Лента контента

Фирса нашли на третий день.

Нашел его десятник Петрушка — мужик с красным, обветренным лицом и привычкой чесать затылок левой рукой при всяком затруднении, — когда пришел с артельными снимать ставни с главного дома. Дверь была заколочена, он это знал; но замок не поддавался ломику, и Петрушка послал одного из мужиков за топором, а пока ждал — заглянул в щель между досками и увидел внутри, на диване, что-то темное, неподвижное, похожее на кучу тряпья.

— Глянь-ка, — сказал он мужику, вернувшемуся с топором, — там барахло какое-то забыли. Или собака дохлая.

Когда дверь была сбита (хороший дубовый косяк, Петрушка потом жалел, что не сняли аккуратнее), выяснилось, что это не барахло и не собака, а очень старый человек, лежащий на боку, в ливрее, с согнутыми коленями. Он дышал. Едва-едва, но дышал — хотя три дня без воды и еды, в холодном нетопленом доме, при его-то годах; это было, по совести сказать, необъяснимо, и Петрушка решил, что старик, вероятно, колдун. В деревне и потом так считали.

Фирс очнулся к вечеру. Мутно поглядел на Петрушку, на потолок, на стакан воды, поднесенный к его губам, и сказал — очень тихо, но отчетливо:

— Леонид Андреич шубу не надел.

— Какую шубу? — переспросил Петрушка.

— В пальто поехал. В пальто.

— Да нету тут никакого Леонида Андреича, — сказал Петрушка, снова почесав затылок. — Уехали все. Три дня уж.

— Знаю, — ответил Фирс и закрыл глаза. Помолчал. Потом добавил: — Недотепы.

Телеграмму дали Лопахину — он был в уезде, — и Лопахин, узнав, что в проданном имении забыли живого человека, рассердился, потом расстроился, потом рассердился опять, и в конечном итоге послал две телеграммы: одну — Раневской в Париж, другую — Гаеву, о котором было известно только то, что он, кажется, поступил в банк. Или нет. Точно никто не помнил.

Раневская ответила через сутки. Телеграмма была длинная, бессвязная и стоила, по подсчетам телеграфиста, рублей пятнадцать — что само по себе составляло маленький скандал в уездной конторе. Содержание сводилось к следующему: Боже мой, бедный Фирс; она всегда знала, что этим кончится; пусть ему дадут бульону; она посылает деньги; Париж ужасен; впрочем, нет, Париж прекрасен; деньги она пошлет завтра или послезавтра; у нее совершенно нет денег; Боже мой, бедный, бедный Фирс.

Денег она не прислала. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.

Гаев не ответил вовсе. Впрочем, выяснилось впоследствии, что телеграмма до него не дошла — адрес был неверен: он поступил не в тот банк, а в другой, а может быть, и не в банк, а в земскую управу, но этого Лопахин установить не смог, да и, по правде говоря, перестал стараться.

Фирс между тем выздоравливал — если это слово применимо к человеку восьмидесяти семи лет, который и до запирания в доме не отличался, прямо сказать, крепостью. Его устроили в людской, на кухне, у печки. Петрушка, по наущению жены — женщины суеверной и сентиментальной, — носил ему щи и кашу и даже, однажды, чай с медом, хотя мед был дорог, а Петрушка скуп.

Фирс ел мало, говорил еще меньше, но когда говорил — говорил всегда одно и то же:

— При покойном барине...

— Какие нынче люди...

— Леонид Андреич в пальто поехал...

Петрушка слушал терпеливо. Жена его плакала. Собака, забежавшая в людскую, легла у ног Фирса и уснула. За окном стучали топоры — рубили вишневый сад.

Лопахин приехал на четвертый день — лично, что удивило Петрушку и насторожило жену. Прошел по дому, поскрипывая новыми сапогами, остановился у кухни, посмотрел на Фирса — долго, молча, — и лицо его сделалось такое, какого Петрушка за ним прежде не замечал: не злое, не веселое, а какое-то... растерянное. Словно увидел нечто, чего не ожидал, и не мог решить — уместно ли здесь говорить или лучше промолчать.

