Лента контента

Шестнадцать месяцев прошло с тех пор, как последний марсианин издох в канаве у Примроуз-Хилла. Шестнадцать месяцев — и Лондон чинился, строился, дышал заново.

Я вернулся к преподаванию. Школа в Хорселле, маленькая, на два класса; мне хватало. Дети приходили каждое утро, и я объяснял им арифметику, а география разворачивалась на потрепанной карте, где темным ожогом была отмечена воронка на пустоши. Та самая воронка.

Я старался не смотреть в ту сторону.

Жена говорила: «Ты изменился». Она была права. Но как объяснить женщине — как объяснить кому бы то ни было, — что ты изменился не потому, что видел смерть (смерть видели все), а потому, что видел безразличие? Марсиане не ненавидели нас. Они нас не замечали. Мы были для них — что черви для пахаря. Это понимание, однажды забравшись в голову, уже не уходит. Сидит. Как заноза, которую не подцепишь.

В октябре начались дожди. Обычные. Английские. Бесконечные. Из тех дождей, которые не столько льют, сколько просто существуют — небо становится водой, и ты в ней живешь. К дождям я привык.

К тому, что произошло потом — нет.

***

Семнадцатого октября фермер Уиклоу — здоровый, краснорожий детина, владелец двадцати акров к югу от пустоши — пришел ко мне в школу после уроков. Руки тряслись. Уиклоу. Человек, который забивал быков кувалдой. Человек, который спал в амбаре в обнимку с ружьем всю весну восемнадцатого года, когда треножники бродили по графству. Этот человек стоял передо мной, и руки у него ходили ходуном.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу. Больше некому.

Мы шли через поле. Грязь чавкала под ногами. Дождь мельчил — не прекращаясь и не усиливаясь, словно у неба не хватало решимости ни на что определенное. Уиклоу молчал. Я тоже. Поле кончилось; началась канава — старая дренажная канава вдоль границы его участка. Уиклоу остановился.

— Вот.

Я посмотрел. Глина. Мокрая, бурая, обычная суррейская глина. А в глине — нечто. Блестящее. Металлическое. Не железо, не медь; что-то другое — тускло-зеленое, с матовым отливом, как бутылочное стекло, только плотнее.

Кусок размером с кулак. Я нагнулся.

Теплый.

— Не трогай, — сказал Уиклоу. — Я трогал утром. Был холодный. Сейчас теплый. Он греется.

Я отдернул руку. Мы стояли и смотрели. Дождь шел. Кусок металла лежал в глине и был теплым. Это ничего не значило. Это могло быть что угодно — осколок марсианской машины, обломок теплового луча, шрапнель. Мало ли что закопано в суррейской земле после прошлого года.

— Я нашел еще два, — сказал Уиклоу. — Дальше, у рощи. Тоже теплые.

— Когда?

— Вчера. Нет — позавчера. Или... — он махнул рукой. — Недавно. Дни путаются.

Я выпрямился. Посмотрел на небо — серое, низкое, непроницаемое. За этим небом (я знал, хотя не мог видеть) был Марс. Красная точка. Далекая, крохотная.

Теплая.

***

В тот вечер я написал письмо в «Дейли Телеграф». Написал и порвал. Написал снова — короче. Порвал снова. Что я мог написать? «Обнаружены теплые камни в канаве»? После вторжения Англия была по горло сыта паникерами. Каждую неделю кто-нибудь видел зеленое свечение, или слышал подземный гул, или находил «марсианские» обломки, которые оказывались ржавыми гвоздями и кусками водопроводных труб.

Но это были не ржавые гвозди.

Я знал. Видел марсианский металл вблизи — видел, как из него строились треножники, как он блестел в разрядах теплового луча. Этот металл был точно таким.

На следующий день я пошел к воронке.

Она заросла. Полтора года — травы хватило. Дно затянуло глиной и дождевой водой; получился мутный, бурый пруд. Мелкий. Утки в нем не водились; птицы вообще избегали этого места. Научного объяснения никто не дал. Впрочем, никто и не искал — ученые мужи были заняты обломками треножников, а не утиными предпочтениями.

Я спустился к краю. Земля мягкая — ноги вязли. Запах. Тот самый — кислый, металлический, который я помнил с первых дней вторжения. Слабый, почти неразличимый. Но он был.

Или мне казалось. После определенных переживаний разум играет скверные шутки. Я это знаю. Доктор Хьюстон говорил мне: «Ваши нервы расшатаны. Морской воздух. Брайтон. Три недели». Я не поехал в Брайтон. Нервы — нервами, но теплый металл в канаве Уиклоу не был нервами.

