Лента контента

Прошло без малого сорок лет с тех пор, как безвестный тульский мастер, прозванный Левшой, испустил последний вздох в простонародной больнице. Имя его забылось, могила затерялась, и только старики в оружейных мастерских ещё помнили предание о человеке, который подковал английскую блоху.

Но у Левши остался сын, а у сына — внук, и этот внук, названный в честь деда Николаем, унаследовал от него не только косоглазие, но и удивительный дар видеть то, чего не видят другие.

Случилось же с этим внуком вот что.

В ту пору царствовал уже Александр Третий, государь грузный и осанистый, который любил всё русское и к иностранцам относился с подозрением. И вот однажды доложили ему, что американцы изобрели какую-то особенную машинку, которая сама печатает буквы на бумаге быстрее, чем десять писарей, и что эту машинку хотят продать в Россию за большие деньги.

Государь нахмурился и сказал:

— Неужто у нас своих мастеров нет? Пошлите-ка в Тулу, пусть тамошние умельцы посмотрят, что это за машинка, и сделают такую же, только лучше.

Послали в Тулу. А там как раз Николай Левшин — так звался внук того самого Левши — работал в оружейной мастерской. Был он молод, но славился уже тем, что мог починить любой механизм, даже такой, какого раньше не видывал.

— Вот тебе, Николай, задание от самого государя, — сказал ему мастер-старшина. — Разберись в этой американской штуке и сделай нашу, русскую.

Николай посмотрел на машинку, покрутил её, понажимал кнопки и сказал:

— Хитро придумано. Но я берусь сделать не хуже, а может, и лучше. Только дайте мне сроку три месяца и не мешайте.

Дали ему срок и не мешали.

***

Три месяца Николай не выходил из своей каморки. Жена приносила ему еду, но он почти не ел. Дети подходили к двери, но он не открывал. Соседи говорили, что он, должно быть, рехнулся, как его дед, который тоже был не от мира сего.

Но когда три месяца прошли, Николай вышел из каморки, бледный как полотно, но с горящими глазами, и вынес с собою машинку.

Машинка эта была поменьше американской, но работала не хуже. А главное — буквы в ней были русские, и располагались они не как попало, а по особому порядку, который Николай сам придумал, чтобы пальцы не уставали.

— Вот, — сказал он. — Несите государю.

Повезли машинку в Петербург. Государь посмотрел, попробовал и остался доволен.

— Молодец туляк! — сказал он. — Наградить его как следует.

Но тут вмешался один придворный немец, который был советником по техническим делам и очень не любил, когда русские что-то делали без его участия.

— Ваше величество, — сказал он, — позвольте заметить, что эта машинка, хоть и работает, но сделана грубо. Американская гораздо изящнее. И потом, кто будет чинить русскую машинку, если она сломается? У нас нет таких мастеров.

Государь задумался. А немец продолжал:

— Лучше купить американские машинки. Они надёжнее, и запасные части к ним всегда можно выписать.

И государь, который был человеком практичным, согласился. Американские машинки закупили, а русскую отдали в музей — для истории.

***

Когда Николай узнал об этом, он очень огорчился. Но виду не подал и продолжал работать в своей мастерской. Только иногда, по вечерам, он доставал из сундука чертежи и записи своего деда и подолгу их разглядывал.

Там, среди прочего, был чертёж той самой подкованной блохи. И ещё — записка, написанная корявым почерком: «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят. Пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся».

Эту записку дед перед смертью просил передать царю. Но не передали. И чем это кончилось в Крымскую войну — всем известно.

Николай перечитывал эту записку и думал: «Неужто и моя работа пропадёт зря? Неужто и меня не послушают, как деда не послушали?»

И решил он тогда сделать то, чего дед сделать не успел: поехать в Англию и посмотреть, как там работают мастера. Не для того, чтобы им поклониться, а для того, чтобы понять, чему у них можно научиться, а в чём мы и сами не хуже.

***

Денег на поездку у Николая не было. Но помог ему один купец, который торговал с англичанами и которому нужен был толковый человек для осмотра машин.

— Поезжай, — сказал купец. — Посмотри их заводы, а потом мне расскажешь.

Поехал Николай в Англию. И увидел там много удивительного. Заводы были огромные, машины работали день и ночь, рабочие ходили в чистой одежде и получали жалованье каждую неделю. А главное — там ценили всякого, кто умел что-то делать, и не спрашивали, из какого он сословия.