— Фирс, — сказал он наконец. — Фирс, ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил Фирс, не открывая глаз. — Ермолай Алексеич. Слышу. Батюшка ваш — покойник — кричал громче.

Лопахин дернулся, как от пощечины. Постоял. Повернулся к Петрушке.

— Доктора вызвать. Из города. За мой счет. И кормить как следует, не щами этими вашими.

— Щи хорошие, — обиделась жена Петрушки из-за двери.

— Я не сказал, что плохие, — ответил Лопахин. — Я сказал — как следует.

Он ушел быстро — почти выбежал — и уже на крыльце, оглянувшись на дом, на заколоченные окна, на пеньки от вишен, видневшиеся из-за угла, — вдруг снял шапку и провел ладонью по лицу. Жест был странный; так делают, когда хотят убедиться, что не спят. Или — когда стирают что-то невидимое.

Однажды Фирс, съев половину миски щей — для него это было много, почти пиршество, — вдруг поднял голову и спросил:

— А вишню-то варить будут?

— Какую вишню? — не понял Петрушка.

— Сушеную. Вишню сушеную. Прежде — умели. Рецепт был. Теперь забыли.

— Да ее ж рубят, вишню вашу, — сказал Петрушка, и сам не обрадовался тому, что сказал.

Фирс помолчал. Лицо его — и без того неподвижное, пергаментное — стало совсем каменным. Он отодвинул миску, аккуратно, двумя руками, как человек, который всю жизнь обращался с чужими вещами бережнее, чем с собственными, и сказал:

— Недотепы.

Это было его последнее слово. К вечеру он заснул и больше не просыпался; доктор, вызванный из города на другой день — тот самый доктор, за счет Лопахина, — констатировал, что смерть наступила тихо, без страдания, вероятнее всего — во сне. Ему было, по собственным его показаниям, восемьдесят семь лет; по предположениям доктора — больше; сколько именно — никто в точности не знал, и узнать было уже не у кого.

Похоронили его на сельском кладбище, рядом с другими дворовыми. Лопахин прислал на похороны двадцать пять рублей и венок; венок задержался в дороге и прибыл через два дня после похорон; его положили на могилу, но ветер сорвал ленту, и мальчишки растащили искусственные цветы.

Раневская узнала о смерти Фирса через месяц — из письма Ани, которая узнала от Пети Трофимова, который случайно встретил в Москве Лопахина, — и плакала весь вечер, а потом поехала в оперу, потому что билеты были куплены заранее и сдать их уже было нельзя.

В тот же вечер — это совпадение, не более — на месте вырубленного сада начали рыть канавы под фундамент. Земля была мягкая, податливая, пахла чем-то сладким — то ли гнилыми корнями, то ли чем-то еще, чему Петрушка не мог подобрать названия. Он копнул лопатой и выворотил из земли корень — толстый, узловатый, темный от сока, — посмотрел на него и бросил в канаву.

Кто-то из мужиков — кажется, Егорка-плотник, а может, и не он — подобрал корень и понюхал.

— Вишня, — сказал он.

Больше никто ничего не сказал. Стучали топоры. Наступал вечер.

Действие пятое

Та же декорация, что и в первом действии. Но окна без занавесок, в комнате холодно. На стенах светлые прямоугольники — следы снятых картин. Мебели почти нет. За окнами — снег, чёрные пни на белом поле.

Входит Лопахин в дорогом пальто, за ним Яша с чемоданом. Лопахин останавливается на пороге, оглядывается.

ЛОПАХИН. (Снимает шапку, оглядывает комнату.) Полгода не был... Странно. Купил имение, а жить здесь не могу. Всё кажется — вот-вот войдёт Любовь Андреевна, засмеётся, скажет что-нибудь парижское... (Пауза.) Яша, затопи камин.

ЯША. Дров нет-с. Всё вывезли.

