Лента контента

Действие первое

Кабинет Вассы Железновой. Прошло пять лет со дня её смерти. Обстановка почти не изменилась — тот же массивный письменный стол, те же иконы в углу, те же тяжёлые портьеры. Только на стене появился портрет покойной хозяйки — строгое лицо, тёмные глаза, плотно сжатые губы.

За столом сидит НАТАЛЬЯ, внучка Вассы, молодая женщина двадцати пяти лет. Она просматривает бумаги. В комнату входит ПРОХОР, старый управляющий.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, из банка пришли. Говорят, срок по векселям истекает.

НАТАЛЬЯ (не поднимая головы). Скажи, что приму завтра. Сегодня некогда.

ПРОХОР. Они настаивают. Говорят, сумма большая, ждать не будут.

НАТАЛЬЯ (резко). А я говорю — завтра. Иди.

Прохор уходит. Наталья откидывается на спинку кресла, трёт виски. На стене портрет бабки смотрит на неё строго и оценивающе.

НАТАЛЬЯ (глядя на портрет). Что, бабушка? Думаешь, не справлюсь? Думаешь, слабая я? (Пауза.) А может, и слабая. Не чета тебе.

Входит РАШЕЛЬ, компаньонка, женщина средних лет с умным усталым лицом.

РАШЕЛЬ. Наташа, там Михаил Антонович приехал. Говорит, по срочному делу.

НАТАЛЬЯ (морщится). Дядя? Что ему надо?

РАШЕЛЬ. Не знаю. Но вид у него... победительный.

НАТАЛЬЯ. Зови.

Входит МИХАИЛ, брат покойной матери Натальи, представительный мужчина лет пятидесяти. Он оглядывает кабинет с хозяйским видом.

МИХАИЛ. Здравствуй, племянница. Давно не виделись.

НАТАЛЬЯ. Здравствуй, дядя. Чем обязана?

МИХАИЛ (садится без приглашения). Слышал, дела у тебя неважные. Долги растут, доходы падают. Пароходство еле дышит.

НАТАЛЬЯ. Откуда такие сведения?

МИХАИЛ. Город маленький, Наташа. Всё знают все. (Пауза.) Я хочу тебе помочь.

НАТАЛЬЯ (насторожённо). Помочь? Как?

МИХАИЛ. Куплю у тебя половину дела. Цену дам хорошую. Тебе останется достаточно, чтобы жить безбедно. А пароходством займусь я — у меня связи, опыт.

НАТАЛЬЯ (медленно). То есть ты хочешь забрать бабушкино дело?

МИХАИЛ. Не забрать — спасти. Ты, Наташа, женщина молодая, неопытная. Это не женское занятие — пароходы, грузы, рабочие. Тебе бы замуж выйти, детей растить.

НАТАЛЬЯ. Бабушка была женщиной. И справлялась.

МИХАИЛ (криво улыбается). Бабушка твоя была... особенной. Таких, как она, мало. А ты — обычная. Без обид.

НАТАЛЬЯ встаёт, подходит к окну.

НАТАЛЬЯ. Знаешь, дядя, бабушка перед смертью мне одну вещь сказала. Она сказала: «Наташка, никому не верь. Особенно родне. Родня хуже волков — те хоть в глаза смотрят, когда горло грызут».

МИХАИЛ (меняясь в лице). Это она про меня, что ли?

НАТАЛЬЯ. Это она про всех. (Поворачивается к нему.) Спасибо за предложение, дядя. Но я откажусь.

МИХАИЛ (вставая). Ты пожалеешь, Наталья. Через полгода придёшь ко мне сама, на коленях придёшь.

НАТАЛЬЯ. Может быть. А может, и нет.

Михаил уходит. Наталья остаётся одна. Она снова смотрит на портрет бабки.

НАТАЛЬЯ. Ну что, бабушка? Правильно я сделала?

Действие второе

Ночь. Тот же кабинет. Наталья спит в кресле, уронив голову на бумаги. Свеча почти догорела.

Из темноты выступает фигура ВАССЫ — не призрак, не видение, а словно живая женщина. Она садится напротив Натальи.