Я присел у воды. Смотрел. Ничего. Бурая вода, рябь от дождя, глинистые берега.

Обычная воронка.

Обычный осенний день в Суррее.

И все же — когда я положил ладонь на землю (просто так, машинально, чтобы удержать равновесие), земля была теплой. Не горячей. Не обжигающей. Просто теплее, чем ей полагалось быть в октябре, под дождем, в шестом часу вечера.

Я убрал руку. Вытер о брюки. Встал. Пошел домой.

***

Ночью не спал. Лежал и слушал дождь. Жена дышала ровно рядом. За стеной шуршало — мышь. Или не мышь; в темноте любой звук превращается в то, чего боишься.

Я думал о марсианах. О том, что убили их не пушки, не армия, не гений человеческий — а бактерии. Микробы. Случайность. Мы победили, не сделав ничего. И значит, если они вернутся, подготовившись...

Нет. Не думать.

Спать.

Но земля под Хорселлом была теплой. И металл в канаве Уиклоу был теплым. И где-то за серым октябрьским небом красная точка смотрела вниз — если можно сказать «смотрела» о планете. Впрочем, после того, что мы пережили, я больше не уверен, что планеты не смотрят.

***

Двадцатого октября — три дня спустя; я запомнил, потому что это был день рождения моей жены и я забыл купить подарок — я снова пошел к воронке. На этот раз один. Уиклоу отказался: «Мне там нечего делать», — сказал он, глядя в сторону, и я понял, что он боится. Я тоже боялся. Но страх — странная штука: он либо парализует, либо тянет. Меня — тянул.

Воронка изменилась.

Нет — нет, внешне она была прежней. Тот же пруд, та же глина, та же трава по краям. Но вода. Вода стала другой. Она больше не была бурой. Она была... зеленоватой. Чуть-чуть. На грани различимого. Если не знаешь, куда смотреть, не заметишь. Но я знал.

Я опустил руку в воду.

Теплая. Ощутимо теплая — градусов тридцать пять, тридцать семь; как тело. Как живое тело.

Я выдернул руку и отступил. Быстро. Споткнулся о кочку. Упал. Поднялся. Руки в глине. Сердце — не в груди; где-то в горле, мешает дышать.

И тогда — клянусь Богом, клянусь всем, что для меня свято, — тогда я увидел. На дне пруда, сквозь зеленоватую воду, что-то шевельнулось. Не рыба. Не лягушка. Что-то гладкое, металлическое, округлое — оно повернулось, медленно, как поворачивается подсолнух к солнцу, и я увидел на его поверхности... глаз? Линзу? Нечто, что смотрело.

На меня.

Секунду. Может быть, две. Потом вода замутилась — со дна поднялась глина, — и все исчезло.

Я бежал. Бежал через поле, по грязи, под дождем, бежал так, как бегал восемнадцать месяцев назад от треножников — не оглядываясь, не думая, на одном голом животном ужасе. Добежал до дороги. Остановился. Согнулся. Руки на коленях. Дышал.

Шел дождь.

***

Завтра я еду в Лондон. Найду кого-нибудь, кто выслушает. Военное министерство. Королевское общество. Кого-нибудь. Покажу образец. Расскажу про тепло. Про зеленую воду. Про то, что шевелилось на дне.

Может быть, я ошибаюсь. Может быть, нервы. Может быть, Брайтон и морской воздух — именно то, что мне нужно.

Но если нет?

Если я прав — у нас мало времени. Очень мало.

Земля под Хорселлом теплая. И она теплеет.

Седьмой день. Я пишу это на обороте конторской книги, найденной в развалинах почтамта на Мортлейк-роуд, и рука моя дрожит не от холода.

Марсиане умерли. Все до единого. Об этом знает уже, наверное, каждый, кто выжил, — а выжили немногие. Бактерии, ничтожнейшие из земных организмов, сделали то, чего не смогли ни артиллерия, ни броненосец «Сын грома», ни отчаянная храбрость отдельных безумцев, бросавшихся на треножники с охотничьими ружьями. Ирония, достойная пера Свифта: величайшая цивилизация во Вселенной — если они действительно были таковой — пала жертвой насморка.

Но я хочу рассказать не об этом.

Я хочу рассказать о том, что случилось на седьмой день после того, как последний треножник, шатаясь, рухнул на Примроуз-Хилл. О том, что я видел собственными глазами и о чём никто — я убеждён — ещё не знает.