ЛОПАХИН. Как — нет? В моём имении — и дров нет?

ЯША. (Пожимая плечами.) Управляющий говорил — всё на дачные участки пошло-с. Строительный лес.

Лопахин садится на единственный оставшийся стул, который скрипит. Достаёт из кармана письмо, разворачивает.

ЛОПАХИН. (Читает.) «Уважаемый Ермолай Алексеич, пишу Вам из Ярославля. Не подумайте, что я сержусь на Вас или упрекаю — нет, я давно всё простила. Вишнёвый сад должен был погибнуть, и Вы здесь ни при чём, Вы просто оказались рукой судьбы...» (Откладывает письмо.) Рукой судьбы... Я — рукой судьбы. Отец мой был крепостным у её деда, а я — рука судьбы. (Горько усмехается.) Какая, однако, карьера.

Пауза. Слышно, как ветер стучит ставнями.

ЛОПАХИН. (Встаёт, подходит к окну.) Вон они стоят, пни. Чёрные, как зубы. Ровными рядами. Я велел ровными рядами рубить — для красоты. Красота... (Вдруг.) Яша! Поди сюда. Гляди — вон тот пень, крайний. Видишь?

ЯША. (Подходя лениво.) Пень как пень.

ЛОПАХИН. Нет, ты гляди — зелёное что-то. Побег! Живой побег из мёрзлого пня! В феврале!

ЯША. Мало ли что. Природа-с.

ЛОПАХИН. (Взволнованно.) Дурак ты, Яша. Это вишня. Вишня растёт из мёртвого пня. Я вырубил сад, а он... а он не умер.

Лопахин быстро выходит в сад. Яша остаётся один, зевает, потягивается.

ЯША. (Один.) И чего волноваться. Подумаешь — ветка. (Смотрит на письмо, оставленное на стуле.) Аня Андреевна пишет... В Ярославле, значит. А обещала — в Париж, в Париж... Все они обещают. (Вздыхает.) В Париже, между прочим, сейчас сезон. Устрицы. Шампанское. А тут — пни.

Входит Дуняша, в тёплом платке, с красным носом от мороза.

ДУНЯША. Яша! Вы ли это? Боже мой! (Бросается к нему.)

ЯША. (Отстраняясь.) Здравствуйте. Мы, кажется, не настолько близки.

ДУНЯША. (Всхлипывая.) Полгода... Ни письма, ни слова... Я ждала, Яша, каждый день ждала...

ЯША. Мне было некогда-с. Дела.

ДУНЯША. Какие у вас дела? Вы же при Ермолае Алексеиче состоите, а он и сам не знает, чем заниматься. Дачи его стоят пустые, никто не покупает. Участки нарезали, колышки вбили, а покупателей — ни одного. Мужики смеются.

ЯША. (Раздражённо.) Какое мне дело до мужиков. Я при хозяине состою, моё дело — камердинерское.

ДУНЯША. Камердинерское... А кто в Ментоне барышне глаза строил? Кто записочки писал? «Душенька, ангел, без вас жить не могу...»

ЯША. Это было в Ментоне. В Ментоне всё иначе.

Входит Лопахин. В руках — маленькая ветка с набухшими зелёными почками. Снег тает на его пальто, на волосах.

ЛОПАХИН. (Тихо, почти для себя.) Живая. Вишня живая. (Поворачивается к Дуняше.) Здравствуй, Дуняша. Скажи мне... Фирс... Его тогда... Его нашли?

ДУНЯША. (Вытирая слёзы.) Нашли, Ермолай Алексеич. Через два дня, как все уехали. Он в запертом доме лежал, на полу, у дивана. Думали — помер, а он дышит. Еле дышит, но дышит. В больницу уездную свезли.

ЛОПАХИН. (С надеждой.) Жив?!

ДУНЯША. Живёхонек. Лежит, молчит. Только иногда скажет: «Уехали... Забыли...» — и опять молчит. Доктор говорит — от обиды не помрёт, обида только крепче делает.

