Лента контента

*(На сцену выходит мужчина в роскошной шубе, наброшенной на голое тело. На одной ноге — валенок. На другой — носок. В руке — портфель. Подходит к микрофону. Долго смотрит в зал.)*

Добрый вечер.

Я знаю, как я выгляжу. Не надо.

Нет, серьезно — не надо так смотреть. У меня был тяжелый день. И тяжелая ночь. И тяжелая, я бы сказал, эпоха.

Меня зовут Остап. Фамилия — Бендер. Можно — Бендер-бей. Можно — командор. Можно вообще никак, потому что через десять минут я отсюда уйду, и вы меня больше не увидите. Если, конечно, не позовете в полицию. А вы позовете — я по лицам вижу.

Итак. Короткая справка о себе, для тех, кто только зашел.

Я — миллионер.

*(Пауза. Зал не реагирует.)*

Да. Вот так. Без оваций, без визга, без брошенных на сцену лифчиков. Я думал, скажешь «миллионер» — и мир ляжет к ногам. Я готовился. Я репетировал жест, которым буду небрежно поправлять манжету. Я выбрал слово «недурственно» — это, знаете, такое слово человека, который может позволить себе слово «недурственно». Я даже придумал, как буду морщиться, когда официант принесет мне неправильное шампанское.

А оказалось — ну миллионер и миллионер. Никому ты, дружок, не сдался.

Позвольте, я начну с начала. Это будет недолго. Это будет смешно. Это будет, как у нас говорят, поучительно — хотя я лично из этой истории не вынес ничего, кроме шубы. И той — с чужого плеча.

Жил-был один гражданин. Корейко. Александр Иваныч. Скромный служащий, зарплата сорок шесть рублей с копейками, ходил на работу в нарукавниках, ел в столовой котлеты, которые когда-то были чем-то живым — но об этом столовая уже не помнила. Идеальный, в общем, советский человек. Прозрачный, как стакан с водой. Из тех, кого в трамвае не замечаешь, даже если он на тебе сидит.

И вот этот гражданин — внимание — был подпольным миллионером.

Десять миллионов рублей. В чемоданчике. В камере хранения. Просто лежали. Просто. Лежали.

Я когда узнал — я, честно, не поверил. Я подумал: ну ладно, тысяча. Ну, две. Ну, пусть будет десять, если человек экономный и злой. Но десять миллионов?! Это же... это же не деньги, это диагноз. Это надо к врачу. Сразу. Без записи.

Хотя, конечно, кто бы говорил.

*(Поправляет шубу. Из-под полы вываливается носок. Не свой. Поднимает, рассматривает, кладет в карман.)*

Короче. Я начал на него охоту.

Я ходил за ним. Я писал ему письма. Я устраивал ему провокации, ловушки, спектакли. Я однажды переоделся, не поверите, в самого себя — и он не узнал. Потому что себя-то я плохо знал, выяснилось.

Это заняло у меня — *(считает на пальцах)* — год. Год моей жизни. Год, в который я мог бы, например, жениться. Завести собаку. Выучить английский. Стать порядочным человеком. Ну, ладно, не стать. Хотя бы попытаться. Хотя бы один раз, утром, в зеркало посмотреть и сказать себе: «Остап, ты — гнида. Завязывай». Но нет. Я бегал за Корейко.

И догнал.

И он мне отдал миллион.

*(Долгая пауза.)*

Я ждал, что в этот момент со мной что-то произойдет. Ну, не знаю — крылья вырастут. Хор ангелов. Шампанское из крана. Что-нибудь.

А произошло вот что: он сунул мне пачку, посмотрел на меня — устало так, как смотрит уборщица в полночь — и сказал: «Возьмите и идите». И я взял. И пошел.

И все.

И все, друзья мои. Вот так оно и кончается, оказывается. Без музыки. Без титров. Просто чувак протягивает тебе чемодан и говорит «идите». Будто ты ему за хлебом сходил.

*(Снимает шубу с одного плеча. Накидывает обратно.)*

Ну я и пошел.

Теперь — внимание, тут начинается самое интересное. Тут начинается, я бы сказал, философия. Потому что когда у тебя в кармане миллион, ты вдруг понимаешь одну штуку, которую раньше не понимал. А именно: миллион — это ничто, если на него ничего нельзя купить.

Казалось бы — банально. Казалось бы — это вам любой первокурсник на лекции по политэкономии расскажет, между двумя зевками. А ты вот пойди — попробуй с миллионом купить себе обыкновенный, простой, без претензий, кусок счастья.

Я пробовал.

Я зашел в гостиницу — лучшую в городе. Сказал: дайте мне номер. Лучший. Я плачу. Они говорят: нет мест. Я говорю: я плачу два. Они говорят: товарищ, нет. Мест. Я говорю: десять. Они вызвали милицию. Видимо, подумали — псих. И, знаете... они были правы.

Я пошел к портному. Сшейте мне костюм. Самый дорогой. С шелковой подкладкой. Он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Молодой человек, у меня план. У меня план на квартал, на год и на пятилетку. Ваш костюм в план не входит. Приходите в апреле. Тысяча девятьсот тридцать третьего».

Я зашел к ювелиру. Хочу, говорю, бриллиант. Большой. Карат на двадцать. Он засмеялся. Просто. Засмеялся мне в лицо. Без злобы. С такой, знаете, человеческой жалостью — как смеются, когда видят котенка, который пытается съесть собственный хвост.

*(Достает из портфеля пачку купюр. Подбрасывает. Купюры падают на сцену. Не нагибается за ними.)*

Вот. Это они. Полюбуйтесь. Бумага. Просто бумага. Я могу ее сжечь — никто не заплачет. Я могу ее съесть — никто не остановит. Я могу ей подтереться — простите, мадам в первом ряду, — и мир не вздрогнет.

Потому что мир, оказывается, устроен не так, как мне рассказывали в детстве.

В детстве мне рассказывали: будут деньги — будет все. Девушки. Уважение. Шуба. Карета. Дом с колоннами. Прислуга, которая называет тебя «барин» и боится дышать в твою сторону.

А на деле — дом с колоннами кому-то уже отдали. Прислугу выгнали. Девушки ходят в комсомол и плюют тебе в спину, если ты не передовик производства. Карета — это теперь трамвай, и в нем все равно тебе по морде заедут локтем, миллионер ты или нет. А шуба...

*(Тянет за полу.)*

А шубу я снял с румынского пограничника. Но об этом — отдельно.

Короче. Подумал я и решил: раз здесь миллион никому не нужен — повезу за границу. Там, говорят, еще помнят, что такое деньги. Там, говорят, человек с миллионом — это человек, а не подозрительный гражданин, которого надо в участок.

Граница. Румыния. Снег. Ночь.

И я — в шубе, в шапке, в валенках, с чемоданом, набитым валютой, золотом и всем тем, во что я конвертировал свою прекрасную, мою выстраданную, мою заслуженную бумагу.

Иду через лед. Дунай подо мной. Звезды надо мной. В голове — Рио-де-Жанейро. Белые штаны. Полтора миллиона жителей, и все поголовно — в белых штанах. Я уже репетирую, как буду небрежно произносить «буэнос диас», хотя это, кажется, не оттуда.

И вот они. Румыны. Два румына. С винтовками. Маленькие такие, ушастые. Глаза добрые. Как у телят, которых сейчас зарежут — но не их, а с их участием.

Я им говорю: господа, я турист. Я с деньгами. Я плачу.

Они мне говорят... ну, они не говорят. Они показывают.

И начинают меня раздевать.

Шубу — себе. Шапку — себе. Валенки — себе. Цепочку — себе. Медальон, в котором, между прочим, была фотография моей маменьки — себе. (Не знаю, зачем им маменька. Может, повесят на стену в казарме.)

Чемодан — само собой. Себе.

Кольцо с пальца я сам снял. Потому что они уже примеривались — с пальцем.

*(Долгая пауза. Смотрит в зал.)*

И вот стою я. На льду. Голый. В одних, простите, кальсонах. Минус двадцать. Снег. Ветер. И в эту секунду — клянусь — в эту самую секунду я подумал: «Остап. А ведь Корейко-то был умнее».

Корейко свой миллион просто хранил. Просто. Хранил. В чемоданчике. В камере хранения. Не тратил. Не возил. Не показывал. Не пытался на него ничего купить. И знаете почему?

Потому что он понимал то, чего не понимал я.

Что счастье — это не миллион. Счастье — это процесс. Процесс этот миллион добывания. А когда добыл — все, привет. Кино кончилось. Свет в зале. Идите, пожалуйста, на выход.

*(Поднимает с пола одну купюру. Складывает самолетик. Пускает в зал.)*

Я вернулся. Пешком. Через границу. В обратную сторону. Меня там, на советской стороне, встретил пограничник, посмотрел на меня — на мое существо в кальсонах — и сказал замечательную фразу. Я ее, наверное, на могиле напишу.

Он сказал: «Гражданин, вы откуда такой?»

И я ответил: «Из мечты, товарищ. Из мечты возвращаюсь. Не понравилось».

Он подумал. Дал мне шинель — вот эту, кстати, которая на мне. Дал валенок — один. Второго не было. Сказал: «Идите домой».

И я пошел.

И вот я тут. Стою. Перед вами. С пустым портфелем. В чужой шубе. В одном валенке.

Миллион потерян. Год потерян. Корейко куда-то делся — наверное, уже работает в своей конторе нарукавниковым служащим, ест свою котлету, и счастлив. По-настоящему счастлив. Той тихой, ровной рутиной, до которой мне никогда уже не дотянуться.

А у меня осталось — что?

У меня осталась история.

Вот эта вот. Которую я вам сейчас рассказал.