Но увидел Николай и другое. Увидел, что английские мастера, при всей их учёности, делают вещи по чертежам и по правилам, а когда надо придумать что-то новое — теряются. А русский мастер, хоть и неучёный, может из ничего сделать что-то, потому что у него не только руки золотые, но и голова работает по-своему.

«Вот оно что, — подумал Николай. — Нам бы их школы да их станки, а голову свою мы и сами имеем. Тогда бы мы всех за пояс заткнули».

Вернулся он в Россию и написал докладную записку. Написал, что нужно строить технические школы, где бы учили мастеров не только работать руками, но и понимать, почему машина работает так, а не иначе. И что нужно закупать не готовые машины, а станки, на которых можно делать свои машины. И что русский человек не глупее англичанина, только ему нужно дать возможность учиться.

Записку эту он послал в Петербург. Но ответа не получил.

***

Прошло ещё десять лет. Николай состарился, но продолжал работать. Ученики его разошлись по всей России и сами стали мастерами. Некоторые из них открыли свои мастерские, другие поступили на казённые заводы. И везде они несли с собою то, чему научились от Николая: не просто делать, а понимать; не просто чинить, а улучшать.

А когда Николай умер, на похороны его пришло столько народу, сколько не приходило на похороны ни одного губернатора. Потому что губернаторы приходят и уходят, а мастер, который научил других мастеров, живёт в их работе вечно.

На могиле его поставили простой крест с надписью: «Николай Левшин, тульский мастер». А рядом положили маленькую железную блоху — ту самую, которую когда-то подковал его дед. Откуда она взялась — никто не знал. Может, хранилась в какой-то семье как реликвия. А может, это была просто легенда.

Но туляки верили, что блоха настоящая. И когда показывали её приезжим, говорили с гордостью:

— Вот, глядите! Это наш Левша сделал. Англичане такого сделать не могут. И никогда не смогут. Потому что у них всё по правилам, а у нас — по совести.

И были по-своему правы.

***

А что до докладной записки Николая, то она нашлась через много лет в архиве одного министерства. Нашёл её молодой чиновник, который собирал материалы по истории русской промышленности. Прочитал и удивился: всё, что писал тульский мастер сорок лет назад, оказалось правдой. И школы нужны были, и станки, и уважение к мастеровому человеку.

Чиновник этот написал статью и напечатал её в журнале. Статью прочитали, поговорили и забыли. Потому что в России так всегда: сначала не слушают, потом удивляются, почему всё плохо, а потом опять не слушают.

Но это уже другая история, не про Левшу и не про его внука. Это история про всех нас.

А Левша... Левша подковал блоху. И этого у него никто не отнимет. Никогда.

Прошла неделя после кончины Савелия Туберозова. Старгородская соборная площадь опустела, и только вороны кружили над маковками церквей, предвещая раннюю зиму. Отец Захария Бенефактов, оставшийся один, каждое утро приходил на могилу протопопа и подолгу стоял там, не замечая ни холода, ни косых осенних дождей.

В тот день, когда выпал первый снег, к нему подошёл незнакомый человек в дорожном платье. Лицо его было изрыто оспинами, а глаза смотрели с той особенной пытливостью, которая выдаёт людей, привыкших наблюдать и судить.

— Вы будете отец Захария? — спросил незнакомец, приподнимая шляпу.

— Я самый, — отвечал Захария, не поднимая глаз от свежего холмика земли.

— Моя фамилия Термосесов. Иван Демьянович Термосесов. Я служу по особым поручениям и прибыл из губернии для ревизии здешних церковных дел.

При этих словах Захария вздрогнул и впервые посмотрел на пришельца. В памяти его ещё жива была та буря, которую подняли доносы на покойного протопопа, и вот теперь, когда Савелий лежал в земле, является новый проверяющий.

— Что же вам угодно? — спросил Захария голосом, в котором звучала непривычная для него твёрдость.

— Мне угодно, батюшка, осмотреть приходские книги, а также ознакомиться с завещанием протоиерея Туберозова. Ходят слухи, что в его бумагах содержатся некоторые... как бы это выразиться... вольнодумные записи.

— Дневник его я сжёг, — солгал Захария и сам удивился своей лжи.