Лопахин долго молчит, смотрит на ветку в своих руках. Потом на пни за окном. Потом опять на ветку.

ЛОПАХИН. (Тихо.) Уехали. Забыли. (Пауза.) Все уехали. Любовь Андреевна в Париже — деньги тётки кончились через месяц, живёт бог знает как. Гаев в банке служит — говорят, считает плохо, но карамболи по вечерам кладёт превосходно. Аня в Ярославле, на курсах, Россию собирается переделать. Варя в монастырь не пошла — экономкой у Рагулиных, считает чужие простыни. Петя Трофимов... Петя, наверное, где-нибудь говорит речи. О будущем. О прекрасном будущем, в котором все будут счастливы... (Пауза.) Уехали — и забыли. И Фирса забыли, и сад забыли, и друг друга забыли. А сад — не забыл. Сад помнит.

Пауза. Ветер. Где-то далеко стучит топор — это на соседнем участке рубят деревья.

ЛОПАХИН. (Вздрагивая от звука топора.) Опять рубят. (С горечью.) Я рубил — и другие рубят. И всегда будут рубить. А вишня — будет расти. Из пней, из корней, из мёрзлой земли — будет расти. Потому что дерево — оно умнее нас. Оно не уезжает. Не забывает. Не берёт билет в Париж.

Ставит ветку в пустой стакан на подоконнике. Наливает воды из графина, который стоит здесь с лета — забыли убрать.

ДУНЯША. Ермолай Алексеич... А правда, что вы имение продавать хотите?

ЛОПАХИН. Кто говорит?

ДУНЯША. Все говорят. Говорят — дачи не продаются, убыток одни. Земля не родит, мужики не покупают.

ЛОПАХИН. (Резко.) Не продаётся имение. Не продаётся!

ДУНЯША. (Испуганно.) Я только спросила...

ЛОПАХИН. (Мягче.) Прости, Дуняша. Нервы. Нервы стали никуда. Вот чего у Раневских не было — так это нервов. Нервы — это купеческое. (Берёт письмо, дочитывает вслух.) «...Я поступила на курсы, учусь. Россия будет другой, Ермолай Алексеич, совсем другой. И вишнёвые сады будут — новые, прекрасные, вы увидите. Ваша Аня.» (Складывает письмо.) Новые сады... (Смотрит на ветку в стакане.) А может, и не новые. Может — старые. Те самые, которые мы вырубить не смогли.

Становится темнее. В окне — зимний закат, розовый, нежный, как цветение вишни.

ЯША. (Тихо, Дуняше.) Странный он стал. Раньше был деловой человек, понятный, а теперь — с ветками разговаривает. С пнями.

ДУНЯША. (Шёпотом.) А я думаю — он всегда такой был. Просто прятал. Под деловитостью прятал, под цифрами. А теперь некуда прятать — все уехали, и прятаться не от кого.

Занавес медленно опускается.

Где-то далеко, как будто из-под земли, слышен звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Потом — тишина. А в пустом стакане на подоконнике вишнёвая ветка тянется к последнему свету, и почки на ней набухают, готовые раскрыться.

Занавес.

Фирс лежал неподвижно на старом диване. За окнами стучали топоры — вишнёвый сад рубили. Он слышал этот звук сквозь полузабытьё, как слышат дальний колокол или шум реки, к которому привыкли за целую жизнь.

«Забыли... — прошептал старик, и губы его дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Вот и хорошо, что забыли. Старое всегда забывают. Так и надо, батюшка, так и надо...»

Он попробовал пошевелить ногами, но они не слушались. Холодно. Печь давно остыла, и дом словно умирал вместе с ним — по-стариковски тихо, без жалоб.

Вспомнилась молодость. Как возили вишню в Москву, в Харьков, в Киев — возами, подводами. Деньги текли рекой. Барышня Любовь Андреевна — тогда ещё девочка с косичками — бегала между деревьями, и белые лепестки падали ей на плечи, как снег. Как свадебная фата...