И знаете... за эту историю я бы сейчас, наверное, миллион и отдал. Если бы он у меня, конечно, был.

Спасибо. Я Остап. Не аплодируйте, лучше киньте носок. Второй. Левый.

*(Уходит со сцены, прихрамывая. В кулисах оборачивается, говорит в микрофон последнее.)*

А в Рио, говорят, сейчас лето.

*(Свет гаснет.)*

[Свет. Микрофон. На сцену выходит парень в свитере с растянутыми рукавами. В руках — стопка перфокарт. Зачем — неясно. Сам он, кажется, тоже не уверен.]

Привет, Питер. Меня зовут Саша Привалов. Я программист. Аплодисменты — необязательны, я знаю, как звучит слово «программист» в 2026 году. Как диагноз. Как «ну, понятно, все с тобой ясно».

Но вы погодите.

Я программист не в Яндексе. И не в Сбере. Я программирую в НИИ ЧАВО. Не слышали? Не страшно. Я туда тоже попал случайно. Ехал из Ленинграда в отпуск — на машине, между прочим, на собственной, что в моем возрасте уже подвиг — поймал двух автостопщиков, и они меня уболтали остаться. Хотя, если честно, уболтал меня их вид: один в бороде, другой как будто только что вылез из учебника по теоретической физике. Я подумал — ну, интересные люди. Хочу к ним.

Дурак.

[Пауза. Смотрит в зал.]

Знаете, бывают такие решения в жизни — вроде маленькие, ну подумаешь, переночевать у бабки в Соловце, — а потом ты просыпаешься и понимаешь, что твоя анкета госслужащего теперь содержит графу «опыт работы с упырями: 0,5 ставки».

Короче. Останавливаюсь я в избушке. У Наины Киевны. Бабка, ну как бабка — клюка, нос крючком, глаза — щелочки. На двери — табличка «Изба на куриных ногах». Я еще подумал: ха, креативно, музей какой-то. В Карелии все хотят туристов привлечь, ну и пусть привлекают.

Табличка не врала.

Там реально куриные ноги.

Я это понял в три часа ночи, когда изба развернулась. Не она. Сама изба. Я лежал на диване — а диван, забегая вперед, отдельная история, нам еще к нему вернуться — лежал, значит, и слушал, как пол подо мной поворачивается строго по часовой стрелке. Шум — как будто пенсионерка двигает шкаф. Только шкаф — это вся избушка. А пенсионерка — ее фундамент.

Я не закричал. Я — программист. Я подумал: «Так. Логично. Изба вращается. Допустим. Вопрос: почему?»

Вот за это, кстати, программистов и держат в НИИ ЧАВО. Мы не пугаемся. Мы спрашиваем «почему» даже у явлений, у которых нет ответа в принципе. Биолог увидит говорящего кота — упадет в обморок. Филолог увидит говорящего кота — запишет акцент. Я увидел говорящего кота — спросил, нет ли у него USB-разъема.

[Смешок в зале. Привалов кивает, будто его поняли.]

Да-да, кот. Василий. Сидит на дубе — настоящий дуб, во дворе, — на дубе цепь, на цепи ходит туда-сюда, и в зависимости от направления — рассказывает либо сказки, либо поет песни. Налево пойдет — поет. Направо — байки травит. Я его спросил: «Вась, а если по диагонали?» Он посмотрел на меня так... как будто я предложил ему ипотеку под 28%. И сказал: «Юноша, не умничайте».

Кот.

Сказал мне.

Не умничать.

Дальше — лучше. Утром приходят те двое автостопщиков и говорят: слушай, Саш, у нас тут программист уволился, не хочешь к нам? Я говорю: ребят, у меня отпуск. Они: ну какой отпуск, понедельник же. Я: так суббота. Они переглянулись и засмеялись. Будто я сморозил какую-то детсадовскую глупость.

Потом я узнал почему.

В НИИ ЧАВО — расшифровывается, на минуточку, Научно-Исследовательский Институт ЧАродейства и Волшебства, я не шучу, это в трудовой книжке так и написано, — в НИИ ЧАВО понедельник действительно начинается в субботу. Это не метафора. Это график. У нас все работают всегда. Семь дней. Двадцать четыре часа. Праздники? Праздники — это когда работают особенно увлеченно. Один наш сотрудник, Витька Корнеев, я его как-то застал в лаборатории 31 декабря. В 23:50. Он смотрел на меня как на больного. Говорит: «Ты куда?» Я: «Домой, Новый год». Он: «А-а. Ну. Ладно. С наступающим, что ли». И отвернулся к своему дублю.

[Пауза.]

Дубль. Сейчас объясню. У каждого мага в институте есть дубль — это копия его самого. Сидит и делает рутинную работу: подписывает бумажки, ходит в столовую, отвечает на звонки теще. А сам маг — творит. Я когда впервые увидел двух одинаковых Корнеевых, я не спросил «как». Я спросил: «А налоги они платят оба или один?»

Это, кстати, мой главный недостаток как мага. Я слишком про налоги.

Но вернемся к избушке. Точнее — к дивану.

Диван в избушке у Наины Киевны — это не диван. Это диван-транслятор реальности. М-эпсилон-волны, реморализатор, я уж не знаю, что там у него внутри. На вид — рухлядь, пружины торчат, обивка как у бабушкиного халата. Но на нем, если лечь, можно материализовать что угодно. Хочешь — золотой червонец. Хочешь — щуку. Хочешь — мечту своей жизни, если у тебя хватит фантазии ее сформулировать, что, поверьте, для среднего россиянина задача нерешаемая.

И вот за этот диван — за эту, по сути, рухлядь, — институты дерутся. Соловецкий горсовет дерется с НИИ ЧАВО. НИИ ЧАВО дерется с отделом Линейного Счастья. Я лично присутствовал на заседании, где седой доктор наук, лауреат, в очках с золотой оправой, кричал другому седому доктору наук: «Отдайте диван, гражданин! Это народное достояние!» Гражданин отвечал: «Сам ты гражданин! Это инвентарь!»

И оба правы.

Это я к тому, что наука — она вообще такая. Снаружи — белые халаты, формулы. Внутри — два пенсионера дерутся за подержанную мебель.

[Привалов оборачивается, как будто кого-то ищет за спиной.]

Кстати. У нас есть человек. Янус Полуэктович. Директор. Он — один. Но их двое. Утром приходит А-Янус, вечером уходит У-Янус. И они — один и тот же. Просто У-Янус живет из будущего в прошлое. Контрамоция называется. Это значит, что для него завтра — это вчера. Если вы встретили его в столовой, и он спрашивает: «Ну как, у вас все получилось?» — это не дружелюбие. Это он реально знает, чем закончится ваш эксперимент. Потому что для него этот эксперимент был на той неделе.

Я один раз так попался. Спрашивает он меня: «Александр Иванович, а вы уже подали заявление?» Я говорю: «Какое?» Он: «На увольнение». Я говорю: «Я не подавал». Он: «Подадите. В пятницу». Развернулся и ушел.

До пятницы оставалось три дня.

Я эти три дня жил, как герой триллера. Старался ничего не делать резко. Не пить кофе. Не отвечать на письма. Не злиться на бухгалтерию (а это, поверьте, требует сверхчеловеческих усилий — наша бухгалтерша Стелла, кстати, ведьма, не в переносном смысле, а в прямом, у нее лицензия). Пятница пришла. Я сидел в кабинете, не двигаясь, как сапер на минном поле. И тут вбегает Витька. Говорит: «Саш, тут такое дело, надо срочно посчитать, твой код единственный пашет, выручай». Я говорю: «Слушай, Вить, я тут... не могу. Я уйти хотел». Он замер. Посмотрел. Сказал: «А. Ну ладно. Пиши заявление, я пойму».

И ушел.

И вот тут я понял, что сейчас я возьму ручку и напишу заявление. Не потому что хочу. А потому что Янус Полуэктович сказал. И все. Реальность сложилась.

Я не написал.

Я просто встал и пошел к Витьке. Сказал: «Дай я твою задачу посчитаю». Он удивился. Но дал.

Контрамоция, друзья, — это не магия. Это бюрократия. Если тебе сказали, что ты что-то сделаешь, — отказ от этого требует больше усилий, чем согласие. Этим, кстати, держится весь госсектор. Я, может, поэтому и не уволился.

[Молчит. Смотрит в зал. Один раз моргает.]

Знаете, что самое странное?

Мне там нравится.

Я серьезно. Снаружи — институт магов, упырей-завхозов, кот-поэт на цепи, щука в колодце, которая может исполнить желание, но если ты ей грубо отвечаешь, она тебя посылает на три буквы — буквально, она знает три буквы, она их выучила, ей лет шестьсот. Изба на куриных ногах. Диван-реморализатор. Дублирующиеся сотрудники. Директор, который живет задом наперед.

А внутри — люди, которые в три часа ночи 31 декабря сидят за столом и думают, как сделать человека счастливым. Не богатым. Не здоровым. Счастливым. У них формула есть. Не работает пока. Но они над ней — каждую субботу. То есть каждый понедельник. То есть всегда.

И я там — программист.

Пишу для них код. На «Алдане». Это, для молодежи, такая большая железная штука, которая жужжит и иногда печатает на ленте слово «ОШИБКА». Похоже на ваш стартап, да? Только мой «Алдан» хотя бы не просит инвестиций.

Короче.

Если вы вдруг едете по трассе мимо Соловца — не останавливайтесь у бабки в избушке. Серьезно. Я предупредил.

А если остановитесь — спросите кота, как дела. Он любит, когда здороваются.

И не пытайтесь сесть на диван.

Это. Не. Диван.

Спасибо, я Саша Привалов, у меня понедельник в субботу, а вторник вообще, кажется, был на той неделе.