Термосесов усмехнулся:

— Это мы ещё посмотрим, батюшка. Это мы ещё посмотрим.

Он откланялся и пошёл прочь, а Захария остался стоять у могилы, и сердце его билось так, как не билось, может быть, никогда в жизни. Ибо дневник протопопа, та самая «Демикотоновая книга», в которой Савелий записывал свои сокровенные мысли, лежала у него под половицей, и он знал, что рано или поздно за нею придут.

***

Вечером того же дня Захария сидел в своей маленькой комнатке при соборе и при свече перечитывал последние записи протопопа. Рука Савелия дрожала, буквы расползались, но мысль оставалась ясной и твёрдой до последнего часа.

«Господи, — читал Захария, — не о себе молю, но о тех, кто останется после меня. Дай им силы нести крест служения в это тёмное время, когда вера оскудела, а любовь остыла. И если суждено мне предстать пред Твоим судом, то молю об одном: засчитай мне не слова мои, а намерения, ибо слова мои были несовершенны, а намерения — чисты».

Захария закрыл книгу и заплакал. Он плакал не о Савелии — тот уже был там, где нет ни печали, ни воздыхания. Он плакал о себе, о своей слабости, о том, что всю жизнь прожил в тени великого человека и не знал, как жить без этой тени.

В дверь постучали. Захария вздрогнул и спрятал книгу под рясу.

— Войдите.

На пороге стояла Наталья Николаевна, вдова протопопа. Лицо её было бледно, глаза покраснели от слёз, но держалась она с тем достоинством, которое отличало её при жизни мужа.

— Отец Захария, — сказала она тихо, — я пришла сказать вам, что уезжаю. Здесь мне более нечего делать. Савелий оставил мне немного денег, я поеду к сестре в Москву.

— А дом? А хозяйство?

— Всё продам. Мне ничего не нужно от этого города. Он убил моего мужа.

Захария хотел возразить, но понял, что она права. Город действительно убил Савелия — не мечом, не ядом, а тем страшным равнодушием, которое хуже всякой вражды.

— Но прежде чем уехать, — продолжала Наталья Николаевна, — я хочу передать вам кое-что. — Она достала из-под шали свёрток. — Это письма Савелия. Он писал их мне, когда мы были ещё женихом и невестой. Я хотела взять их с собой, но потом подумала: пусть останутся здесь, на этой земле, которую он так любил. Сохраните их, отец Захария. Может быть, когда-нибудь кто-то захочет узнать, каким он был в молодости.

Захария принял свёрток дрожащими руками.

— Я сохраню, матушка. Клянусь вам.

Она кивнула и вышла, не оглядываясь. А Захария развязал свёрток и до утра читал письма молодого Савелия — пылкие, восторженные, полные той веры в людей и в Бога, которую жизнь так безжалостно обтесала и обломала.

***

Термосесов не заставил себя ждать. На следующий день он явился в собор в сопровождении станового пристава и двух понятых. Требовал книги, требовал бумаги, требовал объяснений. Захария отвечал кратко и сдержанно, и сам не узнавал себя в этих ответах.

— Где дневник протоиерея? — спрашивал Термосесов.

— Я уже сказал вам: сожжён.

— А можете ли вы поклясться в этом?

Захария помолчал. Потом перекрестился и сказал:

— Могу.

Это была вторая ложь в его жизни, и она далась ему легче первой. Он понял вдруг, что есть ложь во спасение, и что Бог, который видит сердца, не осудит его за эту ложь, ибо она была сказана не ради корысти, а ради памяти праведника.

Термосесов ушёл ни с чем. Но Захария знал, что он вернётся. Такие люди всегда возвращаются.

***

Прошёл месяц. Снег укрыл Старгород белым покрывалом, и город затих, словно готовясь к долгому зимнему сну. Захария служил один — нового протопопа ещё не назначили, а дьякон Ахилла, сломленный смертью Савелия, лежал в горячке и бредил по ночам.

Однажды вечером, когда Захария возвращался из церкви, его окликнул незнакомый голос:

— Батюшка! Постойте, батюшка!

Он обернулся и увидел молодого человека в студенческой шинели. Лицо его было открытым и честным, а в глазах светилась та жажда правды, которая так редко встречается в людях.

