Пьер Безухов: Толстый, богатый, несчастный

СТЕНДАП-КЛУБ «ПОДВАЛ», МОСКВА
Вечер четверга. На сцену выходит крупный мужчина в очках. Рубашка наполовину заправлена. В руке — бокал красного. Зал на двести мест, занято сто тридцать. Или сто сорок. Кто считал.

---

Спасибо. Спасибо, что пришли. Нет, серьезно — спасибо, потому что мне больше не с кем поговорить. Друзья... ну, один мой друг сейчас где-то на войне переосмысляет экзистенциальный кризис, лежа под небом Аустерлица. Другой — женат на моей бывшей. Третий — я сам, и я, честно говоря, не лучшая компания.

(Глоток вина.)

Меня зовут Пьер. Пьер Безухов. Безухов — это фамилия. Не кличка. Хотя звучит как кличка. «Безухов, на выход!» — это мог бы быть мой тюремный позывной, но до тюрьмы я еще не дошел. Пока.

Давайте с начала. Я — незаконнорожденный сын графа Безухова. То есть — бастард. Знаете, как в «Игре престолов», только без драконов и с большим количеством французского языка за обедом. Папа мой был из тех людей, которые умирали долго, тяжело и с размахом. Шесть подушек. Иконы. Дежурные родственники, как стервятники у шведского стола.

И вот он умирает.

И я — наследник.

(Пауза.)

Вы когда-нибудь получали сорок тысяч душ крепостных по завещанию? Нет? Ну вот и я не ожидал. Просыпаешься утром — ты никто. Ложишься вечером — ты граф, у тебя двадцать имений, дом в Москве размером с торговый центр и очередь из людей, которые хотят тебе понравиться. Вчера тебя не замечали. Сегодня — «Пьер, голубчик!», «Пьер, дорогой!», «Пьер, позвольте вашу руку...» Ну, не руку. Кошелек.

(Зал смеется.)

Но самое страшное — женщины.

Нет, подождите. Не женщины вообще. Одна конкретная женщина. Элен Курагина. Вы знаете таких? Красивая. Вот прямо — нечеловечески красивая. Мраморные плечи. Я это серьезно говорю: мраморные. Холодные, твердые, и если ударишься — будет синяк.

(Поправляет очки.)

Мне говорили: «Пьер, она тебя не любит». Мне говорили: «Пьер, она дура». Мне говорили: «Пьер, ее папаша — мошенник, а братец ее — клинический идиот с красивым лицом». Мне. Говорили.

И что я сделал?

Женился.

(Долгая пауза. Зал хохочет.)

Потому что я стоял рядом с ней, и все смотрели на нас, и кто-то сказал: «Поздравляю!» — и я не нашелся, что ответить, кроме «спасибо». И все. Помолвка. Вот так это работает в высшем обществе: тебя не спрашивают, хочешь ли ты жениться. Тебя поздравляют — и ты женат. Как штраф за превышение скорости: не заметил, а квитанция уже пришла.

Элен... Знаете, мы с Элен разговаривали примерно так же часто, как я разговариваю с этим бокалом. То есть — я говорю, а в ответ — тишина и холодный блеск.

Но это ладно. Это полбеды.

Беда — это Долохов.

---

Долохов. Федор Долохов. Есть такой тип людей — знаете? — которые входят в комнату, и воздух становится... ну, острее. Не опаснее даже, а вот именно — острее. Как будто кто-то заточил атмосферу. Он мог выпить бутылку рома, сидя на подоконнике третьего этажа с ногами наружу. Буквально. Это не метафора. Я при этом присутствовал и думал: «Зачем я здесь? Зачем я вообще существую в одном пространстве с этим человеком?»

И вот до меня доходят слухи. Мол, Долохов и Элен...

Слухи.

Я, конечно, мог бы сесть, подумать, разобраться. Поговорить. Как взрослый. Как разумный.

(Снимает очки, протирает.)

Я вызвал его на дуэль.

Я.

На дуэль.

Человек, который ни разу в жизни не стрелял из пистолета. Против человека, который мог попасть в пуговицу с тридцати шагов. Это как если бы я вызвал на бой Хабиба Нурмагомедова, потому что он не так посмотрел на мой бутерброд.

(Пьет вино.)

И самое безумное — я попал. Я. Попал. В Долохова.

Шел к барьеру, руки тряслись, снег забился в ботинки, пистолет болтался — и я попал. Он упал. Кровь на снегу. А я стою и думаю: «Что я наделал? Что я наделал? Я же не хотел. Я же не умею. Как?»

Он потом выжил, кстати. Такие не умирают. Такие живут назло.

А я поехал домой и...

---

Знаете, что самое одинокое на свете? Ехать ночью в карете через зимнюю Россию, зная, что ты только что чуть не убил человека, твоя жена тебя не любит, и ты весишь сто двадцать килограммов.

Вот это — одиночество.

Не та красивая меланхолия из фильмов, где парень с бородой грустит у окна и девушки пишут: «Какой глубокий». Нет. Это когда карета трясется, ты пьяный, и тебе плохо, и никто — вот вообще никто в мире — не знает, что с тобой делать. Включая тебя самого.

(Тихо. Зал молчит.)