[Уходит. Перфокарты роняет. Не подбирает. С пола их подбирает кто-то невидимый. Зал смеется. Привалов не оборачивается — он уже знает.]

СТЕНДАП-КЛУБ «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР», ВТОРНИК, ОТКРЫТЫЙ МИКРОФОН. Скидка на сангрию до десяти. Зал — человек двадцать, половина пришла погреться.

[На сцену выходит худой немолодой мужчина в самодельных латах из кастрюль и кожаных ремней. На голове — медный тазик для бритья. Прихрамывает. Берет микрофон не с той стороны, говорит в провод.]

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ЛАМАНЧА!

[Тишина. Где-то звякает бокал.]

Ладно. Добрый вечер, восемь человек и собака под столом.

Меня зовут Дон Кихот Ламанчский. Странствующий рыцарь. [пауза] По профессии. Да-да, я знаю, чтó вы думаете. Вы думаете: «Чувак, рыцари закончились лет триста назад». И вы правы. Закончились. Все. Кроме одного — и этот один сейчас держит микрофон не с того конца.

[Поворачивает микрофон. Свист обратной связи. Морщится.]

Вот. Уже лучше.

Знаете, как я докатился? Я читал. Просто читал. Книжки про рыцарей — ну, эти, в кожаных переплетах, где на каждой странице кто-нибудь кого-нибудь спасает и все говорят красиво. И я читал их днем. И ночью. И вместо обеда. И вместо сна. Продал три деревни — буквально землю продал — чтобы докупить еще томов. Соседи говорили: «Алонсо, ты бы поел». А я им: «Молчите, смерды, я постигаю кодекс».

И вот однажды утром я проснулся, посмотрел в зеркало и понял две вещи. Первая: мне пятьдесят, и у меня нет ни жены, ни денег, ни зубов половины. Вторая: я — рыцарь. [разводит руками] Угадайте, какая из мыслей победила.

[Смешок в зале.]

Доспехи я нашел на чердаке. Прадедушкины. Ржавые, как совесть нотариуса. Шлема не было. Шлема. Не. Было. И что делает нормальный человек? Не покупает рыцарство. А я взял тазик. Для бритья. Медный. [стучит костяшками по тазику — гулкий звук] Слышите? Это звук абсолютной уверенности в себе.

Один умник на рынке мне говорит: «Сеньор, это таз». А я ему: «Это шлем Мамбрина, невежда». И знаете что? Я до сих пор не уступил. Потому что вопрос не в том, таз это или шлем. Вопрос в том, кто кого переупрямит. А я могу спорить с предметом дольше, чем длится осада.

Теперь конь.

[пауза, мечтательно]

Конь у меня... особенный. Зовут Росинант. Звучит благородно, да? По-испански это примерно «бывшая кляча, которая теперь первая среди кляч». Я выбирал имя четыре дня. Четыре. Дня. Можно было за это время вспахать поле. А я сидел и подбирал коню псевдоним, как будто запускаю его в инстаграм.

Этот конь... он не бежит. Он вспоминает, как когда-то умел бегать. Это другое. Мы с ним выехали на подвиги, и первые полдня я думал, что мы стоим. Оказалось — едем. Просто медленно. Как ипотека.

[Кто-то в зале хохочет. Дон Кихот кивает в темноту.]

Да, сударь, вы поняли.

Дальше — дама сердца. У каждого рыцаря должна быть Прекрасная Дама, ради которой совершаются подвиги. У меня есть. Дульсинея Тобосская. Принцесса. Свет очей. Владычица помыслов.

В реальности ее зовут Альдонса. Она из соседней деревни. Солит свинину. Голос такой, что им можно сзывать стадо с другого холма — и стадо придет, потому что боится. Руки — во! [показывает] Она кабана разделывает быстрее, чем я надеваю одну перчатку. Я видел ее один раз. Может, два. Она меня — ни разу. Не уверен, что она вообще знает, что существует. Но я о ней слагаю стихи! Каждую ночь! Под ее — ну, под чьим-то — окном!

Это называется... [задумывается] ...сейчас бы сказали «отношения на расстоянии». Очень большом расстоянии. Бесконечном, я бы сказал. Одностороннем.

Но! Перехожу к главному. [Ставит ногу на табурет, латы скрежещут.] К подвигу.

Едем мы, значит, с моим оруженосцем. Санчо. Толстенький такой, на ослике. Я ему пообещал остров. В управление. Целый остров! У меня нет даже сапог второй пары, но остров — пожалуйста, бери, владей. И он поверил. Вот за это я Санчо и люблю: он верит человеку без сапог, который обещает ему географию.

Выезжаем мы на равнину — и я вижу ИХ.

[Драматическая пауза. Понижает голос.]

Великаны.

Тридцать. Тридцать чудовищных великанов. Руки — длиннющие, машут, ловят ветер. Стоят рядком, наглые. И я понимаю: вот оно. Вот момент. Вот зачем продал три деревни.

Санчо мне: «Сеньор. Это мельницы».

Я ему: «Санчо, ты плохо разбираешься в приключениях. Это великаны. У них руки».

Он: «Это лопасти».

Я: «Это длани зла».

[К залу, доверительно] Понимаете, в чем дело? Когда ты решил, что перед тобой великан, никакая мельница тебя не переубедит. Это не упрямство. Это... вера. Очень неудобная для лица вера.

И я опускаю копье. И кричу боевой клич. И Росинант — Росинант делает невозможное — он РАЗГОНЯЕТСЯ. Впервые за свою жизнь. Старый дурак понял, что это серьезно.

[Раскидывает руки, изображает скачку. Тазик съезжает на ухо.]

Ветер. Скорость. Слава. Я лечу на врага рода человеческого, копье нацелено в самое сердце исполина —

[Замирает.]

— и тут поднялся ветер.

Лопасть. Пошла. Вниз.

[пауза]

Копье вошло в крыло. Крыло пошло вверх. А я был привязан к копью. Логику дальше досказывать?

[Зал ржет.]

Я взлетел, друзья мои. По-настоящему. Первый рыцарь Ламанчи, поднявшийся в небо. Жаль, ненадолго и не по своей воле. Земля встретила меня как старого должника — крепко и без нежности. Что-то хрустнуло. Несколько чего-то. Росинант лежал рядом и смотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Я знал. Я с самого начала знал».

Подбегает Санчо. «Сеньор! Я же говорил — мельницы!»

И вот тут — внимание — гениальный ход. Я не ошибался. Понимаете? Я. Не. Ошибался. Это волшебник. Мудрец Фрестон. Мой личный враг. Он в последнюю секунду превратил великанов в мельницы — чтобы лишить меня славы победы!

[Стучит по тазику.]

Это, кстати, лучшее, что я изобрел в жизни. Виноват всегда волшебник. Проиграл бой — волшебник. Дама не отвечает — заколдована волшебником. Нет денег — ну вы поняли, чьих рук дело. Сегодня бы это назвали... как там... «внешние обстоятельства». У меня внешние обстоятельства — конкретный мужик по имени Фрестон. С именем, с адресом. Я хотя бы знаю, кого ненавидеть. А вы?

[Тишина. Потом — одинокий хлопок. Потом еще.]

Спасибо. Спасибо, добрая душа.

[Снимает тазик. Под ним — седые волосы, ссадина на лбу. Голос меняется — тише, серьезнее.]

Знаете, мне все говорят: Алонсо, ты сумасшедший. Ты бьешься с мельницами. Ты любишь женщину, которая тебя не знает. Ты служишь правилам, которые отменили до твоего рождения.

И я думаю — да. Все так.

Но.

[Надевает тазик обратно. Распрямляется. Латы скрежещут.]

Каждый из вас сегодня вечером тоже шел на свою мельницу. Кредит. Начальник. Бывшая. Будильник на шесть утра. Огромные, машут руками, и все хором кричат вам: «Это просто мельница, смирись, опусти копье».

А я вам так скажу. [поднимает воображаемое копье] Иногда лучше проиграть великану, которого ты придумал, чем выиграть у мельницы, в которую заставили поверить.

[пауза]

Я Дон Кихот Ламанчский. Завтра еду дальше. Санчо! Где осел?!

[Уходит за кулисы, цепляясь латами за стойку микрофона. Стойка падает. Свист обратной связи. Под столом загораются два глаза и снова гаснут.]

[ЗАНАВЕС. Скидка на сангрию закончилась.]

СТЕНДАП-КЛУБ «ПОДВАЛ», МОСКВА
Вечер четверга. На сцену выходит крупный мужчина в очках. Рубашка наполовину заправлена. В руке — бокал красного. Зал на двести мест, занято сто тридцать. Или сто сорок. Кто считал.

---

Спасибо. Спасибо, что пришли. Нет, серьезно — спасибо, потому что мне больше не с кем поговорить. Друзья... ну, один мой друг сейчас где-то на войне переосмысляет экзистенциальный кризис, лежа под небом Аустерлица. Другой — женат на моей бывшей. Третий — я сам, и я, честно говоря, не лучшая компания.

(Глоток вина.)

Меня зовут Пьер. Пьер Безухов. Безухов — это фамилия. Не кличка. Хотя звучит как кличка. «Безухов, на выход!» — это мог бы быть мой тюремный позывной, но до тюрьмы я еще не дошел. Пока.

Давайте с начала. Я — незаконнорожденный сын графа Безухова. То есть — бастард. Знаете, как в «Игре престолов», только без драконов и с большим количеством французского языка за обедом. Папа мой был из тех людей, которые умирали долго, тяжело и с размахом. Шесть подушек. Иконы. Дежурные родственники, как стервятники у шведского стола.

И вот он умирает.

И я — наследник.

(Пауза.)