— Я Пётр Туберозов, — сказал молодой человек. — Племянник покойного протоиерея. Приехал из Петербурга, как только узнал о его смерти.

Захария вгляделся в него и увидел в чертах его лица что-то от Савелия — ту же твёрдость подбородка, тот же пристальный взгляд.

— Дядя писал мне о вас, — продолжал Пётр. — Он говорил, что вы единственный человек в этом городе, которому можно доверять. Я приехал, чтобы забрать его бумаги. Я хочу написать о нём книгу.

— Книгу? — переспросил Захария.

— Да. Книгу о праведнике, который жил среди нас и которого мы не сумели сберечь. Россия должна знать о таких людях.

Захария долго молчал. Потом сказал:

— Идёмте ко мне. Я дам вам его дневник.

***

В ту ночь они просидели до рассвета. Пётр читал «Демикотоновую книгу» и плакал — не стыдясь своих слёз, как плачут люди, в которых ещё не умерла совесть. А Захария рассказывал ему о Савелии — о его борьбе с невежеством, о его столкновениях с властями, о его великой и бесплодной любви к русскому народу.

— Он верил, — говорил Захария, — что Россия проснётся. Что настанет день, когда люди перестанут бояться правды и начнут жить по совести. Он не дожил до этого дня, но он верил.

— И вы верите? — спросил Пётр.

Захария помолчал. Потом посмотрел в окно, за которым розовел зимний рассвет, и сказал:

— Теперь верю.

Это была правда. Впервые за много лет Захария чувствовал в себе ту силу, которая была в Савелии. Смерть протопопа не убила его дело — она передала его в другие руки. И пока есть на Руси люди, готовые нести этот крест, дело это не умрёт.

***

Весной Пётр уехал в Петербург, увозя с собой «Демикотоновую книгу» и письма протопопа. Через два года вышла его книга — скромная, неприметная, напечатанная в маленькой типографии. Её почти никто не читал. Но те, кто прочёл, запомнили имя Савелия Туберозова и передали его своим детям.

А Захария дожил до глубокой старости. Он так и остался в Старгороде, служил в соборе, крестил и отпевал, венчал и исповедовал. И каждый год, в день смерти Савелия, он приходил на его могилу и подолгу стоял там, беседуя с другом о вещах, которые понятны только тем, кто любил и потерял.

И когда Захария умер, его похоронили рядом с протопопом. На его могиле не было пышного памятника — только простой деревянный крест и надпись: «Он был верен до конца».

А что ещё нужно человеку?

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как этапная партия поглотила Катерину Львовну. Мценский уезд позабыл о страшных событиях в доме Измайловых, и лишь старые бабки на завалинках нет-нет да и вспоминали молодую купчиху, сгинувшую на каторге.

В опустевшем измайловском доме поселился новый хозяин — дальний родственник покойного Зиновия Борисыча. Фёдор Игнатьевич Измайлов был человек осторожный, богомольный, и первым делом велел отслужить молебен во всех комнатах, особливо в той спальне, где, по слухам, и приключилось главное злодейство.

Дом был хорош, крепок, амбары полны, и дело купеческое шло споро. Фёдор Игнатьевич женился на тихой, бледной девице из соседнего городка, и жизнь в измайловском доме потекла размеренно и сонно.

Однако же судьба готовила Фёдору Игнатьевичу испытание.

В осенний вечер, когда дождь хлестал по окнам, в ворота измайловского дома постучалась странница. Была она не стара и не молода, лицо имела жёлтое, испитое, но глаза — чёрные, жгучие, страшные — смотрели из-под низко надвинутого платка с такой силой, что работник, отворивший калитку, невольно отшатнулся.

— Пустите переночевать, Христа ради, — проговорила странница хриплым голосом. — Замёрзла, с дороги сбилась.

Фёдор Игнатьевич, человек набожный, велел накормить и обогреть путницу. Её усадили в людской, дали щей и хлеба. Странница ела жадно, по-звериному, не поднимая глаз.

— Откуда бредёшь, божий человек? — спросила её стряпуха Матрёна.

— Издалека, — отвечала странница. — Из такого далёка, куда по своей воле никто не ходит.

Матрёна перекрестилась, почуяв недоброе.

— Из острога, что ли?

Странница подняла голову, и Матрёна ахнула. Она узнала это лицо. Пусть прошло пятнадцать лет, пусть щёки ввалились и волосы посеребрились, — но эти глаза невозможно было забыть.