ВАССА (тихо). Не спи, внучка. Дел много.

НАТАЛЬЯ (просыпаясь, вздрагивая). Бабушка?! Ты... как...

ВАССА. Это сон, дура. Не бойся. (Пауза.) Я пришла поговорить.

НАТАЛЬЯ. О чём?

ВАССА. О тебе. О деле. О том, что ты делаешь неправильно.

НАТАЛЬЯ (защищаясь). Я стараюсь! Я делаю всё, что могу!

ВАССА. Стараешься — да. А толку? (Листает бумаги на столе.) Договор с Самсоновыми — невыгодный. Зачем подписала?

НАТАЛЬЯ. Они давили. Угрожали уйти к конкурентам.

ВАССА. И что? Пусть уходят. Через год приползут обратно. А ты испугалась, прогнулась. Слабость показала.

НАТАЛЬЯ (тихо). Я не ты, бабушка. Я не умею быть железной.

ВАССА (помолчав). Железной быть не надо. Железо — оно ломается. Гнётся — и ломается. Надо быть... как вода. Мягкая снаружи, а камень точит.

НАТАЛЬЯ. Ты всегда была железной. Все так говорили.

ВАССА (усмехается). Говорили... Дураки говорили. Я просто делала то, что надо. Без жалости, без страха. (Пауза.) Знаешь, почему я столько выдержала? Потому что любила. Любила дело своё, как дитя любят. А ты — любишь?

НАТАЛЬЯ молчит.

ВАССА. Вот то-то. Ты держишься за пароходство, потому что моё оно, потому что род, наследство. А не потому что сердце горит. А без сердца, внучка, никакое дело не живёт.

НАТАЛЬЯ. Тогда что мне делать?

ВАССА (встаёт). Решать. Или полюби дело — и тогда дерись за него, как я дралась. Или отдай тем, кто полюбит. Но не ходи посередине. Посередине — только смерть.

Васса уходит в темноту. Наталья просыпается по-настоящему. Свеча догорела, за окном светает.

Действие третье

Прошёл месяц. Кабинет изменился — появились новые бумаги, карты речных путей, чертежи.

Наталья сидит за столом с ФЁДОРОМ, молодым инженером.

ФЁДОР. Если переоборудовать три парохода по новой системе, расход угля снизится на четверть. Это огромная экономия, Наталья Сергеевна.

НАТАЛЬЯ. А затраты на переоборудование?

ФЁДОР. Окупятся за два года. Я всё рассчитал. (Протягивает бумаги.)

НАТАЛЬЯ (просматривая). Хорошо. Делайте. И ещё... (Пауза.) Фёдор Игнатьевич, вы ведь предлагали новую линию открыть, до Астрахани?

ФЁДОР (удивлённо). Да, но вы тогда отказали. Сказали — рискованно.

НАТАЛЬЯ. Я передумала. Давайте рискнём.

Фёдор уходит. Входит Прохор.

ПРОХОР. Наталья Сергеевна, Михаил Антонович снова приехали. Говорят, последний раз предлагают.

НАТАЛЬЯ (улыбается). Передай дяде, что я занята. И что пароходство не продаётся. Ни сейчас, ни потом.

ПРОХОР (с уважением). Слушаюсь.

Наталья остаётся одна. Она смотрит на портрет бабки. Впервые за всё время она улыбается ему.

НАТАЛЬЯ. Я, кажется, поняла, бабушка. Не железо и не вода. Огонь. Надо гореть.

Занавес.

Эпилог

Через десять лет пароходство Железновых стало крупнейшим на Волге. Наталья Сергеевна так и не вышла замуж — говорили, что она замужем за своими пароходами. Рабочие любили её и боялись, как когда-то любили и боялись её бабку.

А в кабинете, рядом со старым портретом Вассы, появился новый — портрет Натальи. Те же тёмные глаза, те же плотно сжатые губы. Железновы. Наследницы.

Действие первое

Берег Волги. Тот самый обрыв, с которого бросилась Катерина. Год спустя.