Вы когда-нибудь получали сорок тысяч душ крепостных по завещанию? Нет? Ну вот и я не ожидал. Просыпаешься утром — ты никто. Ложишься вечером — ты граф, у тебя двадцать имений, дом в Москве размером с торговый центр и очередь из людей, которые хотят тебе понравиться. Вчера тебя не замечали. Сегодня — «Пьер, голубчик!», «Пьер, дорогой!», «Пьер, позвольте вашу руку...» Ну, не руку. Кошелек.

(Зал смеется.)

Но самое страшное — женщины.

Нет, подождите. Не женщины вообще. Одна конкретная женщина. Элен Курагина. Вы знаете таких? Красивая. Вот прямо — нечеловечески красивая. Мраморные плечи. Я это серьезно говорю: мраморные. Холодные, твердые, и если ударишься — будет синяк.

(Поправляет очки.)

Мне говорили: «Пьер, она тебя не любит». Мне говорили: «Пьер, она дура». Мне говорили: «Пьер, ее папаша — мошенник, а братец ее — клинический идиот с красивым лицом». Мне. Говорили.

И что я сделал?

Женился.

(Долгая пауза. Зал хохочет.)

Потому что я стоял рядом с ней, и все смотрели на нас, и кто-то сказал: «Поздравляю!» — и я не нашелся, что ответить, кроме «спасибо». И все. Помолвка. Вот так это работает в высшем обществе: тебя не спрашивают, хочешь ли ты жениться. Тебя поздравляют — и ты женат. Как штраф за превышение скорости: не заметил, а квитанция уже пришла.

Элен... Знаете, мы с Элен разговаривали примерно так же часто, как я разговариваю с этим бокалом. То есть — я говорю, а в ответ — тишина и холодный блеск.

Но это ладно. Это полбеды.

Беда — это Долохов.

---

Долохов. Федор Долохов. Есть такой тип людей — знаете? — которые входят в комнату, и воздух становится... ну, острее. Не опаснее даже, а вот именно — острее. Как будто кто-то заточил атмосферу. Он мог выпить бутылку рома, сидя на подоконнике третьего этажа с ногами наружу. Буквально. Это не метафора. Я при этом присутствовал и думал: «Зачем я здесь? Зачем я вообще существую в одном пространстве с этим человеком?»

И вот до меня доходят слухи. Мол, Долохов и Элен...

Слухи.

Я, конечно, мог бы сесть, подумать, разобраться. Поговорить. Как взрослый. Как разумный.

(Снимает очки, протирает.)

Я вызвал его на дуэль.

Я.

На дуэль.

Человек, который ни разу в жизни не стрелял из пистолета. Против человека, который мог попасть в пуговицу с тридцати шагов. Это как если бы я вызвал на бой Хабиба Нурмагомедова, потому что он не так посмотрел на мой бутерброд.

(Пьет вино.)

И самое безумное — я попал. Я. Попал. В Долохова.

Шел к барьеру, руки тряслись, снег забился в ботинки, пистолет болтался — и я попал. Он упал. Кровь на снегу. А я стою и думаю: «Что я наделал? Что я наделал? Я же не хотел. Я же не умею. Как?»

Он потом выжил, кстати. Такие не умирают. Такие живут назло.

А я поехал домой и...

---

Знаете, что самое одинокое на свете? Ехать ночью в карете через зимнюю Россию, зная, что ты только что чуть не убил человека, твоя жена тебя не любит, и ты весишь сто двадцать килограммов.

Вот это — одиночество.

Не та красивая меланхолия из фильмов, где парень с бородой грустит у окна и девушки пишут: «Какой глубокий». Нет. Это когда карета трясется, ты пьяный, и тебе плохо, и никто — вот вообще никто в мире — не знает, что с тобой делать. Включая тебя самого.

(Тихо. Зал молчит.)

Ладно. Слишком мрачно, да?

Давайте про масонов.

(Оживление.)

Масоны! Вот это — отдельная песня. Я, значит, решил: мне нужен смысл жизни. Деньги есть, жены — считай — нет, друзья на войне. Чем заняться? Правильно — вступить в тайное общество.

Прихожу. Мне завязывают глаза. Ведут куда-то. Я спотыкаюсь. Три раза. Четыре. Задеваю какой-то столик — что-то падает. Слышу шепот: «Это он?» — «Он». — «Серьезно?»

(Зал смеется.)

Мне говорят: «Брат, ты должен умереть для прежней жизни и родиться заново». Я думаю: отлично! Прежняя жизнь — кошмар. Давайте новую. Но новая жизнь оказалась... собрания по четвергам. Речи о добродетели. Сборы пожертвований. Это как если бы ты думал, что вступаешь в спецназ, а попал в родительский комитет.

Хотя нет, вру. Было кое-что настоящее.

Вот это чувство — когда стоишь с завязанными глазами, и тебе говорят, что ты можешь стать лучше. Что в тебе есть свет. Что мир — не только Элен, и Долохов, и пьянка, и стыд. Что есть что-то... выше.

Я стоял, и у меня — вот тут, за грудиной — стало горячо. Не больно. Горячо. Как будто кто-то зажег спичку внутри, и она не гасла.

Это длилось секунд двадцать.

Потом я снова споткнулся.

---

Но ладно, вы же хотите про Бородино.

Бородино. Двадцать шестое августа тысяча восемьсот двенадцатого года. Наполеон идет на Москву. Армия — двести тысяч. Наша армия — тоже много. Я — посередине.

Почему?

Отличный вопрос. Я тоже его себе задавал. Стою на батарее Раевского — это такой холм, на котором пушки, — и вокруг все взрывается. Земля летит. Люди падают. Дым. Грохот. А я стою в белой шляпе.

В белой.

Шляпе.

На поле боя.

(Смех в зале.)

Солдаты смотрят на меня и думают — ну, я надеюсь, что думают — «Вот бесстрашный человек!» А на самом деле я просто не понял, что надо лечь. Все легли, а я стою. Потому что я... ну... медленно соображаю в стрессовых ситуациях.

Рядом разорвалось ядро. Я не пошевелился. Не потому что герой. А потому что ноги не слушались.

Есть разница — между храбростью и оцепенением. Большая разница. Но со стороны — одинаково.

(Допивает вино.)

Москва горела. Я это видел. Стоял на Поклонной горе — ну, не стоял, шел мимо — и город горел. Оранжевое, желтое, черное. Искры вверх, как салют наоборот. Жар чувствовался даже оттуда.

В тот момент я решил убить Наполеона.

Лично.

Мелочь, правда? Подойти к императору Франции и — ну — зарезать. Кинжал у меня был. Где-то. Может, в кармане. Может, потерял. Не помню.

В итоге меня поймали французы. Не как убийцу — как поджигателя. Мол, кто поджег Москву? «А вот этот подозрительный толстяк!» Нет, ребята. Нет. Москву подожгли ваши. Или наши. Или никто. Или все. Большой город, много огня, мало воды, никакой пожарной службы — сами считайте.

Меня чуть не расстреляли.

Чуть.

Стоял в шеренге. Видел, как расстреливали других. Впереди. По одному. Слышал залпы. Считал.

(Тишина в зале.)

Не расстреляли. Почему — не знаю. Маршал Даву посмотрел мне в глаза и... передумал. Может, увидел что-то. Может, не хотел тратить пулю. Может, я ему кого-то напомнил. Своего кота. Откуда мне знать.

---

В плену я познакомился с Платоном Каратаевым. Мужик. Крестьянин. Солдат. Круглый — вот буквально круглый, как колобок. Говорил пословицами. Спал где угодно, ел что дадут, улыбался.

Он сказал мне вещь, которую я запомнил навсегда: «Не нашим умом, а Божьим судом».

Я подумал: то есть — не думать? Вообще? Двадцать лет я думал — и все стало хуже. Может, он прав?

Платон умер на марше. Просто сел у дороги и не встал. Французский конвоир выстрелил. Я не обернулся.

Нет. Это неправда. Обернулся. Но ничего не сделал.

(Долгая пауза. Поправляет очки.)

---

Знаете, что я понял? За все эти годы? За наследство, за Элен, за дуэль, за масонов, за Бородино, за плен?

Счастье — это когда ты босиком идешь по траве, и тебе не надо никуда.

Вот и все.

Толстой на это потратил четыре тома. Я — двадцать минут вашего вечера.

(Ставит бокал.)

А. Еще я женился на Наташе Ростовой. В конце. Она поправилась, я похудел — нет, вру, не похудел, — и мы живем нормально. Дети. Ужины. Разговоры. Она иногда поет. Я иногда слушаю. Иногда — думаю о своем; она замечает, но не спрашивает. Это и есть, наверное...

Ну.

Вы поняли.

(Кланяется. Зал аплодирует.)

---

*Ведущий: Пьер Безухов, дамы и господа! Следующий на сцене — Родион Раскольников с программой «Тварь ли я дрожащая или стендапер». Не переключайтесь.*

(Стендап-клуб «Вертикаль», Москва. Пятница, 21:00. На сцене — мужчина в халате и мягких тапочках. Зал озадачен.)

ОБЛОМОВ: Здравствуйте. Я — Илья Ильич Обломов. Мне тридцать два. И я... ну, я здесь. Уже — достижение. Серьёзно.

(пауза)

Меня сюда вытащил друг. Штольц. Андрей. Немец наполовину. Он вообще всех тащит — за руку, за шиворот, неважно. Говорит: «Илья, тебе нужно выйти к людям». Я говорю: «Зачем?» Он: «Затем». Вот и весь аргумент. «Затем». Немецкая логика.

(смех в зале)

Я живу на Гороховой. Квартира — ничего особенного. Диван. Вот это — главное. Диван. Остальное — приложение к дивану. Стол — чтобы было куда поставить чай, который я не допью. Кресло — для Захара. Захар — это мой слуга. Хотя «слуга» — громко сказано. Он скорее... природное явление. Как сквозняк. Вечно рядом, вечно мешает, но без него — холодно.