Лондон в те дни представлял собой зрелище, для описания которого у меня не хватает слов, хотя я и зарабатываю на жизнь (зарабатывал, следует сказать) именно словами. Представьте себе город, через который прошёл не пожар и не наводнение, а нечто принципиально иное — нечто, для чего в нашем языке нет названия. Тепловой луч не просто разрушал здания. Он испарял их. Там, где стоял трёхэтажный дом, оставалась оплавленная яма и запах, похожий на горелый сахар. А рядом — совершенно целая цветочная лавка, с гиацинтами в витрине, засохшими, но стоящими ровно в своих горшках, будто ничего не произошло.

Красная трава — марсианская растительность — уже начинала гнить. Она покрывала берега Темзы сплошным ковром и в первые дни выглядела почти красиво, как если бы кто-то расстелил гигантское бархатное покрывало. Теперь же она разлагалась, и вонь стояла такая, что приходилось дышать через тряпку, смоченную в уксусе.

Я шёл по Риджентс-стрит. Один. Это важно — я был совершенно один. Немногие выжившие держались ближе к окраинам, где было больше еды и меньше трупов. Центр города был пуст. Абсолютно, нечеловечески пуст — и эта пустота была хуже, чем шагающие машины. Машины хотя бы давали тебе врага, цель, направление бегства. Пустота не давала ничего.

Он лежал в переулке за Оксфорд-серкус.

Сначала я принял его за мертвеца. В те дни мертвецы были повсюду, и глаз уже привык скользить мимо них, не задерживаясь, — защитный механизм, о существовании которого я прежде не подозревал. Но что-то заставило меня остановиться. Может быть, поза. Он лежал не так, как лежат мёртвые, — не расслабленно, не неловко, а как-то... собранно. Как человек, который лёг отдохнуть, точно зная, что скоро встанет.

Я подошёл ближе.

Это был не человек.

Нет, нет — позвольте объяснить. Он выглядел как человек. Две руки, две ноги, голова. Одет в обычный твидовый костюм, слегка потрёпанный, но чистый — поразительно чистый для этих дней. Лицо европейского типа, лет сорока, с аккуратно подстриженными усами. Но когда я наклонился к нему и случайно коснулся его руки — я отдёрнул пальцы, потому что его кожа была холодной. Не холодной как у покойника. Холодной как металл. Как латунная дверная ручка зимним утром.

Он открыл глаза.

Я закричал. Стыдно признаться, но я закричал, как кричат дети, — высоко и тонко. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Зрачки были... неправильные. Не круглые. Чуть вытянутые по горизонтали, как у козы, — и того же медно-красного цвета, что и марсианская трава.

— Не бойтесь, — сказал он по-английски. С безупречным произношением. Я бы сказал — оксфордским, если бы не лёгкая, неуловимая неправильность в том, как он произносил согласные. Слишком точно. Слишком аккуратно. Так говорит человек, выучивший язык по книгам и никогда не слышавший, как им пользуются в пивной.

— Кто вы? — спросил я. Голос мой, к моему удивлению, не дрожал.

Он сел. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та же неправильность — суставы двигались чуть иначе, чем у человека, словно внутри было на одно сочленение больше.

— Я полагаю, — сказал он, — что на вашем языке ближайшим аналогом будет слово «наблюдатель».

Вот так. Без предисловий, без драматических пауз. Как если бы он сообщил мне свою профессию на светском приёме.

— Наблюдатель? — повторил я тупо.

— Моя задача, — продолжил он, — состояла в том, чтобы документировать... эксперимент. Тот, который вы называете вторжением.

Мне следовало бежать. Мне следовало схватить кирпич и размозжить ему голову. Но я стоял и слушал, потому что — и это самое страшное — мне было интересно. Даже после всего, что я видел. После пепелищ, после луча, после криков. Любопытство — самый живучий из человеческих инстинктов. Оно переживает и страх, и горе, и здравый смысл.

— Эксперимент не удался, — сказал он. — Мои... коллеги недооценили вашу биосферу. Это было... — он помедлил, подбирая слово, — непрофессионально.

Непрофессионально. Сотни тысяч погибших — и слово «непрофессионально». Я почувствовал, как внутри меня поднимается что-то — не гнев, нет, гнев давно выгорел, ещё в те дни, когда я прятался в развалинах с викарием. Что-то другое. Усталость, может быть. Бесконечная усталость от ужаса.

— Что вам нужно? — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидал.