Борис стоит у края, смотрит вниз. Он изменился — похудел, осунулся, в глазах — пустота.

Появляется Варвара. Она тоже изменилась — повзрослела, погрубела, в лице — что-то жёсткое, злое.

Варвара. Борис Григорьевич? Вы ли это?

Борис (оборачивается). Варвара... Варвара Кабанова?

Варвара. Была Кабанова. Теперь — Кудряшова. Вышла за Ваню Кудряша, уехала с ним. Живём теперь в Нижнем.

Борис. А сюда зачем?

Варвара. Матушку хоронить приехала. Марфу Игнатьевну. Померла на прошлой неделе. Говорят, от сердца, да только я думаю — от злости своей померла. Всю жизнь злилась, вот сердце и не выдержало.

Борис. А Тихон?

Варвара. Тихон... (Усмехается горько.) Тихон сначала запил, потом в монастырь ушёл. Не выдержал. Всё Катерину вспоминал, плакал. «Я виноват, — говорил, — я её не защитил». Правду говорил. Виноват. Да только не он один.

Действие второе

Они садятся на скамью. Солнце заходит, река блестит красным.

Борис. Расскажи мне... расскажи, как она... в последние дни.

Варвара. Зачем тебе? Легче станет?

Борис. Не станет. Но я должен знать.

Варвара (помолчав). После того как ты уехал, она совсем замкнулась. Ходила как тень, не ела, не спала. Свекровь её поедом ела — «грешница, распутница, опозорила семью». А Катерина молчала. Только смотрела куда-то, словно видела что-то, чего мы не видим.

Борис. Она... говорила обо мне?

Варвара. Ни разу. Ни одного слова. Но я знала — думает. Всё время думает. И ещё — молилась. Целыми ночами молилась, до рассвета. Просила Бога простить её.

Борис. За что? За что ей было просить прощения? Это я виноват, я один!

Варвара. Ты? (Смеётся зло.) Ты думаешь, всё так просто? Нет, Борис Григорьевич, тут все виноваты. Все до единого.

Действие третье

Варвара встаёт, подходит к обрыву.

Варвара. Вот смотри. Здесь она стояла в ту ночь. Гроза была страшная, молнии сверкали, гром гремел. А она стояла и смотрела вниз, на воду.

Борис. И никто не остановил её?

Варвара. Кто? Тихон спал пьяный. Свекровь... свекровь, может, и видела, да не остановила. Ей, я думаю, даже легче стало, когда Катерина ушла. Не надо больше мучить — сама себя наказала.

Борис (закрывает лицо руками). Боже мой, Боже мой...

Варвара. А ты? Ты где был? Уехал, когда дядя приказал. Послушный племянник. А она осталась — одна, среди волков.

Борис. Я не мог... Дядя бы меня лишил наследства...

Варвара. Наследства! (С презрением.) Вот ради чего ты её бросил. Ради денег. А она ради тебя — жизнь.

Действие четвёртое

Ночь. Они всё ещё сидят на берегу. Горят звёзды.

Борис. Что мне делать, Варвара? Как жить дальше?

Варвара. Живи как хочешь. Мне-то что? Я тебе не судья. Бог тебе судья, да совесть твоя.

Борис. Совесть... У меня её нет. Я думал, что есть, а нет. Если бы была — разве я уехал бы тогда?

Варвара. Может, и не уехал бы. А может, уехал бы всё равно. Люди слабы, Борис Григорьевич. Все слабы. Одни слабы от злости, другие — от страха, третьи — от любви к деньгам. Сильных нет. Или почти нет.

Борис. Катерина была сильной.

Варвара. Да. Была. Потому и погибла. В нашем мире сильным не место. Выживают те, кто умеет гнуться. А она не умела.

Пауза.

Варвара. Знаешь, что она сказала мне в последний вечер? «Варя, — говорит, — я птица. Птица в клетке. А птице нельзя в клетке — она умирает». Я тогда не поняла. Теперь понимаю.

Действие пятое

Рассвет. Варвара собирается уходить.

Варвара. Мне пора. Ваня ждёт.