(пауза)

Захар приносит мне не те тапочки. Каждое утро. Я прошу — мягкие, серые, с дыркой на левой пятке. Он приносит жёсткие, коричневые, без дырки. Я говорю: «Захар, не те». Он говорит: «Других нет-с». Я знаю, что есть. Он знает, что я знаю. Мы оба знаем. И оба делаем вид, что не знаем. Это — фундамент наших отношений. Двадцать лет.

(смех)

Меня часто спрашивают: «Обломов, а чем ты занимаешься?» Я — помещик. У меня есть имение. Обломовка. Триста душ. Я ни разу там не был. Ну, то есть — был. В детстве. Потом — нет. Там управляющий. Он мне пишет: «Илья Ильич, доходы упали». Я отвечаю: «Да?» Он пишет: «Мужики бегут». Я: «Куда?» Он: «Никуда. Просто бегут». Я кладу письмо на стол. На столе уже шесть таких писем. Одно — за прошлый год. Одно — за позапрошлый. Четыре — не знаю за какой. Не открывал.

(смех)

Мне говорят: «Ты ленивый». Нет. Я не ленивый. Лень — это когда не хочешь делать что-то конкретное. А у меня — шире. Я не хочу делать ничего. Но не потому что мне плохо. Мне — хорошо. Вот в чём проблема. Мне на диване — хорошо. Халат — мягкий. Чай — тёплый (ну, был тёплый; теперь — комнатной температуры, но это тоже ничего). Подушка — идеальной формы. Зачем мне куда-то? Объясните.

(пауза)

А потом — Ольга. Ольга Ильинская. Штольц познакомил, конечно. Штольц вообще всё устраивает — как будто жизнь это логистическая компания, и он — главный диспетчер.

Ольга. Она пела. «Casta diva» — знаете? Я не знал. Но она запела — и я... Ну. Я встал с дивана.

(зал молчит)

Нет, вы не понимаете. Я. Встал. С дивана. Добровольно. Это как... как если бы солнце решило встать на западе. Не потому что надо, а потому что — захотело.

Я стал гулять. Гулять! Ногами! По улице! Сирень нюхал. Ей-богу — стоял посреди парка и нюхал сирень, как дурак. Она мне говорила: «Обломов, вы меняетесь!» Я думал: ну да. Меняюсь. Это, наверное, хорошо?

(пауза, тише)

А потом она сказала: «Я люблю будущего Обломова. Того, которым вы станете». И вот тут — тут я понял. Она любила не меня. Она любила проект. Обломов 2.0. Апгрейд. С утренними пробежками и прочитанными газетами. А я — я 1.0. Без обновлений. На диване. С дыркой в левой тапочке.

(тишина в зале)

Мы расстались. Она вышла за Штольца. Логично, если подумать. Она хотела проект, он — готовый продукт. Немецкое качество, ручная сборка, гарантия пять лет.

А я... я нашёл Агафью Матвеевну.

Агафья Матвеевна. Она не пела «Casta diva». Она пекла пироги. С луком. С яйцом. С капустой — такие, знаете, с хрустящей корочкой, внутри — облако. Она не говорила: «Вы должны измениться». Она говорила: «Илья Ильич, кушайте, остынет».

И я кушал. И мне было хорошо.

(пауза)

Мне скажут: это деградация. Может быть. Но знаете что? Я лежу на диване. Пирог с капустой. Тапочки — наконец-то правильные, серые, с дыркой. Захар храпит в кресле. За окном — дождь. И мне не нужно никуда. Вообще никуда.

(длинная пауза)

Штольц приезжает раз в полгода. Говорит: «Илья, так нельзя жить». Я говорю: «Андрей, а как — можно?» Он начинает перечислять: работа, путешествия, цели, планы. Я слушаю. Киваю. Он уезжает. Я ложусь.

И знаете, что самое страшное?

(пауза)

Мне не стыдно.

Мне — не стыдно.

Спасибо. Я, пожалуй... пойду. Лягу.

(Обломов кланяется, запахивает халат и уходит со сцены. Зал аплодирует. Обломов оборачивается, удивлённо смотрит, пожимает плечами, уходит.)

(Голос Штольца из-за кулис: «Видишь? Видишь? Ты можешь! Давай ещё раз!» Обломов: «Нет, Андрей. Одного раза — достаточно.»)

— конец стендапа —

**СТЕНДАП-МОНОЛОГ**
*Бар «Ум и Горе», Москва, открытый микрофон*
*Пятница, 23:40. В зале человек сорок. На сцене — парень лет двадцати семи в мятом пиджаке поверх худи. Глаза горят. Это плохой знак.*

---

**ЧАЦКИЙ:** Привет. Меня зовут Саша. Три года не был в Москве.

*(пауза)*

Вернулся.

*(пауза подлиннее)*

Зря.

*(смех в зале)*

Нет, серьезно. Я три года путешествовал. Европа, стартап-конференции, коворкинги в Лиссабоне, немного философии в Берлине — ну, вы знаете, такой маршрут «я ищу себя, но с хорошим Wi-Fi». И все это время я думал об одной девушке. Соня. Софья Павловна Фамусова. Мы выросли вместе. Я был влюблен с четырнадцати лет. Она знала. Все знали. Даже ее нянька Розье знала — а та по-русски три слова.

И вот я возвращаюсь. Шесть утра. ШЕСТЬ УТРА я стою под ее окнами. Кто так делает? Я так делаю. Я — идиот с чемоданом и букетом, который купил на заправке за МКАДом. Потому что где ты найдешь цветы в шесть утра? На заправке. Между чипсами и омывайкой.

*(смех)*

Звоню. Выходит Соня. Смотрит на меня как на... ну, представьте: вы открываете холодильник, а там — живой человек. Вот такой взгляд. Не ужас. Не радость. Просто: «А. Это ты. Зачем».

Я говорю: «Соня! Три года! Я скучал!» Она: «Ага». И все. Ага. Точка. Без восклицательного знака; без эмодзи, если бы это был мессенджер; без ничего. Просто — ага.

Мне бы уехать обратно. Прямо в аэропорт, прямо на тот же рейс. Но нет. Я же умный. Мне же все говорят — Чацкий, ты такой умный! Остроумный! Блестящий! Знаете, что я вам скажу про ум?

Ум — это когда ты понимаешь, что тебя не любят, и уезжаешь.

Все остальное — горе.

*(аплодисменты)*

Погодите, я не закончил. Дальше хуже.

Я остаюсь. Потому что — а вдруг? Знакомое чувство, да? «А вдруг она просто не проснулась еще, а вдруг она стесняется, а вдруг...» Нет. Нет никаких «вдруг». Есть Молчалин.

*(пауза)*

Молчалин.

Алексей Степанович Молчалин. Секретарь ее папы. Живет у них в доме. На нижнем этаже — как подвальная крыса с дипломом. Тихий. Услужливый. Кивает. Улыбается. Говорит «конечно-с» и «как изволите». Я не шучу — он реально так говорит. В двадцать первом веке. «Как изволите». У меня от этого физически, ну вот прямо телесно — подкатывает что-то к горлу, как будто проглотил кубик Рубика и он застрял.

И Соня — моя Соня, которая читала Камю в пятнадцать лет, — выбрала ЕГО.

*(тишина в зале)*

Я знаю. Я тоже не сразу поверил. Я думал — может, это какой-то психологический эксперимент. Может, она пишет диссертацию. «Влияние тотальной покорности на женскую психику». Нет. Она просто... ей нравится, что он тихий. Что не спорит. Что не уезжает на три года в Берлин ради «поиска себя».

Короче, я проиграл секретарю. Секретарю! Человеку, чье главное жизненное кредо — «в мои лета не должно сметь свое суждение иметь». Он это прямо мне сказал. В лицо. Без иронии.

*(вздох)*

Но ладно. Бог с ней, с любовью. Давайте про папу.

Павел Афанасьевич Фамусов. Госслужащий. Не знаю, какого ранга — мне все равно, потому что он делает ровно одно: подписывает бумаги не глядя и боится начальства. Все. Вся его жизнь — это: «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна?» У него нет собственного мнения. Вообще. Ноль. Как NPC в открытом мире — ходит по кругу, повторяет одни и те же фразы.

Я прихожу к нему, пытаюсь поговорить о чем-то осмысленном. О реформах. Об образовании. О том, что крепостное право — это, мягко говоря, не ок. А он мне: «Не слушай умников! Учение — чума! Книги — зло!»

В две тысячи двадцать шестом году. Книги — зло.

Я ему: «Павел Афанасьевич, вы серьезно?» Он: «А вот Кузьма Петрович — покойник — не читал ничего и был уважаемый человек! Три тысячи крепостных!» То есть мерило успеха — количество людей, которыми ты владеешь. Я не знаю, как на это реагировать. Я до сих пор не знаю.

*(нервный смех в зале)*

Дальше. Бал.

Фамусов устраивает вечеринку. Вернее, он называет это балом, но по сути — корпоратив без бюджета. Пришли все. Скалозуб — это такой военный. Полковник. Грудь колесом, мозг — точкой. Говорит только про армию, продвижение по службе и — прямо вот так, без стеснения — что продвинулся, потому что остальные в его полку кто погиб, кто «вовремя в отставку не подал». Он этим гордится. Он РЕАЛЬНО ЭТИМ ГОРДИТСЯ.

И Фамусов хочет выдать за него Соню.

То есть — подождите — Молчалин, который нравится Соне, — это секретный роман. А официальный план — Скалозуб. Полковник. С черепом вместо мозга и погонами вместо личности. И это считается — ХОРОШАЯ ПАРТИЯ.

