книги так упорно переиздают, экранизируют и цитируют. Сатира не устаревает, пока жив её объект. А объект, судя по всему, бессмертен.

Пятьдесят четыре года назад умер человек, который лучше всех понимал главную болезнь современности — ожидание. Нет, не того ожидания, когда курьер везёт тебе пиццу. А того экзистенциального, тягучего, когда ты сидишь и ждёшь, что вот-вот начнётся настоящая жизнь. Дино Буццати написал об этом так точно, что спустя полвека после его смерти читать его больно и смешно одновременно.

Давай начистоту: ты знаешь Буццати? Если нет — поздравляю, ты как большинство людей, которые проходят мимо гениев, потому что их фамилии сложно произносить. Итальянец с немецкими корнями, журналист Corriere della Sera, художник, альпинист и человек, который умудрился написать один из самых депрессивных романов двадцатого века, оставаясь при этом невероятно ироничным.

«Татарская пустыня» — вот его главный удар под дых. Молодой офицер Джованни Дрого прибывает в крепость Бастиани на границе с пустыней, откуда якобы однажды придут враги. Спойлер: он проведёт там всю жизнь. Буквально всю. Ожидая битвы, которая случится, когда ему уже будет всё равно. Звучит как твоя работа в опенспейсе? Не случайно. Буццати писал не о крепости — он писал о каждом из нас, кто откладывает жизнь на потом, ждёт идеального момента, правильного времени, подходящих условий.

Самое жуткое в «Татарской пустыне» — это не то, что ничего не происходит. Жуткое — это то, как незаметно проходит время. Буццати гениально показывает, как месяцы становятся годами, годы — десятилетиями, а ты всё ещё ждёшь. Ждёшь повышения, ждёшь любви, ждёшь момента, когда наконец начнёшь заниматься тем, чем всегда хотел. Он написал это в 1940 году, но, чёрт возьми, он написал про 2026-й.

А теперь про его рассказы. «Шестьдесят историй» — это сборник, который читается как сборник снов. Причём не тех красивых снов про полёты, а тех странных, тревожных, после которых просыпаешься с ощущением, что что-то не так с реальностью. Буццати был мастером фантастического реализма задолго до того, как это стало модным благодаря латиноамериканцам. Он брал обыденные ситуации и добавлял туда одну абсурдную деталь — и вдруг вся жизнь оказывалась абсурдной.

Возьми его рассказ «Семь этажей» — человек попадает в санаторий на верхний этаж с лёгким недомоганием. Постепенно его переводят всё ниже и ниже, а на первом этаже — только безнадёжные. Угадай, где он окажется? Это не просто история о болезни — это история о том, как система перемалывает человека, как бюрократия превращает живого человека в статистику. Кафка бы аплодировал, если бы умел выражать эмоции.

Кстати, о Кафке. Буццати всю жизнь отбивался от сравнений с ним. И правильно делал. Кафка — это холодный ужас перед непостижимой системой. Буццати — это тёплый, почти домашний ужас перед тем, как мы сами себя хороним в рутине. Кафка пугает, Буццати — грустно улыбается, понимая, что мы все в одной лодке.

Почему его нужно читать сегодня? Потому что мы живём в эпоху бесконечного ожидания. Ждём выходных, отпуска, пенсии, когда дети вырастут, когда ипотека закончится, когда наступит подходящий момент. Буццати смотрит на нас с той стороны и спрашивает: «А ты уверен, что этот момент вообще существует?» Он не даёт ответов — великие писатели не дают ответов. Они задают вопросы так, что ты потом неделю не можешь уснуть.

И знаешь, что особенно ценно? Буццати не был мрачным затворником. Он работал журналистом, ходил в горы, рисовал картины, жил полной жизнью. Просто он видел изнанку этой жизни — все те моменты, когда мы откладываем счастье на потом, все те крепости на границе пустыни, в которых мы добровольно заточаем себя.

Его проза — это зеркало. Неприятное, честное, показывающее все морщины и седые волосы. Но только посмотрев в такое зеркало, можно что-то изменить. Или хотя бы перестать обманывать себя.

Пятьдесят четыре года без Буццати. А его книги всё ещё актуальнее любых бестселлеров о продуктивности и успешном успехе. Потому что он писал не о том, как жить правильно — он писал о том, как мы на самом деле живём. И это, пожалуй, самый честный подарок, который может сделать писатель своему читателю: не утешение, а правду. Болезненную, некомфортную, но освобождающую.

Так что если ты ещё не читал «Татарскую пустыню» — прочитай. Только не откладывай на потом. Буццати бы оценил эту иронию.