Борис. Варвара... Ты счастлива с ним?

Варвара. Счастлива? Не знаю. Живём. Он меня не бьёт, не пилит. Я его не обманываю. По нашим меркам — счастье.

Борис. А любовь?

Варвара (усмехается). Любовь... Это для таких, как Катерина. Для тех, кто не боится сгореть. Я боюсь. Я выбрала жить.

Она уходит. Борис остаётся один.

Борис (глядя на воду). Катерина... Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но всё равно — прости.

Он стоит долго, неподвижно. Потом медленно опускается на колени.

Борис. Господи... Если Ты есть... Прими её душу. Она не грешница. Она просто любила. А мы... мы все — грешники. Мы убили её. Своей трусостью, своей жестокостью, своим равнодушием.

Занавес.

Эпилог

Борис не вернулся в Москву. Он остался в городе, поселился в маленьком домике на окраине. Жил тихо, никого не видел, целыми днями сидел на берегу Волги, глядя на воду.

Говорили, что он помешался. Говорили, что видит призрак Катерины, разговаривает с ней. Может быть, так и было. А может быть, он просто искупал свою вину — единственным способом, который знал.

Он умер через три года, тихо, во сне. Похоронили его на городском кладбище, рядом с могилой Катерины. Никто не знает, кто поставил над его могилой крест, но говорят, что на кресте было написано: «Борис. Он любил».

А Волга течёт по-прежнему. И по-прежнему над ней гремят грозы. И по-прежнему кто-то любит, страдает, гибнет. Потому что любовь — это гроза. Она не спрашивает разрешения. Она приходит — и всё сжигает.

Действие первое

Та же комната, что и двадцать лет назад. Только всё как-то постарело, потускнело. Обои выцвели, мебель обветшала, на стенах те же портреты, но покрытые пылью времени.

Соня сидит за столом, перебирает счета. Ей уже за сорок, волосы с проседью, лицо в мелких морщинах. Но глаза всё те же — добрые, терпеливые.

Входит старая няня Марина.

Марина. Барышня, там письмо привезли. Из самого Петербурга.

Соня (берёт письмо, смотрит на адрес). Странно... Кто бы это мог быть? (Распечатывает, читает, бледнеет.) Боже мой...

Марина. Что такое, голубушка? Нехорошее что?

Соня. Это от дочери Елены Андреевны... От Катеньки. Она пишет, что мать умерла. И просит позволения приехать к нам, в имение, где жила её мать.

Марина. Царствие небесное покойнице. А девочка-то выросла, значит?

Соня. Ей уже двадцать два. Пишет, что хочет увидеть места, о которых так много рассказывала мать. (Опускает письмо.) Двадцать лет прошло...

Марина. Да, милая, время летит. Давно ли, кажется, они уехали — и профессор, и супруга его, — а вот уж и её нет на свете. Так и мы все уйдём.

Соня (тихо). Да, няня. Так и мы все уйдём.

Действие второе

Та же комната, неделю спустя. Вечер. Горят свечи.

Катерина Александровна, молодая женщина, удивительно похожая на свою мать в молодости, стоит у окна.

Соня входит.

Соня. Вы не устали с дороги? Может быть, хотите отдохнуть?

Катерина. Нет, благодарю вас. Мне не спится. Всё кажется странным... Мама так много рассказывала об этом доме, об этих комнатах, о саде... Я словно уже была здесь прежде.

Соня. Ваша матушка была здесь недолго. Всего одно лето.

Катерина. Но это лето изменило всю её жизнь. Она всегда говорила об этом. Здесь она поняла что-то важное о себе, о жизни...

Соня (тихо). Да, то лето многое изменило. Для всех нас.

Катерина. Вы ведь были тогда совсем молоденькой?

Соня. Мне было двадцать четыре. Почти столько же, сколько вам сейчас.

Катерина (подходит ближе). Софья Александровна, я хотела спросить вас... Мама перед смертью просила передать вам кое-что. (Достаёт из сумочки небольшой свёрток.) Вот.