Я на этом балу — единственный, кто задает вопросы. Единственный! Я спрашиваю: «Ребят, вам не кажется, что мы живем как-то... не так?» И знаете, что происходит?

Они решают, что я сумасшедший.

*(пауза)*

Буквально. Кто-то пустил слух — Чацкий сошел с ума. И за двадцать минут — ДВАДЦАТЬ МИНУТ — весь бал в это поверил. Никто не переспросил. Никто не проверил. Графиня-бабушка, которая глухая на оба уха, — даже она кивала: «Да-да, безумец, я всегда знала».

Ты ей кричишь: «ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ РУБЛЕЙ!» — она не слышит. Но шепот «Чацкий — псих» — услышала с другого конца зала. Избирательная глухота. Московский феномен.

*(хохот)*

И вот я стою посреди этого цирка. Все отошли. Буквально — физически отодвинулись. Как будто безумие передается воздушно-капельным. И я думаю: может, они правы? Может, я реально ненормальный? Потому что нормальный человек давно бы заткнулся, сел в угол, выпил шампанского и начал обсуждать погоду и чужие свадьбы.

Но я не могу.

Я не могу молчать, когда человек говорит, что книги — зло. Когда полковника уважают за то, что другие погибли. Когда лучший комплимент мужчине — «тихий и послушный». Когда целый город живет по принципу: главное — что подумают другие.

«А судьи кто?» — это не риторический вопрос. Это крик. Просто в формате риторического вопроса он звучит культурнее, и можно не вызывать полицию.

*(смех, аплодисменты)*

Финал. Половина первого ночи. Я стою в прихожей, жду карету — ну, такси. И случайно слышу, как Соня разговаривает с Молчалиным. И Молчалин ей говорит — внимание, цитата — «Я вас люблю, но по обязанности. А нравится мне Лиза. Горничная».

Горничная.

Он три месяца изображал влюбленного — ради карьеры. Ради того, чтобы остаться секретарем при папе. Все. Весь его хитрый план — быть секретарем. Навсегда. До пенсии. До гроба.

Соня в шоке. Я в шоке. Фамусов прибегает — тоже в шоке, но по другой причине: он боится, что соседи услышат скандал.

И вот в этот момент — в час ночи, в прихожей, в полном хаосе — я наконец понимаю.

Никто.

Тут.

Не изменится.

Ни Фамусов, ни Скалозуб, ни Молчалин, ни Соня. Никто. Потому что им — удобно. Им хорошо в этом болоте. Тепло. Привычно. Как в теплой ванне — ты знаешь, что вода грязная, но вылезать холодно.

А я — урод. Не потому что плохой. А потому что не вписываюсь. Как USB-C в разъем micro-USB. Вроде похож, вроде про то же, но — не лезет. И не полезет.

*(тишина)*

Я уехал. Опять. В ту же ночь. Вызвал машину — и в аэропорт.

Карету мне. Карету.

*(пауза)*

На этот раз — без обратного билета.

*(микрофон на стойку, уходит)*

---

*Ведущий бара «Ум и Горе»: Эээ... спасибо, Саша. Сильно. Кто-нибудь знает его телефон? Он забыл чемодан.*

*Голос из зала: «Он всегда его забывает».*

*Другой голос: «Горе от ума, реально».*

---

**[Рейтинг выступления на сайте бара: ★★★★★ — 47 оценок]**

*Комментарий пользователя @sonya_f:* «Бред. Ничего такого не было. И Молчалин — нормальный парень» *(3 дизлайка)*

*Комментарий @polkovnik_S:* «Не понял, при чем тут армия. Служить — почетно. Автор — либерал» *(1 лайк)*

*Комментарий @liza_the_maid:* «Меня никто не спрашивал, между прочим» *(89 лайков)*

*Комментарий @knyaginya_marya_a:* «ПОЗОР. Какой позор. Что скажут люди» *(0 лайков, 2 ответа: «Бабушка, вы опять в интернете» и «Вы точно не бот?»)*

# СТЕНДАП-МОНОЛОГ
## Клуб «Мелкоскоп», Тула. Открытый микрофон. Четверг.

*[На сцену выходит мужик. Невысокий, косой на один глаз, в кожаном фартуке с подпалинами. На ногах — два разных сапога. Берет микрофон, как молоток — уверенно, снизу.]*

Добрый вечер. Я — Левша. Просто Левша. Без имени, без отчества, без фамилии. Документов нет. Паспорта — нет. Регистрации — ха. У меня руки — вот мой паспорт. Хотя в МФЦ с этим аргументом не прокатило.

*[пауза]*

Я из Тулы. Знаете Тулу? Самовары, пряники, оружие. И мы — мастера. Которые могут что угодно. Часы починить — пожалуйста. Замок вскрыть — ну, это не для протокола. Блоху подковать?

*[тишина в зале]*

Да. Блоху. Стальную. Подковать. Шестью подковами. С гвоздиками. Это не метафора. Это мой единственный проект в портфолио, и он — как бы сказать — неоднозначный.

Ладно. По порядку.

---

Значит, англичане — хитрый народ, вы все в курсе — сделали стальную блоху. Механическую. Заводишь ключиком — и она танцует. Размером — с настоящую блоху. Только стальная. И танцующая. Такой, знаете, средневековый тамагочи, только за миллион рублей серебром.

И подарили ее нашему императору Александру Павловичу. Мол, глядите, ваше величество, мы — Англия, мы вот какие, у нас промышленная революция, а у вас — крепостное право и пряники.

Александр Павлович посмотрел в мелкоскоп — восхитился. Купил. За бешеные деньги. Ну конечно. Европа. Цивилизация. У них блохи — танцуют, а у нас тоже блохи, но не танцуют. Кусаются в основном. И переносят тиф.

*[зал хмыкает]*

Но тут приходит к власти Николай Павлович. Дру-гой человек. Совсем. Этот чужих блох не покупает. Этот берет блоху, крутит в пальцах и говорит: «А наши что, хуже?»

Такой, знаете... продакт-менеджер из ада. «Нам нужен MVP за две недели. Бюджет — ноль. Дедлайн — вчера. Удивите.»

Удивите.

Окей.

---

Нас трое было. Мастеров тульских. Заперлись в домишке. Дверь — на засов. Окна — ставнями. Иконе поклонились — и сели думать. Честно? Первые два дня мы просто сидели и смотрели на эту блоху. Она — на нас. Мы — на нее. Как в переговорке, когда никто не хочет первым начинать.

Потом — придумали.

Мы эту блоху подковали. Каждой ноге — подкова. Шесть ног — шесть подков. На каждой подкове мастер имя выбил. Ну, кроме меня — я гвоздики делал, а они без мелкоскопа не видны. Вообще. Никак. Глазом не увидишь, пальцем не потрогаешь, в резюме не впишешь.

Микро-нано-работа. Я — первый в мире нанотехнолог, если разобраться. Чубайс, подвинься.

*[зал смеется]*

И вот тут — внимание — кульминация.

Блоха после этого перестала танцевать.

*[пауза]*

Ну да. Подковы тяжелые. Для блохи. Ноги не поднимает. Стоит, красивая, подкованная, нарядная. Но — стоит. Как памятник самой себе.

Знаете, это прямо... ну, вот бывает — оптимизируешь сайт, добавляешь фичи, а он перестает грузиться. Или тюнингуешь машину — и она не заводится. Или пришиваешь к свитеру стразы — и он больше не гнется. Вот это — я. Моя специализация. Улучшил — сломал. Сделал лучше — сделал хуже.

Классическая русская инженерная школа: потолок мастерства так высок, что пробиваешь крышу и сидишь на чердаке в недоумении.

---

Ну и вот. Везут к царю. Не «нас» — меня одного. Потому что я левша; в смысле, левой рукой работаю. В смысле... да неважно, назвали так, живу с этим.

Стою перед Николаем Павловичем. Косой. Одет — ну, вот как сейчас, только хуже. Кафтанишко рваный, одна пуговица — и та чужая, сапоги разные (это, кстати, не из бедности — левый жмет, правый велик, а вместе — нормально; система). Прическа — какая прическа, о чем мы.

Царь смотрит на меня, как HR смотрит на кандидата, который пришел в шортах.

«Что сделали?» — спрашивает.

«Подковали, ваше величество.»

«Что подковали?»

«Блоху. Аглицкую. Механическую. Которая танцевала.»

«А теперь?»

«А теперь — не танцует. Зато подкованная.»

*[долгая пауза]*

Вот этот момент — это был мой TED Talk. Без T, без E и без D. Просто я стою, царь молчит, свита молчит, и все прикидывают — казнить сразу или сначала объяснительную потребовать.

Но кто-то — спасибо этому человеку, не знаю, кто, свечку за него ставлю — додумался взять мелкоскоп и посмотреть. И увидели подковы. И гвоздики. И имена. И обалдели.

«Англичане блоху сделали, а русские подковали!»

Готовый слоган. Для билборда. Для мерча. Для футболки. Я бы запатентовал, если б знал слово «патент».

---

*[ходит по сцене, прихрамывая — левый сапог жмет]*

И тут решают: Левшу — в Англию. Показать. Мол, вот, глядите, наш мастер. Национальное достояние. Живой бренд. Амбассадор бренда «Россия», только без контракта и без зарплаты.

Меня. В Англию. Без паспорта. Без денег. Без единого слова по-английски. В одном кафтане и разных сапогах.

То есть, представьте: вы — Англия, великая промышленная держава, принимаете делегацию из России, а там — я. Вот такой.

*[показывает на себя]*

Фурор.

---

Плывем на корабле. Укачивает — мама дорогая. Англичанин, который со мной плывет — вежливый, культурный — предлагает виски. Для успокоения. Я пью. Он пьет. Мы пьем.

