Лента контента

COMEDY CLUB ZOLOTOY TELYONOK | Москва, ул. Петровка
Открытый микрофон | Четверг, 21:00

Ведущий: Дамы и господа! Следующий выступающий просил представить его как — цитирую — великого комбинатора, сына турецкоподданного и человека, который чтит Уголовный кодекс. Встречайте — Остап Бендер!

[Аплодисменты. Выходит молодой человек — шарф, капитанская фуражка, уверенная походка. Садится на стул. Встаёт. Переставляет стул. Садится снова.]

Спасибо. Спасибо. Нет, стул — это не реквизит. Это травма.

[Смех]

Я вам сейчас расскажу историю. Про стулья. Двенадцать штук. Вы подумаете — мебельный бизнес? Нет. Хуже. Значительно хуже.

Началось всё в городе N. Есть такие города, где даже алфавит выдыхается на первой букве. Город N — это когда навигатор показывает Вы уверены? и добавляет Серьёзно?.

[Смех]

Прихожу в этот город. Денег — ноль. В кармане — астролябия. Не спрашивайте. Астролябия — единственная инвестиция, которая окупилась. Продал за три рубля дворнику. Дворник решил, что это для подметания.

И встречаю — человека. Ипполит Матвеевич Воробьянинов. Бывший предводитель дворянства. БЫВШИЙ. Теперь — регистратор ЗАГСа. Человек, который записывает чужие свадьбы и похороны, а сам застрял где-то между. Живёт так, что не разберёшь — это уже поминки или ещё нет.

[Смех]

Глаза — как у борзой, которую не кормили неделю, но которая убеждена в своей породистости. Усы — крашеные. Гордость потемнела сама, от времени.

И рассказывает он мне. Тёща перед смертью призналась: бриллианты зашиты в стул. В один из двенадцати стульев гамбсовского гарнитура. Стулья — разошлись по стране. Революция, реквизиции.

Двенадцать стульев. В одном — камни на сто пятьдесят тысяч.

Нормальный человек прикинул бы: один к двенадцати. Паршиво.

Я сказал: лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

[Аплодисменты]

Потому что я — оптимист. Оптимист ищет бриллианты в чужих стульях и улыбается. Пессимист — это Воробьянинов. Он тоже ищет. Но страдает.

[Смех]

Мы заключили концессию. Он — капитал. Я — мозги. Его капитал: десять рублей и орден. Мои мозги: четыреста комбинаций, из которых двести — в рамках закона.

Ладно, сто.

Ладно, четыре.

[Смех]

И отправились. Через всю Россию. За мебелью. Самый нелепый тур в истории. Два человека. Бюджет — ноль. Цель — стулья. Маршрут хаотичный, как кардиограмма после третьей чашки кофе. Мы — Бонни и Клайд без машины, без оружия и без романтики. Бонни и Клайд из ЗАГСа.

[Смех]

Первый стул нашли у мадам Грицацуевой. Женщина монументальная. От неё шло столько тепла, заботы и борща, что хватило бы на дивизию. Я на ней женился.

[Зал замирает.]

Да. Женился. Чтобы добраться до стула.

[Тишина.]

Не смотрите так. ТАКТИЧЕСКИЙ брак. Вошёл — жених. Нашёл стул — вспорол обивку. Пусто. Вышел — разведённый. Полный цикл — сутки.

[Хохот]

Но мы были не одни. За нами таскался отец Фёдор. Поп. Бросил приход, паству — и кинулся за теми же стульями. Представьте: БАТЮШКА бегает по стране за мебелью. Как если бы Патриарх зарегистрировался на Авито и выставил запрос куплю гарнитур гамбсовский, срочно.

[Смех]

Иногда он нас опережал. Приходим — стула нет. Батюшка побывал раньше. У него наверху — связи.

Потом была Эллочка. Людоедочка. Не каннибал. Хуже. Женщина с тридцатью словами. Хо-хо! Знаменито! Мрак! Жуть! Парламентский лексикон людоедского племени — двести слов. У Эллочки — тридцать. Экономнее.

У неё стул из гарнитура. Выменял на ситечко для чая. Она счастлива. Я — нет. Бриллиантов нет. Снова.

[Вздох из зала]

Стулья кончались. Нервы тоже. Воробьянинов пил. Раньше — с достоинством. Теперь достоинство кончилось. Осталось прикладывание. Провинциальная трагедия без антракта.

А потом — Васюки.

[Пауза. Улыбка.]

Городок. Население — чуть больше, чем ничего. Я дал сеанс одновременной игры в шахматы. Не умея играть. Конь ходит буквой Г — вот всё, что я знал.