Соня разворачивает свёрток. Там старая фотография — Астров, молодой, красивый — и засушенный цветок.

Катерина. Она сказала, что вы поймёте.

Соня (долго смотрит на фотографию). Михаил Львович... Он умер пять лет назад. Всё пил... Так и не женился, не завёл семьи. Говорили, любил кого-то, да без взаимности.

Катерина. Маме было очень тяжело это узнать.

Соня. А ваш отец? Профессор?

Катерина. Папа пережил маму всего на полгода. Он так и не смог без неё. При всей его сухости, при всём эгоизме — он любил её по-своему.

Пауза.

Соня. Любовь... Странная вещь. Она приносит столько страданий, а мы всё равно не можем без неё.

Действие третье

Сад. День. Те же деревья, только выросшие, раскинувшие широкие кроны.

Соня и Катерина гуляют по аллее.

Катерина. Как здесь красиво... Мама говорила, что здесь самый прекрасный сад в мире.

Соня. Этот сад — дело всей жизни дяди Вани. Он ухаживал за ним до последнего дня.

Катерина. Иван Петрович... Я помню, мама рассказывала о нём. Она говорила, что виновата перед ним.

Соня. Дядя Ваня умер семь лет назад. Тихо, во сне. Знаете, он так и не простил себе тот выстрел в профессора. Хотя не попал, хотя всё обошлось — но он считал себя человеком, способным на убийство. Это его мучило.

Катерина. Какие все были несчастные тогда...

Соня. А разве сейчас люди счастливее? Разве сейчас меньше боли, меньше непонимания, меньше несбывшихся надежд?

Катерина. Не знаю. Я сама несчастна. У меня был жених, я его любила, а он оказался обманщиком, мошенником. Обобрал нашу семью и исчез. Вот почему я здесь — мне некуда больше идти.

Соня (берёт её за руку). Бедная девочка... Оставайтесь здесь, сколько хотите. Этот дом помнит много горя, но он умеет утешать.

Действие четвёртое

Та же комната, что в первом действии. Поздний вечер. Горит лампа.

Соня сидит за столом, работает над счетами. Катерина рядом, помогает ей.

Катерина. Софья Александровна, можно спросить вас о чём-то личном?

Соня. Конечно.

Катерина. Вы никогда не жалели о своей жизни? О том, что остались здесь, в этом имении, что не уехали в город, не вышли замуж?

Соня (откладывает перо, задумывается). Жалела ли я? Когда-то — да. Когда была моложе, когда ещё надеялась на что-то... На любовь, на счастье, на какую-то другую жизнь. Но потом поняла: у каждого свой путь. Мой путь — здесь.

Катерина. Но это так несправедливо! Вы заслуживали большего!

Соня (улыбается). Чего — большего? Любви? Богатства? Славы? Знаете, я много думала об этом за эти годы. И поняла: счастье — не в том, что мы получаем, а в том, что мы отдаём. Я заботилась о дяде Ване до его смерти, я сохранила это имение, я помогла сотням крестьян... Это ли не счастье?

Катерина. Но вы были одиноки...

Соня. Да. Это было тяжело. Особенно зимними вечерами, когда темнеет рано и ветер воет в трубе... Но одиночество учит многому. Учит понимать себя, принимать жизнь такой, какая она есть.

Пауза.

Соня. Знаете, что говорил мне дядя Ваня перед смертью? Он сказал: «Соня, ты одна из нас прожила жизнь правильно. Ты не обманывала себя, не гналась за призраками, не разрушала чужие жизни. Ты просто жила — честно, терпеливо, с любовью». И я подумала тогда: может быть, в этом и есть смысл?

Катерина (со слезами). Софья Александровна...

Соня. Не плачьте, милая. Жизнь не кончена — ни ваша, ни моя. Мы будем работать. Мы будем помогать другим. И когда придёт наш час, мы увидим небо в алмазах, и вся наша жизнь, всё наше страдание превратится в радость... Так я верила двадцать лет назад, так верю и сейчас.

Занавес медленно опускается.