Он — культурно, мизинчик отставив.

Я — по-тульски. Стакан — дно — стол — следующий.

Через час он лежит. Я стою. Привычка. У нас в Туле водопроводная вода крепче ихнего виски.

*[зал]*

Приплыли. Англия. И вот — слушайте — вот что меня поразило. Не фабрики. Не паровые машины. Не то, что у них все блестит, крутится, свистит. Нет.

Меня поразило, что у них работник — сытый.

Вот просто: сытый. Трехразовое питание. Чай с молоком. Выходной в воскресенье. И — это убило — ботинки. Одинаковые. Два. На две ноги. Парой.

*[смотрит на свои разные сапоги]*

Культурный шок.

У нас мастер — он какой? Голодный, злой, гениальный. Работает на одном самоваре чая и гордости. А у них — сытый, спокойный, тоже талантливый, но без... без этого вот. Без дикого огня в глазах. Без отчаяния, которое заставляет подковывать блох в три часа ночи при свете лучины.

Мне предлагают остаться. Мастерская — закачаешься. Инструменты — не чета нашим. Жалованье. Квартира. Англичанку в жены — белобрысую, с веснушками, пахнет овсянкой.

Я говорю: нет.

*[тихо]*

Нет. Хочу домой. В Тулу. К своим.

Почему?

А вот хороший вопрос. Честно — не знаю. Может, потому что в Туле пряники. Может, потому что там мой верстак. Может, потому что я — Левша из Тулы, и в Англии я — экспонат. Диковинка. «Russian craftsman, look, how quaint.» А дома — мастер. Пусть нищий. Пусть в дырявом кафтане. Но — свой.

Или я просто дурак.

Оба варианта рабочие. Я их не разделяю.

---

*[садится на край сцены]*

Плыву обратно. Снова с англичанином. Снова виски. На спор — кто кого. Классика: два мужика, корабль, делать нечего, бутылка есть; ну вы поняли.

Приплываем в Петербург. Англичанина — в посольство. Доктор, ванна, бульончик, простынки свежие, «oh my dear fellow, you look terrible».

Меня — в участок. Потому что: документов нет. Паспорта нет. Кто такой — непонятно. Говорит невнятно (ну, виски). Одет подозрительно. Пахнет — специфически.

Никто не знает, что я — тот самый Левша. Который блоху. Который к царю. Который в Англию.

Никто.

Меня бросают на пол в больнице для бедных. Без подушки. Без врача. Без имени — а имени-то и не было, помните?

*[длинная пауза]*

И вот я лежу. Умираю, в общем-то. От всего сразу — от простуды, от виски, от качки, от тоски, от петербургской сырости, которая забирается под кожу и грызет кости.

И знаете, что самое...

*[голос ломается, но он выправляет]*

Самое обидное — не это. Не что умираю. Не что на полу. Не что без подушки. Не что никто не пришел — к безымянному-то, кто придет.

Самое обидное — я привез секрет. Из Англии. Важный. Военный. Такой, от которого зависят жизни. Тысячи жизней.

Англичане ружья кирпичом не чистят. А мы — чистим. Терли и трем, как полы в казарме. И стволы от этого — в царапинах, в раковинах, в мусоре. Пуля летит криво. Или не летит. А война будет — всегда будет — и наши ружья не выстрелят, когда надо.

И я это говорю. Врачу — говорю. Полицейскому — говорю. Санитару — говорю. Первому встречному — хватаю за рукав и хриплю: «Передайте государю! Ружья кирпичом не чистить! Передайте!»

*[почти кричит]*

Никто. Не. Передал.

Доктор сказал: «Бредит».
Полицейский сказал: «Пьяный».
Санитар сказал: «Следующий».

*[тишина]*

Я умер в коридоре. Безымянный мастер из Тулы, который подковал английскую блоху, побывал у двух царей и привез секрет, способный спасти армию.

А потом была Крымская война. И ружья стреляли криво. Как я и говорил. В коридоре. Лежа на полу. Без подушки.

*[молчит секунд десять]*

---

Вообще, знаете что?

*[встает, отряхивается]*

Я иногда думаю — может, надо было остаться? В Англии. С белобрысой. С одинаковыми ботинками. С трехразовым питанием и чаем с молоком.

А потом думаю: не-е-е. Это ж не я бы был. Это был бы какой-то другой человек. Сытый, здоровый, в парных сапогах, с паспортом и пенсией. Но — другой. Не Левша.

А я — вот. Косой. Безымянный. В разных сапогах. Подковал блоху, которая перестала танцевать. Привез секрет, который никто не услышал. Умер на полу; на полу, между прочим, было холодно.

Но гвоздики — мои. На подковах. Которые видно только в мелкоскоп. И пока хоть один человек в этот мелкоскоп посмотрит — я есть.

*[берет стакан воды, пьет]*

Вот вам и весь стендап. Подковал — сломал. Увидел — не услышали. Сказал правду — записали в пьяные.

Добро пожаловать в Россию, друзья. Тут все такие. Левши. Работаем левой, думаем правой, говорим — в пустоту, а потом удивляемся, чего это пушки не стреляют.

*[ставит стакан, поправляет фартук]*

Единственное, что утешает — блоха-то подкованная до сих пор где-то лежит. В какой-нибудь кунсткамере. Или в запасниках Эрмитажа; рядом с Рембрандтом, между прочим. С моими гвоздиками. На которых — имя мастера. Которого у меня нет.

Но гвоздики — есть. И подковы — есть. И это, может быть, важнее имени.

А может — нет. Кто знает. Я — точно не знаю. Меня не спросили.

Спасибо. Вы прекрасная публика. Серьезно. Лучше, чем два царя и английский парламент вместе взятые.

Хотя это невысокая планка.

*[уходит, прихрамывая — левый сапог жмет; на краю сцены оборачивается]*

И ружья! Ружья кирпичом не чистить! Запомните хоть вы!

*[уходит]*

*[свет гаснет]*

*[в темноте — голос звукорежиссера: «Кто-нибудь, запишите про ружья, а? На всякий случай.»]*

COMEDY CLUB ZOLOTOY TELYONOK | Москва, ул. Петровка
Открытый микрофон | Четверг, 21:00

Ведущий: Дамы и господа! Следующий выступающий просил представить его как — цитирую — великого комбинатора, сына турецкоподданного и человека, который чтит Уголовный кодекс. Встречайте — Остап Бендер!

[Аплодисменты. Выходит молодой человек — шарф, капитанская фуражка, уверенная походка. Садится на стул. Встаёт. Переставляет стул. Садится снова.]

Спасибо. Спасибо. Нет, стул — это не реквизит. Это травма.

[Смех]

Я вам сейчас расскажу историю. Про стулья. Двенадцать штук. Вы подумаете — мебельный бизнес? Нет. Хуже. Значительно хуже.

Началось всё в городе N. Есть такие города, где даже алфавит выдыхается на первой букве. Город N — это когда навигатор показывает Вы уверены? и добавляет Серьёзно?.

[Смех]

Прихожу в этот город. Денег — ноль. В кармане — астролябия. Не спрашивайте. Астролябия — единственная инвестиция, которая окупилась. Продал за три рубля дворнику. Дворник решил, что это для подметания.

И встречаю — человека. Ипполит Матвеевич Воробьянинов. Бывший предводитель дворянства. БЫВШИЙ. Теперь — регистратор ЗАГСа. Человек, который записывает чужие свадьбы и похороны, а сам застрял где-то между. Живёт так, что не разберёшь — это уже поминки или ещё нет.

[Смех]

Глаза — как у борзой, которую не кормили неделю, но которая убеждена в своей породистости. Усы — крашеные. Гордость потемнела сама, от времени.

И рассказывает он мне. Тёща перед смертью призналась: бриллианты зашиты в стул. В один из двенадцати стульев гамбсовского гарнитура. Стулья — разошлись по стране. Революция, реквизиции.

Двенадцать стульев. В одном — камни на сто пятьдесят тысяч.

Нормальный человек прикинул бы: один к двенадцати. Паршиво.

Я сказал: лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

[Аплодисменты]

Потому что я — оптимист. Оптимист ищет бриллианты в чужих стульях и улыбается. Пессимист — это Воробьянинов. Он тоже ищет. Но страдает.

[Смех]

Мы заключили концессию. Он — капитал. Я — мозги. Его капитал: десять рублей и орден. Мои мозги: четыреста комбинаций, из которых двести — в рамках закона.

Ладно, сто.

Ладно, четыре.

[Смех]

И отправились. Через всю Россию. За мебелью. Самый нелепый тур в истории. Два человека. Бюджет — ноль. Цель — стулья. Маршрут хаотичный, как кардиограмма после третьей чашки кофе. Мы — Бонни и Клайд без машины, без оружия и без романтики. Бонни и Клайд из ЗАГСа.

[Смех]

Первый стул нашли у мадам Грицацуевой. Женщина монументальная. От неё шло столько тепла, заботы и борща, что хватило бы на дивизию. Я на ней женился.

[Зал замирает.]

Да. Женился. Чтобы добраться до стула.

[Тишина.]

Не смотрите так. ТАКТИЧЕСКИЙ брак. Вошёл — жених. Нашёл стул — вспорол обивку. Пусто. Вышел — разведённый. Полный цикл — сутки.

[Хохот]

Но мы были не одни. За нами таскался отец Фёдор. Поп. Бросил приход, паству — и кинулся за теми же стульями. Представьте: БАТЮШКА бегает по стране за мебелью. Как если бы Патриарх зарегистрировался на Авито и выставил запрос куплю гарнитур гамбсовский, срочно.

[Смех]

Иногда он нас опережал. Приходим — стула нет. Батюшка побывал раньше. У него наверху — связи.