— Барыня... — позвал Фирс, но голос его был слабее шороха мыши в углу. — Барыня, вы бы шубку надели...

Никто не ответил. Дом был пуст.

***

Прошло несколько часов. Или несколько дней — Фирс уже не понимал. Топоры всё стучали, потом замолкли. Потом опять застучали.

Однажды утром — или вечером? — в окно заглянуло солнце. Фирс открыл глаза и увидел золотой луч, в котором танцевала пыль. Как тогда, семьдесят лет назад, когда он впервые вошёл в этот дом — босоногий мальчишка из деревни, определённый в лакеи.

Старый барин — отец Леонида Андреевича — был строг, но справедлив. Бил редко. Учил грамоте, хотя это было не принято. «Ты, Фирс, — говаривал он, — должен понимать, что читаешь, когда подаёшь мне газету».

Фирс так и не научился читать как следует. Но газеты подавал исправно — шестьдесят три года подавал.

— Волю объявили... — прошептал он, и голос его окреп, словно он говорил с кем-то. — Я не согласился на волю, остался при господах... Думал тогда: вот радость-то. А какая радость? Всё врозь пошло, всё развалилось...

Он помнил тот день. Мужики выходили за ворота — растерянные, счастливые, испуганные. Уходили в неизвестность. А он остался. Остался при своих господах, при своём доме, при своём вишнёвом саде.

И что же?

Господа разорились. Дом продали. Сад рубят.

— Может, зря остался? — спросил Фирс темноту. — Может, надо было уйти тогда, с другими?

Но темнота не ответила. Только топоры стучали — теперь уже глухо, далеко, как стучит сердце человека, который засыпает навсегда.

***

На третий день — это был точно третий день, потому что Фирс считал закаты — дверь отворилась.

Вошёл мужик. Здоровый, краснолицый, в новом полушубке. Лопахин?

Нет, не Лопахин. Какой-то другой. Из подрядчиков, что рубили сад.

— Эй! — крикнул мужик в темноту дома. — Тут живой кто есть?

Фирс хотел ответить, но не смог. Только рука его дёрнулась на диване.

Мужик подошёл ближе. Нагнулся. Увидел Фирса.

— Батюшки-светы! — выдохнул он. — Дед, ты чего тут? Замёрз совсем. Эй, Михайло! Поди сюда! Тут человек!

Прибежали ещё люди. Фирса подняли, понесли куда-то. Он видел небо — серое, зимнее, — и ветки, голые ветки там, где раньше был вишнёвый сад.

— Куда несёте? — спросил он еле слышно.

— В контору, дед. Там печка топится. Отогреешься.

— Не надо в контору. Отнесите в сад.

— Какой сад, дед? Нету сада. Вырубили.

Фирс закрыл глаза.

***

Он пришёл в себя у печки. Рядом сидела баба — молодая, румяная, в платке.

— Очнулся, дедушка? — обрадовалась она. — На-ко, щец похлебай. Сама варила.

Щи были жидкие, почти пустые, но горячие. Фирс выпил несколько ложек и почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Ты чья будешь? — спросил он.

— Лопахина Ермолая Алексеича. Кухарка я ихняя.

— Лопахина... — повторил Фирс. — Это который сад купил?

— Он самый. Добрый барин. Велел тебя не бросать, выходить.

Фирс усмехнулся. Барин. Ермолай, которого он помнил мальчишкой-оборвышем с разбитым носом, — барин.

— А где... где господа мои? — спросил он. — Любовь Андреевна, Леонид Андреич?

— Уехали, дедушка. В Париж уехали, сказывают.

— В Париж... — Фирс покачал головой. — А Варя? А Аня?

— И они уехали. Все уехали.

— А меня забыли.

Баба смутилась.

— Выходит, что так, дедушка. Но ты не горюй. Ермолай Алексеич сказали — будешь при нём жить. Комнату дадут, еду, всё как положено.