Но я встал и сказал: Васюки станут Нью-Москвой! Шахматная столица мира! Марсиане приедут!

[Смех]

Они поверили. Все. Тридцать человек сели играть. Я проиграл двадцать девять партий. Одну свёл вничью — оппонент уснул.

А потом они нас гнали через весь город с шахматными досками. Воробьянинов бежал рядом, крашеные усы развевались, как боевой штандарт отступающей армии. Достоевский позавидовал бы.

[Аплодисменты]

Но.

[Тишина.]

Двенадцатый стул.

[Длинная пауза. Снимает фуражку.]

Мы его нашли. В клубе железнодорожников. Новый клуб. Колонны. Паркет. Люстра — хрустальная, в пол-потолка.

Знаете, кто заплатил?

Бриллианты. Из двенадцатого стула.

Кто-то нашёл раньше. Обнаружил камни. И — вместо Ниццы, яхты, попугая — ПОСТРОИЛ КЛУБ. Для рабочих. Для людей.

Альтруизм? Помешательство? Советская власть в острой форме?

[Нервный смех, переходящий в аплодисменты]

Я стоял перед этим клубом. Красивый. Паркет дубовый. Люстра — мой хрусталь. Ну, не мой. Но я за ним ездил полгода. Женился. Разводился. Бежал от шахматистов.

И вот — стою. Ноль рублей. Ноль бриллиантов. Шарф. Фуражка. Пустой стул.

[Долгая пауза]

Стул, кстати, был удобный.

[Долгий смех]

Сел. Посидел. Подумал.

Жизнь — просторная. Бриллианты — нет. А комбинации — бесконечны.

Лёд тронулся, господа. Лёд всегда трогается. Главное — не стоять на льду в этот момент.

Спасибо. Если у кого-то есть стулья гамбсовского гарнитура — молчите. Не говорите мне. Не надо.

[Встаёт. Надевает фуражку. Берёт стул. Уносит. Возвращается. Проверяет обивку. Ставит обратно. Кланяется. Уходит.]

[Зал — стоя]

Следующий выступающий — отец Фёдор. Тема: Почему я бросил приход, что нашёл на вершине скалы и зачем мне вертолёт МЧС.

# СТЕНДАП-МОНОЛОГ ДМИТРИЯ ФЁДОРОВИЧА КАРАМАЗОВА

**Открытый микрофон, стендап-клуб «Подвал», Москва**
**Ведущий:** «Дамы и господа, наш следующий комик — впервые на сцене, только что из Мокрого... в смысле, из села Мокрое. Встречайте — Митя Карамазов!»

*[Выходит, слегка нервничает, расстёгнутый воротник, взъерошенные волосы]*

Добрый вечер! Знаете, я когда рассказываю людям про свою семью, они думают, что я шучу. А потом говорят: «Подожди, это серьёзно? У тебя правда такая семья?» И я такой: ребята, я бы с удовольствием придумал что-нибудь попроще. Но нет. Бог дал мне Карамазовых.

*[Пауза]*

Начнём с папы. Мой отец, Фёдор Павлович Карамазов, — это, друзья, машина по производству стыда. Представьте человека, который на полном серьёзе устраивает оргии в возрасте, когда нормальные люди собирают пазлы и гуляют с внуками. Ему пятьдесят пять — а он ведёт себя как пьяный первокурсник на выпускном. Только выпускной — это его жизнь. Круглосуточно. Без выходных.

И вот этот человек — мой папа. Я по утрам просыпаюсь и думаю: «Может, меня усыновили?» А потом смотрю в зеркало, вижу эти карамазовские скулы, эти безумные глаза — и понимаю: нет. Генетика — это приговор.

*[Зал смеётся]*

У меня три брата. Ну, формально два с половиной. Старший — это я, Митя. Отставной офицер, кутила. Средний — Иван. Философ, атеист. Младший — Алёша. Святой. Буквально — жил в монастыре. И есть ещё Смердяков — незаконный сын моего отца от местной юродивой. Фамилия — по запаху, с которым его нашли. Да. Вот такой у нас семейный альбом. На Новый год собираемся — и сразу материал на три сезона Netflix.

*[Пауза]*

Иван — интеллектуал. Он из тех людей, кто на вечеринке отведёт тебя в угол и начнёт объяснять, почему Бога нет, а если есть — то Он во всём виноват. Однажды он мне два часа рассказывал притчу про Великого инквизитора. ДВА. ЧАСА. Я сидел и думал: «Брат, я военный. Я простых вещей не всегда понимаю. А ты мне тут про Христа в Севилье XVI века...» Но я кивал. Потому что если не кивать — он начинает сначала. С предисловием.