Катерина остаётся в имении. Она становится помощницей Сони, учится вести хозяйство, помогает крестьянам. Две женщины — старая и молодая — находят друг в друге то, чего им так не хватало: Соня обретает дочь, которой у неё никогда не было, а Катерина — мать, которую потеряла.

Имение продолжает жить. Сад цветёт весной, золотится осенью. И когда-нибудь, через много лет, кто-нибудь ещё приедет сюда — искать следы прошлого, пытаться понять тех, кто жил здесь раньше, любил, страдал, надеялся.

Потому что в этом и есть смысл: мы уходим, но что-то остаётся. Наша любовь, наш труд, наша боль — всё это не исчезает бесследно. Всё это живёт в тех, кто приходит после нас.

Действие происходит в городе Калинове, через сорок дней после гибели Катерины. Сцена представляет набережную Волги, то самое место, откуда она бросилась. Поздний вечер, закат.

Кабаниха стоит у обрыва, смотрит на воду. Она в чёрном, постаревшая, но по-прежнему прямая, как палка.

КАБАНИХА (одна). Сорок дён прошло. Сорок дён, как она... как её достали из воды. Говорят — грех, великий грех самоубийство. А я думаю: чей грех-то? Её ли одной? (Молчит.) Нет, не скажу. Никому не скажу. (Крестится.) Господи, прости меня, грешную.

Входит Тихон. Он пьян, но держится на ногах. В руке бутылка.

ТИХОН. А, маменька! И вы тут? На это место пришли?

КАБАНИХА (сухо). Мимо шла.

ТИХОН. Мимо? А я вот не мимо. Я нарочно хожу сюда. Каждый вечер хожу. Сяду на камень и сижу, пока не стемнеет. Иногда мне кажется — я её вижу. Там, внизу, в воде. Белое платье, волосы распущенные... (Всхлипывает.)

КАБАНИХА. Пьян ты. Ступай домой.

ТИХОН (с внезапной злобой). А вы, маменька, не пьяны? Нет? А отчего вы сюда приходите? Тоже, небось, мимо?

КАБАНИХА (помолчав). Ты на мать голос не смей подымать.

ТИХОН. Не смей, не смей... Всю жизнь только и слышу: не смей. А она посмела. Посмела сказать правду. Посмела уйти от нас всех. Посмела... (Замолкает.)

КАБАНИХА. Что — посмела?

ТИХОН (тихо). Посмела любить. По-настоящему любить. Не как мы — по обряду, по обычаю. А — сердцем. Вот вы, маменька, когда-нибудь любили? Батюшку своего любили?

КАБАНИХА (резко). Замолчи!

ТИХОН. Вот видите — замолчи. Всегда — замолчи. Потому и Катя... Катерина Петровна... потому и она замолчала. Навсегда.

Молчание. Кабаниха садится на камень, впервые за всю сцену проявляя слабость.

КАБАНИХА (негромко). Любила. И батюшку твоего любила. Только... только любовь — она разная бывает. Есть любовь — огонь, всё сжигает. А есть любовь — порядок. Когда всё по местам, всё как положено. Я думала — так и надо. Так мать моя жила, так бабка жила... А она... она другой любви хотела. Огненной.

ТИХОН (удивлённо). Маменька...

КАБАНИХА (будто не слыша). Я ведь тоже молодая была. И мне тоже хотелось — птицей улететь, крыльями взмахнуть... Только меня в клетке удержали. А её — не удержали. (Встаёт, снова становится прежней.) Ну, будет. Идём домой. Нечего тут сидеть.

ТИХОН. Подождите, маменька. Я ещё посижу.

КАБАНИХА (уходя). Как знаешь. Только не пей больше. Стыдно.

Уходит. Тихон остаётся один. Входит Кулигин с фонарём.

КУЛИГИН. А, Тихон Иваныч! И вы здесь? Тоже на закат любуетесь?

ТИХОН. Какой закат, Кулигин... Я на воду смотрю. Всё думаю — как она летела? Долго ли? Страшно ли ей было?

КУЛИГИН (присаживаясь рядом). Полно вам, Тихон Иваныч. Себя так мучить — грех.