— Уйти, — ответил он просто. — Моя задача выполнена. Но механизм возвращения... повреждён. Ваши бактерии. — Он произнёс это слово так, как врач произносит диагноз. — Они повредили не только моих коллег.

Он посмотрел на небо. На Марс, которого не было видно в дневном свете, но который, я знал, висел там, красной точкой, равнодушной и далёкой.

— Вы хотите, чтобы я вам помог? — спросил я, и сам не поверил собственным словам.

Он улыбнулся. И улыбка эта была самым человеческим, что я в нём видел. Не потому, что она была тёплой — нет, она была скорее грустной. Грустной так, как грустят те, кто знает о мире слишком много и предпочёл бы забыть.

— Помочь мне нельзя, — сказал он. — Но вы можете выслушать. Мне нужно... передать. То, что я наблюдал.

И я сел рядом с ним, на груду битого кирпича посреди мёртвого Лондона, и слушал, пока солнце не зашло за крыши разрушенных домов. То, что он рассказал мне в тот вечер, я не могу — и не буду — записывать здесь. Не сейчас. Мир ещё не готов. Возможно, не будет готов никогда.

Из документов Королевского инженерного корпуса.
Рапорт капитана Эдварда Дж. Уоррена, командира третьей сапёрной роты, приписанной к Особой комиссии по изучению марсианских объектов.
Дата: 14 ноября 189_ года.
Место: котлован десятого цилиндра, Примроуз-Хилл, Лондон.

***

Трусом я себя не считаю. Двенадцать лет на службе Её Величества, Судан, малярийные болота Бирмы — и ни разу, клянусь честью, ни единого разу мне не хотелось бросить всё и бежать. До сегодняшнего утра.

Комиссия прибыла в Лондон 8 ноября. Шесть офицеров, сорок нижних чинов, два фургона с оборудованием и — зачем-то — профессор из Кембриджа, маленький человечек с красными от недосыпа глазами и привычкой бормотать формулы в усы. Фамилия его была Тэтчер, и он, как выяснилось позже, оказался единственным из нас, кто сохранил способность мыслить, когда мыслить стало невозможно.

Задача: расчистить и каталогизировать содержимое десятого — последнего — цилиндра. Те, первые девять, к тому моменту уже были обследованы. Ничего особенного; ну, «особенного» — слово неудачное. Мёртвые марсиане, разложившиеся механизмы, чёрная жижа на дне. Жижа воняла так, что трое рядовых из второй роты потеряли сознание. Но — ничего неожиданного. Мёртвое было мёртвым.

Десятый цилиндр упал на Примроуз-Хилл. Известный факт. Но вот что менее известно: он ушёл в землю глубже остальных. Значительно глубже. Девять цилиндров создали воронки глубиной от двадцати до тридцати футов. Десятый — мы промерили лотом — ушёл на семьдесят два.

Семьдесят два фута.

Профессор Тэтчер назвал это «аномалией грунта». Я назвал это дурным знаком. Но рапорт не место для суеверий, и я этого не записал. Записываю сейчас.

Работы начали 10-го. Копали осторожно — как археологи, а не сапёры. Профессор настоял. Каждый слой грунта — просеять, каждый обломок — пронумеровать. На глубине сорока футов нашли обычное: обшивку цилиндра, куски того серебристого металла, из которого марсиане строили свои машины. Мёртвая красная трава. (К тому времени вся красная трава в Лондоне уже погибла, но здесь, в глубине, она сохранилась — бурая, ломкая, как старые водоросли, и от неё шёл запах. Не гнилостный. Сладковатый, как забродивший мёд. Хуже гнилостного.)

На пятьдесят третьем футе — первый марсианин. Мёртвый. Как и все. Бактерии сделали своё дело; тело представляло собой... Впрочем, описание не для слабонервных. Скажу одно: профессор Тэтчер зарисовал останки в блокнот, не моргнув. Уважаю.

На шестидесятом футе — второй. Тоже мёртвый.

На шестьдесят восьмом мы нашли третьего. И вот тут всё пошло не так.

Не сразу. Рядовой Кокс — молодой парень, фермерский сын из Дорсета, руки как лопаты — наткнулся лопатой на что-то металлическое. Крупное. Мы расчистили: основание боевого треножника. Не собранного — в транспортном, так сказать, состоянии. Сложенное, упакованное. Это нас не удивило: в каждом цилиндре было по нескольку машин в разобранном виде.

Удивило другое. Металл был тёплым.