— Катерина... Львовна... — прошептала Матрёна побелевшими губами.

— Молчи, — сказала странница спокойно. — Молчи, коли жить хочешь.

Катерина Львовна не утонула тогда в ледяной воде. Когда она увлекла за собой Сонетку в тёмную глубину, её, полумёртвую, выловили конвойные. Отлежавшись в лазарете, она была снова отправлена в этап и дошла-таки до места назначения.

Пятнадцать лет каторги изменили её. От прежней пышной красоты не осталось и следа. Но в груди её по-прежнему горел тёмный огонь — огонь, который не могли погасить ни сибирские морозы, ни тяжкий труд, ни побои надзирателей.

Сергей давно умер — сгинул в первую же зиму от чахотки и тоски. Катерина Львовна узнала об этом равнодушно. Любовь, сжигавшая её когда-то, давно перегорела в пепел. Осталась только одна мысль — вернуться в Мценск, в свой дом, который она по-прежнему считала своим.

И вот она вернулась.

В ту ночь Фёдор Игнатьевич спал дурно. Ему снились кошмары — какие-то тёмные фигуры бродили по дому, скрипели половицы, слышался женский смех. Он проснулся в холодном поту и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Утром он узнал, что странница ушла ещё до рассвета. На столе в людской остался только медный образок — Богородица с тёмным ликом.

— Что это? — спросил Фёдор Игнатьевич.

Матрёна стояла перед ним, трясясь всем телом.

— Барин, — прошептала она, — барин, это она была... Катерина Львовна... Та самая...

Фёдор Игнатьевич побледнел, но взял себя в руки.

— Вздор, — сказал он строго. — Катерина Измайлова утонула в реке, это всем известно. Ты обозналась, дура.

Но в глубине души он знал, что Матрёна не ошиблась. И с того дня покой оставил измайловский дом.

Сначала начали пропадать вещи — мелочь: ленты, платки, нитка жемчуга. Потом кто-то стал по ночам ходить по саду. Работники клялись, что видели женскую фигуру у колодца, но когда подходили ближе — никого не оказывалось.

Жена Фёдора Игнатьевича, Анна Николаевна, слегла в горячке. Она бредила, кричала, что кто-то душит её по ночам, что чьи-то холодные руки сжимают ей горло. Доктор только качал головой и прописывал капли.

— Нервы, — говорил он. — У барыни слабые нервы.

Но Фёдор Игнатьевич понимал, что дело не в нервах. Дом был проклят, и проклятие это имело имя — Катерина Львовна Измайлова.

Однажды ночью Фёдор Игнатьевич проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел её.

Катерина Львовна стояла у его постели, неподвижная, как статуя. Лунный свет падал на её лицо, придавая ему мертвенную бледность. Губы её шевелились, но не издавали ни звука.

— Уходи... — наконец выдавил он из себя. — Уходи, нечистая сила!

Катерина Львовна улыбнулась. Улыбка эта была страшнее любого крика.

— Я дома, — сказала она. — Это мой дом. Это моя кровать. Это моё место.

И исчезла, словно её и не было.

Наутро Фёдор Игнатьевич велел закладывать лошадей. Он решил бежать — бежать из этого проклятого дома, из этого проклятого города, от этой проклятой женщины, которая даже после смерти — а он был уверен теперь, что она мертва, что это был призрак, — не желала отпускать свою добычу.

Он уехал в тот же день, увезя с собой больную жену. Дом остался пустым, брошенным. Окна его заколотили, ворота заперли на тяжёлый замок.

Но по ночам, говорили местные жители, в окнах верхнего этажа иногда мелькал свет. И кто-то ходил по тёмным комнатам, скрипя половицами.

Катерина Львовна вернулась домой.

***

Прошло ещё десять лет. Измайловский дом совсем обветшал. Крыша провалилась, стены покосились, сад зарос бурьяном. Местные жители обходили его стороной, крестясь и шепча молитвы.

Однажды в Мценск приехал молодой чиновник из столицы — он собирал материалы для какого-то научного труда о провинциальном быте. Ему рассказали историю измайловского дома, и он, человек просвещённый, решил осмотреть его.