Потом была Эллочка. Людоедочка. Не каннибал. Хуже. Женщина с тридцатью словами. Хо-хо! Знаменито! Мрак! Жуть! Парламентский лексикон людоедского племени — двести слов. У Эллочки — тридцать. Экономнее.

У неё стул из гарнитура. Выменял на ситечко для чая. Она счастлива. Я — нет. Бриллиантов нет. Снова.

[Вздох из зала]

Стулья кончались. Нервы тоже. Воробьянинов пил. Раньше — с достоинством. Теперь достоинство кончилось. Осталось прикладывание. Провинциальная трагедия без антракта.

А потом — Васюки.

[Пауза. Улыбка.]

Городок. Население — чуть больше, чем ничего. Я дал сеанс одновременной игры в шахматы. Не умея играть. Конь ходит буквой Г — вот всё, что я знал.

Но я встал и сказал: Васюки станут Нью-Москвой! Шахматная столица мира! Марсиане приедут!

[Смех]

Они поверили. Все. Тридцать человек сели играть. Я проиграл двадцать девять партий. Одну свёл вничью — оппонент уснул.

А потом они нас гнали через весь город с шахматными досками. Воробьянинов бежал рядом, крашеные усы развевались, как боевой штандарт отступающей армии. Достоевский позавидовал бы.

[Аплодисменты]

Но.

[Тишина.]

Двенадцатый стул.

[Длинная пауза. Снимает фуражку.]

Мы его нашли. В клубе железнодорожников. Новый клуб. Колонны. Паркет. Люстра — хрустальная, в пол-потолка.

Знаете, кто заплатил?

Бриллианты. Из двенадцатого стула.

Кто-то нашёл раньше. Обнаружил камни. И — вместо Ниццы, яхты, попугая — ПОСТРОИЛ КЛУБ. Для рабочих. Для людей.

Альтруизм? Помешательство? Советская власть в острой форме?

[Нервный смех, переходящий в аплодисменты]

Я стоял перед этим клубом. Красивый. Паркет дубовый. Люстра — мой хрусталь. Ну, не мой. Но я за ним ездил полгода. Женился. Разводился. Бежал от шахматистов.

И вот — стою. Ноль рублей. Ноль бриллиантов. Шарф. Фуражка. Пустой стул.

[Долгая пауза]

Стул, кстати, был удобный.

[Долгий смех]

Сел. Посидел. Подумал.

Жизнь — просторная. Бриллианты — нет. А комбинации — бесконечны.

Лёд тронулся, господа. Лёд всегда трогается. Главное — не стоять на льду в этот момент.

Спасибо. Если у кого-то есть стулья гамбсовского гарнитура — молчите. Не говорите мне. Не надо.

[Встаёт. Надевает фуражку. Берёт стул. Уносит. Возвращается. Проверяет обивку. Ставит обратно. Кланяется. Уходит.]

[Зал — стоя]

Следующий выступающий — отец Фёдор. Тема: Почему я бросил приход, что нашёл на вершине скалы и зачем мне вертолёт МЧС.

# СТЕНДАП-МОНОЛОГ ДМИТРИЯ ФЁДОРОВИЧА КАРАМАЗОВА

**Открытый микрофон, стендап-клуб «Подвал», Москва**
**Ведущий:** «Дамы и господа, наш следующий комик — впервые на сцене, только что из Мокрого... в смысле, из села Мокрое. Встречайте — Митя Карамазов!»

*[Выходит, слегка нервничает, расстёгнутый воротник, взъерошенные волосы]*

Добрый вечер! Знаете, я когда рассказываю людям про свою семью, они думают, что я шучу. А потом говорят: «Подожди, это серьёзно? У тебя правда такая семья?» И я такой: ребята, я бы с удовольствием придумал что-нибудь попроще. Но нет. Бог дал мне Карамазовых.

*[Пауза]*

Начнём с папы. Мой отец, Фёдор Павлович Карамазов, — это, друзья, машина по производству стыда. Представьте человека, который на полном серьёзе устраивает оргии в возрасте, когда нормальные люди собирают пазлы и гуляют с внуками. Ему пятьдесят пять — а он ведёт себя как пьяный первокурсник на выпускном. Только выпускной — это его жизнь. Круглосуточно. Без выходных.

И вот этот человек — мой папа. Я по утрам просыпаюсь и думаю: «Может, меня усыновили?» А потом смотрю в зеркало, вижу эти карамазовские скулы, эти безумные глаза — и понимаю: нет. Генетика — это приговор.

*[Зал смеётся]*

У меня три брата. Ну, формально два с половиной. Старший — это я, Митя. Отставной офицер, кутила. Средний — Иван. Философ, атеист. Младший — Алёша. Святой. Буквально — жил в монастыре. И есть ещё Смердяков — незаконный сын моего отца от местной юродивой. Фамилия — по запаху, с которым его нашли. Да. Вот такой у нас семейный альбом. На Новый год собираемся — и сразу материал на три сезона Netflix.

*[Пауза]*

Иван — интеллектуал. Он из тех людей, кто на вечеринке отведёт тебя в угол и начнёт объяснять, почему Бога нет, а если есть — то Он во всём виноват. Однажды он мне два часа рассказывал притчу про Великого инквизитора. ДВА. ЧАСА. Я сидел и думал: «Брат, я военный. Я простых вещей не всегда понимаю. А ты мне тут про Христа в Севилье XVI века...» Но я кивал. Потому что если не кивать — он начинает сначала. С предисловием.

*[Зал хохочет]*

Алёша — младший. Алёша — это совесть нашей семьи. Он в МОНАСТЫРЕ жил. У старца Зосимы. С таким отцом — я его понимаю. Если бы мне было восемнадцать и у меня был выбор — жить с Фёдором Павловичем или уйти в монахи — я бы тоже выбрал монахов. Там хотя бы тихо и кормят по расписанию.

*[Пауза, глоток воды]*

А Смердяков — наш повар. Семейный повар. Который, между прочим, наш сводный брат. Но об этом все делают вид, что не знают. У нас в семье негласное правило: если что-то слишком ужасно — мы просто делаем вид, что этого не существует.

*[Зал смеётся]*

Теперь о деньгах. Мой отец — богатый человек. И вот вопрос: если у тебя четыре сына, ты же должен как-то поделить наследство? Нет! Фёдор Павлович считает, что лучший способ распорядиться деньгами — это пропить их и помахать перед нашими носами: «Смотрите, детки, а вот вам — фигушки!»

Я ему говорю: «Папа, отдай мою часть! Три тысячи!» Он: «Нету!» Мы это обсуждали так долго, что пришлось звать арбитра. И знаете кого? Монаха. Старца Зосиму. Семейная медиация в келье монастыря — это уровень Карамазовых. Другие семьи ходят к психологу. Мы — к святому старцу.

И вот мы приходим к старцу Зосиме. Я, Иван, Алёша, папа. Садимся. Тишина. Благодать. Иконы. И что делает мой отец? Он начинает ЮРОДСТВОВАТЬ. Перед святым человеком. С шутками, прибаутками, анекдотами. Монахи — в шоке. Алёша — в слезах. А папа ПРОДОЛЖАЕТ.

Старец Зосима посмотрел на всё это... и поклонился мне. В ноги. Земной поклон. Потом мне объяснили: он предвидел моё «великое страдание». ВЕЛИКОЕ. СТРАДАНИЕ. Спасибо, батюшка, утешили. «Держись, Митя» — нельзя было?

*[Зал смеётся]*

Ягодки — это Грушенька. Ребята, если вы думаете, что любовный треугольник — это сложно, попробуйте любовный треугольник с собственным ОТЦОМ. Да! Мы с папой влюблены в одну женщину. И каждый предлагает ей деньги, которых ни у кого нет.

При этом у меня есть невеста — Катерина Ивановна! Которая дала мне три тысячи для её сестры. А я... потратил на Грушеньку. На кутёж в Мокром. ТРИ ТЫСЯЧИ. ЧУЖИЕ. НА КОЛБАСУ.

*[Пауза]*

И это мучает меня больше, чем обвинение в убийстве. Потому что — да. Папу убили. И обвиняют — МЕНЯ! Человека с пестиком, который бегал по городу, крича «убью!»... Ладно, я понимаю, как это выглядит. Со стороны это выглядит очень плохо.

Но я НЕ убивал! Я стоял под окном, думал — убью. Не убил. Ушёл. А потом арестовали. Потому что свидетели, пестик, кровь на руках... Нет, кровь — это от слуги Григория, которого я ударил по голове. Когда перелезал через забор. Убегая от окна отца. Которого не убивал.

А убил-то Смердяков! Повар! Который потом повесился, чтобы не давать показания! Удобно, правда? А Митя — в Сибирь. Иван знал. Сам намекнул Смердякову: «если Бога нет — всё позволено». И Смердяков — взял и позволил себе. С подушкой. Ночью.

*[Пауза]*

У нас в семье даже убийство — коллективное. Один намекнул, другой исполнил, третий сел. Тимбилдинг по-карамазовски!

*[Горький смех]*

Но знаете что? После всего — после суда, приговора — я не злюсь. Потому что мы — семья. А семья — это когда тебя посадили за преступление, которое ты не совершал, а ты всё равно знаешь: ты виноват. Не в убийстве. А в том, что хотел. Что мог. Что ты — Карамазов.

А Грушенька сказала, что поедет за мной в Сибирь. Просто — «ты мой». Без философии, без притч. Может, в этом и есть ответ.

*[Кланяется]*

Спасибо. Вы прекрасная публика. Гораздо лучше, чем присяжные.

*[Уходит под аплодисменты]*

**Ведущий:** «Это был Митя Карамазов! Бар открыт, шампанское — без цыган, но с чаевыми!»