Давайте начистоту: вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что человек с книжкой в яркой обложке, где полуобнажённый мужчина прижимает к себе девицу в развевающемся платье — это какой-то второй сорт читателя? Поздравляю, вы — жанровый сноб. И я сейчас объясню, почему это не просто глупо, но ещё и исторически безграмотно. Приготовьтесь к неудобным фактам.

Начнём с того, что ваш любимый Лев Николаевич Толстой написал «Анну Каренину» — роман о женщине, которая изменяет мужу, влюбляется в красавца-офицера и в итоге бросается под поезд. Знаете, как это называется в современной классификации? Правильно, это любовный роман с трагическим концом. Мелодрама высшей пробы. Вронский — типичный альфа-самец из современного романтического фэнтези, только без драконов. Но почему-то когда Толстой пишет о страсти и ревности — это великая литература, а когда Нора Робертс — низкопробное чтиво. Интересная логика, не находите?

История литературы — это кладбище снобизма. Шекспир при жизни считался массовым развлекательным автором для простолюдинов. Его пьесы шли в театрах, куда ходили грузчики и проститутки, а аристократы морщили носы. Диккенс публиковался в газетах выпусками — это был сериал своего времени, попса. Достоевский писал детективы и триллеры с убийствами — «Преступление и наказание» по жанровым признакам чистый криминальный роман. Джейн Остин всю жизнь писала романтические комедии о девушках, которые ищут мужей. Сегодня это называется chick-lit, и его презирают те же люди, которые восхищаются «Гордостью и предубеждением».

А теперь немного статистики, от которой у снобов случается нервный тик. Любовные романы — это индустрия с оборотом более миллиарда долларов в год только в США. Жанр занимает 23% всего книжного рынка художественной литературы. Читатели любовных романов в среднем покупают больше книг в год, чем читатели любого другого жанра. Они образованнее среднего — по исследованиям, большинство имеет высшее образование. Но конечно, миллионы женщин с дипломами просто не понимают, что читают «мусор», а вот Вася с одной прочитанной книгой за пять лет точно разбирается в настоящей литературе.

Давайте поговорим о том, что такое «настоящая» литература. Критерии меняются каждое поколение. В XVIII веке романы вообще считались опасным чтивом, развращающим молодёжь — как сегодня видеоигры. Священники проповедовали против них с амвонов. Потом романы реабилитировали, но начали громить детективы. Потом научную фантастику. Потом фэнтези. Каждый раз находится жанр, который «не литература», и каждый раз через пятьдесят лет выясняется, что там были свои шедевры, просто их не замечали из-за обложки.

Знаете, кто читал любовные романы? Вирджиния Вулф — икона модернизма и феминизма. Она обожала романы Джорджетт Хейер, основательницы жанра исторического любовного романа. Терри Пратчетт, гений сатирического фэнтези, признавался, что читает их для удовольствия. Маргарет Этвуд, автор «Рассказа служанки», защищала жанр в интервью. Но, разумеется, случайный критик в интернете знает о литературе больше, чем они.

Жанровый снобизм — это ещё и сексизм, давайте называть вещи своими именами. Любовные романы пишутся в основном женщинами и для женщин. И именно поэтому их так легко презирать. Боевики, где герой убивает сотню человек и спасает мир — это круто. Истории о женских переживаниях и отношениях — фу, несерьёзно. Хемингуэй напивается, ловит рыбу и страдает — великая литература о человеческом состоянии. Женщина пишет о любви и эмоциях — банальщина. Вам не кажется, что тут есть определённая закономерность?

Технически написать хороший любовный роман не проще, чем хороший детектив или исторический эпос. Нужно выстроить арку отношений, создать химию между персонажами, которую читатель почувствует, разработать конфликт, который не решается за пять минут, и сделать так, чтобы хэппи-энд был заслуженным, а не притянутым. Попробуйте — девяносто процентов попыток проваливаются. Издательства отвергают тысячи рукописей. Это ремесло, требующее мастерства, просто мастерства другого типа.

И последний аргумент для тех, кто считает, что литература должна быть сложной и мучительной. Цель искусства — вызывать эмоции. Любовный роман вызывает радость, волнение, предвкушение, удовлетворение. Это легитимные человеческие эмоции. Книга, которая заставляет вас улыбнуться и поверить в хорошее — не менее ценна, чем книга, от которой хочется повеситься. Может, даже более ценна, учитывая состояние мира.

Так что в следующий раз, когда вы увидите человека с «несерьёзной» книжкой, вспомните: Толстой писал мелодрамы, Шекспир был попсой, а ваш снобизм имеет срок годности примерно в одно поколение. Читайте что хотите и дайте другим делать то же самое. А если вам нужно чувствовать превосходство над теми, кто выбирает книги по обложке — может, проблема не в их литературном вкусе, а в вашей самооценке?