Он пришёл туда в ясный полдень. Перелез через обвалившийся забор, пробрался через заросли крапивы и бурьяна, толкнул покосившуюся дверь.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сыростью и тлением. Молодой человек прошёл по комнатам, заглядывая в углы.

В одной из комнат — той самой спальне — он нашёл странную вещь: на полу, в слое пыли, лежал медный образок. Богородица с тёмным ликом.

Он поднял его, повертел в руках. И в этот момент услышал за спиной тихий смех.

Молодой человек обернулся. В дверях стояла женщина. Она была стара, очень стара, но глаза её — чёрные, жгучие, страшные — горели молодым огнём.

— Положи, — сказала она. — Это моё.

Молодой человек выронил образок и бросился прочь. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. За спиной его звучал смех — тихий, довольный смех.

Он выбрался на улицу и долго стоял, прислонившись к забору соседнего дома, пытаясь отдышаться. Сердце его колотилось так, словно хотело выскочить из груди.

— Что с вами, барин? — спросил проходивший мимо мужик.

— Там... там женщина... — пробормотал молодой человек.

Мужик посмотрел на измайловский дом и перекрестился.

— Это она, — сказал он спокойно. — Катерина Львовна. Она никуда не ушла. Она тут живёт.

— Но как... как это возможно? Ей должно быть...

— А ей всё равно, барин. Ей всё равно, сколько лет. Она — хозяйка. И будет тут жить, пока дом стоит.

Молодой человек уехал из Мценска в тот же день. В своих записках о провинциальном быте он не упомянул об измайловском доме ни словом.

А дом стоял. Покосившийся, полуразрушенный, но — стоял. И в окнах его по ночам иногда мелькал свет.

Катерина Львовна была дома.

Глава первая. Путь на Соловки

После того разговора на пароходе, что плыл по Ладоге, минуло немало времени. Иван Северьяныч Флягин, как и сказывал попутчикам своим, действительно отправился на Соловецкие острова, куда давно звала его душа неспокойная.

Дорога была дальняя и трудная. Сначала ехал он на перекладных до Архангельска, а там уже нанял лодью поморскую, что возила паломников к святым местам. Море Белое встретило его неласково — волны ходили высокие, серо-зелёные, и ветер студёный пронизывал до самых костей. Но Иван Северьяныч только посмеивался в бороду свою седеющую:

— Что мне море! Я и не такое видывал. В степях киргизских от жары помирал, в плену татарском десять лет томился, под пулями на Кавказе хаживал — а тут водица солёная да ветерок свежий. Благодать!

Поморы, что вели лодью, дивились на него. Был он уже немолод — за шестой десяток перевалило — но силы в нём оставалось столько, что молодым на зависть. Когда снасти запутались в бурю, Флягин первый полез на мачту и распутал их голыми руками, хотя пальцы от холода почти не гнулись.

— Ты, дядя, видать, из бывалых, — сказал ему старший помор, рыжебородый Никифор. — Откуда родом-то будешь?

— Родом я орловский, — отвечал Иван Северьяныч, — да только дома почитай и не жил никогда. Вся Русь мне дом, и даже за границей её побывал, в степях диких.

И стал он рассказывать поморам про жизнь свою удивительную. Слушали они его, рты разинув, и не верили половине. А Флягин и не настаивал на вере — он просто рассказывал, как оно было, а верить или нет — дело слушателя.

Глава вторая. Соловецкий монастырь

Когда показались на горизонте купола Соловецкого монастыря, Иван Северьяныч перекрестился широко и поклонился в пояс. Вот она, обитель святая, куда столько лет рвалась его душа грешная.

Высадили его поморы на берег, и пошёл он пешком к монастырским стенам. Стены те были могучие, из камня белого сложенные, и башни на них стояли крепкие — не только от ворога духовного, но и от земного защита.

У ворот встретил его монах-привратник, старичок сухонький с глазами ясными, как у младенца.

— Кто таков будешь, человече, и зачем пожаловал?

— Иван Флягин, по прозвищу Голован, — отвечал странник. — Пришёл молиться и трудиться, ежели примете.

Привратник оглядел его внимательно и вдруг улыбнулся:

— А мы тебя ждали, Иван Северьяныч. Отец Геннадий велел, как придёшь, сразу к нему вести.

Удивился Флягин — откуда знают его здесь, на краю земли? — но спрашивать не стал. Пошёл за монахом по дворам монастырским, мимо церквей белокаменных, мимо келий братских, мимо мастерских, где трудились иноки.