Ноябрь. Котлован. Семьдесят футов под землёй. Температура воздуха — градусов пять по Цельсию, не больше. А металл — тёплый. Не горячий, нет; но отчётливо, ощутимо теплее окружающего грунта. Я приложил руку и отдёрнул — не от жара, от неожиданности.

— Геотермальный эффект, — сказал Тэтчер, не поднимая глаз от блокнота.

Может быть. Может быть.

Третий марсианин лежал рядом с механизмом. Или — в нём. Трудно было разобрать, где кончалось тело и начиналась машина. (Позже, в официальном отчёте комиссии, это будет описано как «симбиотическая конфигурация»; я же скажу проще — он был в неё вросший. Или она в него. Как угодно.) Тело было в том же состоянии разложения, что и остальные, — серо-бурая масса, от которой несло сладкой тухлятиной.

Но.

Одно из щупалец — нижнее, левое — было другого цвета. Темнее. И когда Кокс ткнул в него палкой (я запретил прикасаться руками), оно шевельнулось.

Рефлекс, — скажете вы. Посмертный спазм. Газы разложения. Я и сам так подумал. Хотел так думать.

— Назад, — сказал я ребятам. Спокойно. Не повышая голоса. — Все наверх.

Они послушались. Все, кроме Тэтчера.

Профессор стоял над телом — над тем, что было телом — и смотрел. Не на щупальце. На центральную массу. На то место, которое у марсиан (мы узнали это позже, из вскрытий) выполняло функцию мозга.

— Капитан, — сказал он. Голос абсолютно ровный. — Подойдите.

Я подошёл. И увидел.

Пульсация. Слабая, едва заметная, но — пульсация. Ритмичная. Раз в четыре секунды — или в пять; я не мог быть точен, потому что собственное сердце колотилось так, что заглушало всё.

— Это невозможно, — сказал я.

— Очевидно, возможно, — ответил Тэтчер. И добавил тише: — Либо мы неправильно понимаем, что такое смерть. Либо — что такое жизнь.

Мы простояли там восемь минут. Я засёк по часам — у меня тряслись руки, но засёк. За восемь минут пульсация не прекратилась и не усилилась. Просто — была. Равномерная, как метроном.

Потом я приказал эвакуацию. Котлован оцепили. Я отправил срочную депешу в штаб комиссии. Через три часа прибыл генерал-майор Хопкинс с ещё двумя ротами и артиллерийской батареей. Артиллерией — против одного полудохлого марсианина в яме. Я бы рассмеялся, если бы мог.

Ночью — выставили караул. Я не спал. Стоял на краю котлована и смотрел вниз, в темноту. Фонари мы спустили: три керосиновых лампы на верёвках. В их свете дно ямы выглядело как... нет, не подберу сравнения. Как дно ямы, в которой лежит нечто, чему не положено быть живым.

Тэтчер тоже не спал. Сидел на складном стуле, кутался в шинель (я дал свою, у него не было) и что-то писал. Формулы, наверное. Или завещание. Я не спрашивал.

— Если оно выживет, — сказал он в какой-то момент, ни к кому не обращаясь, — если эта конкретная особь переживёт бактериальное заражение... значит, адаптация возможна. Значит, в следующий раз они будут готовы.

Я промолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И генерал Хопкинс, видимо, тоже знал — потому что к утру орудия были наведены на котлован.

К рассвету пульсация прекратилась.

Тэтчер спустился первым — один, запретив кому-либо следовать. Провёл внизу одиннадцать минут. Поднялся. Лицо серое, губы в одну линию.

— Мёртв, — сказал он. — Окончательно.

И добавил, уже тише, уже не для рапорта:

— Но знаете что, капитан? Оно пыталось. Три месяца — в земле, без питания, в чужой атмосфере, заражённое нашими бактериями — оно пыталось выжить. Три месяца.

Мы молча стояли у края. Солнце поднималось над Лондоном — над тем, что от Лондона осталось. Где-то кричала ворона. Обычная ворона, обычное утро. Ноябрьский туман полз по траве. Всё выглядело так мирно, так по-английски, что хотелось выть.

Рапорт закончен. Рекомендую: засыпать котлован. Полностью. Залить бетоном, если возможно. И — поставить караул. Не на месяц. Не на год.

Навсегда.

Капитан Э. Дж. Уоррен
14 ноября 189_ года

P.S. Этот рапорт был засекречен решением комиссии от 22 ноября. Официальный отчёт содержит лишь упоминание о «десятом цилиндре с типичным содержимым». Я записал правду здесь. Не знаю, прочтёт ли кто-нибудь. Надеюсь — да. Надеюсь — нет.