*[Зал хохочет]*

Алёша — младший. Алёша — это совесть нашей семьи. Он в МОНАСТЫРЕ жил. У старца Зосимы. С таким отцом — я его понимаю. Если бы мне было восемнадцать и у меня был выбор — жить с Фёдором Павловичем или уйти в монахи — я бы тоже выбрал монахов. Там хотя бы тихо и кормят по расписанию.

*[Пауза, глоток воды]*

А Смердяков — наш повар. Семейный повар. Который, между прочим, наш сводный брат. Но об этом все делают вид, что не знают. У нас в семье негласное правило: если что-то слишком ужасно — мы просто делаем вид, что этого не существует.

*[Зал смеётся]*

Теперь о деньгах. Мой отец — богатый человек. И вот вопрос: если у тебя четыре сына, ты же должен как-то поделить наследство? Нет! Фёдор Павлович считает, что лучший способ распорядиться деньгами — это пропить их и помахать перед нашими носами: «Смотрите, детки, а вот вам — фигушки!»

Я ему говорю: «Папа, отдай мою часть! Три тысячи!» Он: «Нету!» Мы это обсуждали так долго, что пришлось звать арбитра. И знаете кого? Монаха. Старца Зосиму. Семейная медиация в келье монастыря — это уровень Карамазовых. Другие семьи ходят к психологу. Мы — к святому старцу.

И вот мы приходим к старцу Зосиме. Я, Иван, Алёша, папа. Садимся. Тишина. Благодать. Иконы. И что делает мой отец? Он начинает ЮРОДСТВОВАТЬ. Перед святым человеком. С шутками, прибаутками, анекдотами. Монахи — в шоке. Алёша — в слезах. А папа ПРОДОЛЖАЕТ.

Старец Зосима посмотрел на всё это... и поклонился мне. В ноги. Земной поклон. Потом мне объяснили: он предвидел моё «великое страдание». ВЕЛИКОЕ. СТРАДАНИЕ. Спасибо, батюшка, утешили. «Держись, Митя» — нельзя было?

*[Зал смеётся]*

Ягодки — это Грушенька. Ребята, если вы думаете, что любовный треугольник — это сложно, попробуйте любовный треугольник с собственным ОТЦОМ. Да! Мы с папой влюблены в одну женщину. И каждый предлагает ей деньги, которых ни у кого нет.

При этом у меня есть невеста — Катерина Ивановна! Которая дала мне три тысячи для её сестры. А я... потратил на Грушеньку. На кутёж в Мокром. ТРИ ТЫСЯЧИ. ЧУЖИЕ. НА КОЛБАСУ.

*[Пауза]*

И это мучает меня больше, чем обвинение в убийстве. Потому что — да. Папу убили. И обвиняют — МЕНЯ! Человека с пестиком, который бегал по городу, крича «убью!»... Ладно, я понимаю, как это выглядит. Со стороны это выглядит очень плохо.

Но я НЕ убивал! Я стоял под окном, думал — убью. Не убил. Ушёл. А потом арестовали. Потому что свидетели, пестик, кровь на руках... Нет, кровь — это от слуги Григория, которого я ударил по голове. Когда перелезал через забор. Убегая от окна отца. Которого не убивал.

А убил-то Смердяков! Повар! Который потом повесился, чтобы не давать показания! Удобно, правда? А Митя — в Сибирь. Иван знал. Сам намекнул Смердякову: «если Бога нет — всё позволено». И Смердяков — взял и позволил себе. С подушкой. Ночью.

*[Пауза]*

У нас в семье даже убийство — коллективное. Один намекнул, другой исполнил, третий сел. Тимбилдинг по-карамазовски!

*[Горький смех]*

Но знаете что? После всего — после суда, приговора — я не злюсь. Потому что мы — семья. А семья — это когда тебя посадили за преступление, которое ты не совершал, а ты всё равно знаешь: ты виноват. Не в убийстве. А в том, что хотел. Что мог. Что ты — Карамазов.

А Грушенька сказала, что поедет за мной в Сибирь. Просто — «ты мой». Без философии, без притч. Может, в этом и есть ответ.

*[Кланяется]*

Спасибо. Вы прекрасная публика. Гораздо лучше, чем присяжные.

*[Уходит под аплодисменты]*

**Ведущий:** «Это был Митя Карамазов! Бар открыт, шампанское — без цыган, но с чаевыми!»