Отец Геннадий оказался старцем древним, такой древности, что и возраст его определить было невозможно. Мог он иметь и семьдесят лет, и сто семьдесят — лицо его было как пергамент старый, всё в морщинах мелких, но глаза горели молодым огнём.

— Садись, Иван, — сказал старец, указывая на лавку. — Долго же ты шёл ко мне.

— Откуда вы меня знаете, отче? — спросил Флягин.

— Я тебя не знаю, — отвечал Геннадий. — Но тебя знает Тот, Кто послал тебя сюда. Ты ведь обещанный, Иван. Мать твоя тебя Богу обещала, когда ты ещё во чреве был.

Вздрогнул Флягин. Про это он и сам знал, да только редко кому рассказывал.

— Знаю, отче. И монашек мне являлся во снах, говорил, что погибать буду много раз, но не погибну, пока час не придёт.

— Вот-вот, — кивнул старец. — И час этот близок, Иван. Но не смерти час, а рождения нового.

Глава третья. Откровение

Потянулись дни монастырские. Иван Северьяныч трудился наравне с братией — рубил дрова, таскал воду, помогал на кухне. Работа была ему в радость после долгих лет скитаний. Здесь, в обители, нашёл он наконец покой, которого искал всю жизнь.

Но по ночам снились ему сны странные. Видел он всех, кого обидел в жизни своей: и цыганку Грушеньку, что из-за него в реку бросилась, и монашка того, которого засёк нечаянно в молодости, и лошадей бесчисленных, которых укрощал и губил. Приходили они к нему не с укором, а с прощением, и от этого прощения становилось ему ещё тяжелее.

Однажды ночью проснулся он от того, что кто-то тронул его за плечо. Открыл глаза — стоит перед ним отец Геннадий со свечой в руке.

— Вставай, Иван. Пора.

— Куда, отче? — спросил Флягин, но уже поднимался, натягивал сапоги.

— На гору. Покажу тебе то, что должен ты увидеть.

Вышли они из монастыря и пошли на Секирную гору. Ночь была светлая, северная — солнце почти не заходило в эту пору. Шли молча, и Иван Северьяныч чувствовал, как бьётся сердце его всё сильнее.

На вершине горы остановились. Внизу расстилалось море, спокойное и серебристое, а над ним небо горело розовым и золотым.

— Смотри, Иван, — сказал старец. — Вот твоя жизнь.

И вдруг увидел Флягин всё разом: и детство своё в барской конюшне, и юность бурную, и годы плена, и войну, и скитания. Увидел, как тянется от него ниточка золотая назад, в прошлое, и вперёд, в будущее. И понял он в этот миг, что все странствия его, все беды и радости вели его сюда, на эту гору, в этот час.

— Ты был странником, Иван, — говорил старец, и голос его звучал как колокол. — Но странствия твои земные окончены. Теперь начинается другое странствие — духовное. Ты будешь водить души заблудшие, как водил коней когда-то. Не силой, но любовью.

Упал Иван Северьяныч на колени и заплакал — в первый раз за много лет. Плакал он о всех грехах своих, о всех, кого обидел, о всей жизни своей пропащей и прекрасной. А когда поднял голову, увидел, что стоит один на горе, и солнце встаёт над морем, и чайки кричат, и пахнет солью и вечностью.

И понял Иван Флягин, очарованный странник, что наконец-то пришёл домой.

Эпилог

Много лет ещё прожил Иван Северьяныч в Соловецком монастыре. Стал он известен как старец мудрый и добрый, к которому шли люди за советом и утешением. Говорили, что умеет он видеть душу человека насквозь и знает, что каждому нужно для спасения.

А перед смертью собрал он братию и рассказал им всю жизнь свою, ничего не утаив. Слушали его иноки и дивились: неужели один человек мог столько пережить?

— Мог, — говорил Флягин, улыбаясь. — Потому что не один я был. Со мной всегда был Тот, Кто меня вёл. Я просто очарованный странник — очарованный этим миром Божьим и людьми, что в нём живут.

Похоронили его на Секирной горе, там, где было ему откровение. И говорят, что в белые ночи северные можно увидеть на той горе высокую фигуру — стоит и смотрит на море, и улыбается.