ТИХОН. Грех! Опять грех! А её мучить — не грех был? Каждый день, каждый час — попрёками, придирками, «не так сидишь, не так глядишь»... Это — не грех?

КУЛИГИН (вздыхая). Жестокие у нас нравы, сударь, жестокие. Я давно говорю — просвещение нужно. Образование. А пока — темнота, невежество, суеверие...

ТИХОН. Да при чём тут просвещение! (С тоской.) Вот вы, Кулигин, человек учёный. Скажите мне: отчего люди друг друга мучают? Ведь можно же — по-другому? Можно — ласково, нежно, с любовью?

КУЛИГИН (помолчав). Можно, Тихон Иваныч. Только для этого — смелость нужна. А смелых у нас мало. Вот Катерина Петровна — смелая была. За то и поплатилась.

ТИХОН. А я — трус. Трус и есть. Маменьки боялся, людей боялся, греха боялся... Всего боялся. А её — не защитил. (Плачет.) Она ко мне кинулась тогда, перед смертью. «Тиша, — говорит, — милый!» А я стою, как пень, и ни слова сказать не могу. Маменька рядом — боюсь.

КУЛИГИН. Не вините себя одного. Мы все виноваты. Весь город. Я вот тоже — видел, как ей тяжело, а что сделал? Громоотвод изобретал, вечный двигатель конструировал... А человека спасти — не догадался.

Входит Борис. Он одет по-дорожному, с чемоданом.

БОРИС (останавливаясь). Тихон Иваныч... Кулигин...

ТИХОН (вскакивая). Ты?! Ты ещё смеешь?!

КУЛИГИН (удерживая его). Тихон Иваныч, полно!

БОРИС (устало). Бей, если хочешь. Я того стою.

ТИХОН (опуская руки). Не буду. Что толку? (Садится.) Уезжаешь?

БОРИС. Да. Дядя посылает. В Сибирь, на прииски. Навсегда.

ТИХОН. Навсегда... (Горько смеётся.) А она — тоже навсегда. Вот ведь как выходит: ты в Сибирь, она в Волгу, а я — здесь. Живой остался. Зачем?

БОРИС (тихо). Прости меня, Тихон.

ТИХОН. Простить? (Долго молчит.) А знаешь — прощаю. Потому что ты её любил. По-настоящему любил. А я — только жалел. Жалел и боялся. Это ведь не любовь, правда?

БОРИС. Я тоже боялся. Дядьки своего боялся. Денег боялся лишиться... Потому и уехал тогда, когда она просила взять её с собой. Бросил её. Один.

КУЛИГИН. Эх, господа, господа... Все мы — рабы. Рабы страха, рабы денег, рабы обычаев... А она — свободная была. Одна на весь город — свободная. Вот и не выдержала.

Пауза. Все трое смотрят на воду.

ТИХОН. Борис, а ты её похоронить успел? На кладбище был?

БОРИС. Был. Крест поставил — белый, деревянный. Как она хотела.

ТИХОН. Она хотела?

БОРИС. Однажды сказала мне: «Если умру — поставь мне белый крест. Чтобы птицы садились». (Голос дрожит.) Теперь птицы садятся.

ТИХОН (встаёт). Пойду к ней. На могилу. Ты покажешь где?

БОРИС. Покажу.

Оба уходят. Кулигин остаётся один.

КУЛИГИН (глядя на воду). «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие». Когда я это говорил? Кажется — вечность назад. Ничего не изменилось. Ничего. (Достаёт из кармана записную книжку.) А я всё мечтаю — громоотвод построить, перпетуум-мобиле изобрести... Чудак человек. Какой громоотвод от людской злобы? Какой двигатель от людской глупости? (Закрывает книжку.) Прощай, Катерина Петровна. Прости нас всех. (Крестится и уходит.)

Сцена пустеет. Слышен плеск воды. Где-то вдалеке поёт женский голос — ту самую песню, которую пела Катерина: «По камушкам, по жёлтому песочку пробегала быстрая река...»

Занавес.

КОНЕЦ