Ладно. Слишком мрачно, да?

Давайте про масонов.

(Оживление.)

Масоны! Вот это — отдельная песня. Я, значит, решил: мне нужен смысл жизни. Деньги есть, жены — считай — нет, друзья на войне. Чем заняться? Правильно — вступить в тайное общество.

Прихожу. Мне завязывают глаза. Ведут куда-то. Я спотыкаюсь. Три раза. Четыре. Задеваю какой-то столик — что-то падает. Слышу шепот: «Это он?» — «Он». — «Серьезно?»

(Зал смеется.)

Мне говорят: «Брат, ты должен умереть для прежней жизни и родиться заново». Я думаю: отлично! Прежняя жизнь — кошмар. Давайте новую. Но новая жизнь оказалась... собрания по четвергам. Речи о добродетели. Сборы пожертвований. Это как если бы ты думал, что вступаешь в спецназ, а попал в родительский комитет.

Хотя нет, вру. Было кое-что настоящее.

Вот это чувство — когда стоишь с завязанными глазами, и тебе говорят, что ты можешь стать лучше. Что в тебе есть свет. Что мир — не только Элен, и Долохов, и пьянка, и стыд. Что есть что-то... выше.

Я стоял, и у меня — вот тут, за грудиной — стало горячо. Не больно. Горячо. Как будто кто-то зажег спичку внутри, и она не гасла.

Это длилось секунд двадцать.

Потом я снова споткнулся.

---

Но ладно, вы же хотите про Бородино.

Бородино. Двадцать шестое августа тысяча восемьсот двенадцатого года. Наполеон идет на Москву. Армия — двести тысяч. Наша армия — тоже много. Я — посередине.

Почему?

Отличный вопрос. Я тоже его себе задавал. Стою на батарее Раевского — это такой холм, на котором пушки, — и вокруг все взрывается. Земля летит. Люди падают. Дым. Грохот. А я стою в белой шляпе.

В белой.

Шляпе.

На поле боя.

(Смех в зале.)

Солдаты смотрят на меня и думают — ну, я надеюсь, что думают — «Вот бесстрашный человек!» А на самом деле я просто не понял, что надо лечь. Все легли, а я стою. Потому что я... ну... медленно соображаю в стрессовых ситуациях.

Рядом разорвалось ядро. Я не пошевелился. Не потому что герой. А потому что ноги не слушались.

Есть разница — между храбростью и оцепенением. Большая разница. Но со стороны — одинаково.

(Допивает вино.)

Москва горела. Я это видел. Стоял на Поклонной горе — ну, не стоял, шел мимо — и город горел. Оранжевое, желтое, черное. Искры вверх, как салют наоборот. Жар чувствовался даже оттуда.

В тот момент я решил убить Наполеона.

Лично.

Мелочь, правда? Подойти к императору Франции и — ну — зарезать. Кинжал у меня был. Где-то. Может, в кармане. Может, потерял. Не помню.

В итоге меня поймали французы. Не как убийцу — как поджигателя. Мол, кто поджег Москву? «А вот этот подозрительный толстяк!» Нет, ребята. Нет. Москву подожгли ваши. Или наши. Или никто. Или все. Большой город, много огня, мало воды, никакой пожарной службы — сами считайте.

Меня чуть не расстреляли.

Чуть.

Стоял в шеренге. Видел, как расстреливали других. Впереди. По одному. Слышал залпы. Считал.

(Тишина в зале.)

Не расстреляли. Почему — не знаю. Маршал Даву посмотрел мне в глаза и... передумал. Может, увидел что-то. Может, не хотел тратить пулю. Может, я ему кого-то напомнил. Своего кота. Откуда мне знать.

---

В плену я познакомился с Платоном Каратаевым. Мужик. Крестьянин. Солдат. Круглый — вот буквально круглый, как колобок. Говорил пословицами. Спал где угодно, ел что дадут, улыбался.

Он сказал мне вещь, которую я запомнил навсегда: «Не нашим умом, а Божьим судом».

Я подумал: то есть — не думать? Вообще? Двадцать лет я думал — и все стало хуже. Может, он прав?

Платон умер на марше. Просто сел у дороги и не встал. Французский конвоир выстрелил. Я не обернулся.

Нет. Это неправда. Обернулся. Но ничего не сделал.

(Долгая пауза. Поправляет очки.)

---

Знаете, что я понял? За все эти годы? За наследство, за Элен, за дуэль, за масонов, за Бородино, за плен?

Счастье — это когда ты босиком идешь по траве, и тебе не надо никуда.

Вот и все.

Толстой на это потратил четыре тома. Я — двадцать минут вашего вечера.

(Ставит бокал.)

А. Еще я женился на Наташе Ростовой. В конце. Она поправилась, я похудел — нет, вру, не похудел, — и мы живем нормально. Дети. Ужины. Разговоры. Она иногда поет. Я иногда слушаю. Иногда — думаю о своем; она замечает, но не спрашивает. Это и есть, наверное...

Ну.

Вы поняли.

(Кланяется. Зал аплодирует.)

---

*Ведущий: Пьер Безухов, дамы и господа! Следующий на сцене — Родион Раскольников с программой «Тварь ли я дрожащая или стендапер». Не переключайтесь.*