Фирс долго молчал. За окном темнело. Вдалеке, там, где был сад, горели костры — жгли ветки, сучья, всё, что осталось от вишнёвых деревьев.

— Не надо мне комнаты, — сказал он наконец. — Отведи меня в сад.

— Да нету ж сада, дедушка!

— Отведи.

***

Она отвела его — поддерживая под руку, как ребёнка. Фирс шёл медленно, ноги почти не слушались, но он шёл.

Там, где был вишнёвый сад, теперь было поле. Пни, изрытая земля, кучи веток. Рабочие ушли, костры догорали. Пахло дымом и свежей древесиной.

Фирс остановился посреди этого пустого, мёртвого пространства. Он помнил — вот здесь стояла старая вишня, под которой любила сидеть покойная барыня. А здесь — молодое дерево, посаженное в год рождения Ани. А здесь...

— Дедушка, пойдём, — попросила баба. — Холодно.

Фирс не ответил. Он смотрел на пень, оставшийся от старой вишни. Подошёл. Опустился на колени — с трудом, с хрустом в суставах.

И заплакал.

Он не плакал семьдесят лет — с тех пор, как умерла мать. Но теперь слёзы текли по морщинистым щекам, капали на мёрзлую землю, на этот пень, на всё, что осталось от его жизни.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня, барыня. Не уберёг я ваш сад. Не уберёг...

***

Его похоронили через неделю — он так и не оправился после тех дней, проведённых в запертом доме. Лопахин распорядился поставить крест, заказал отпевание в церкви, всё как положено.

На похороны пришли немногие — несколько рабочих, кухарка, лавочник из соседнего села, помнивший Фирса ещё молодым.

А весной на том месте, где был вишнёвый сад, Лопахин начал строить дачи. Маленькие домики в ряд, с палисадниками, с заборчиками. И в каждом палисаднике — по приказу Ермолая Алексеича — посадили по одной вишне.

«Пусть цветут, — сказал он подрядчику. — Память будет. О старике. О саде. Обо всём».

Подрядчик пожал плечами. Какой прок в вишнях? Яблони — другое дело, яблони плодоносят. Но хозяин есть хозяин.

И вишни посадили.

А через несколько лет, когда дачи были заселены и обжиты, когда дети дачников бегали по улицам и играли в казаков-разбойников, — вишни зацвели. Белым цветом, как облаком, как снегом, как свадебной фатой.

И никто уже не помнил, что здесь был когда-то большой вишнёвый сад. Что здесь жили Гаевы, и Раневские, и старик Фирс, который не согласился на волю и остался при господах.

Всё забылось. Как и должно быть.

Так и надо, батюшка. Так и надо.

***

Любовь Андреевна получила письмо о смерти Фирса через месяц — письмо долго шло из России в Париж. Она плакала весь вечер, а потом написала Лопахину благодарность за похороны и просила поставить на могиле памятник.

Памятник поставили — скромный, гранитный, с надписью: «Фирс. Верный слуга дома Раневских. Покойся с миром».

Но Любовь Андреевна так и не приехала на его могилу. И Аня не приехала. И Варя, уехавшая в Рагулиным — к тем Рагулиным, что звали её в экономки — тоже не приехала.

Только Лопахин, став богатым и уважаемым человеком, иногда — раз в год, обычно весной, когда цвели вишни — приходил на это кладбище. Стоял у могилы, курил, молчал.

О чём он думал? Может быть, о том мальчишке-оборвыше, которого старик Фирс когда-то пустил на кухню и налил миску щей. Может быть, о вишнёвом саде, который он купил и вырубил. Может быть, ни о чём.

Кто знает, о чём думают люди, когда стоят у чужих могил весной, когда цветут вишни.

***

А вишни цвели каждый год. И будут цвести — пока стоит Россия, пока живут люди, пока кто-то сажает деревья и кто-то их рубит, пока продают старые усадьбы и строят новые дачи, пока одни уезжают в Париж, а другие остаются и умирают в запертых домах.

Вишни цветут.

Так и надо.

Так и надо, батюшка.