Лента контента

Записка первая. О приобретении, которого не следовало делать

Я, Мортимер Блэквуд, дипломированный оценщик антиквариата, член Королевского общества знатоков прекрасного (секция «Живопись, сомнительная и не очень»), сорока трех лет от роду, холост по убеждению и толст по призванию, имею честь засвидетельствовать нижеследующее.

Двадцать третьего ноября 189* года на аукционе в доме Кристи я приобрел портрет.

Это было ошибкой.

Впрочем, я забегаю вперед. Позвольте начать с обстоятельств, которые привели меня к этому роковому — я не преувеличиваю — приобретению.

На аукцион я попал случайно. То есть не совсем случайно — я шел мимо и зашел, что, строго говоря, является актом воли, а не случая, но воля моя была направлена исключительно на то, чтобы спрятаться от дождя. Лондонский ноябрь, как известно, представляет собой не столько время года, сколько способ существования — мокрый, серый и неизбежный.

В зале было тепло и пахло старым деревом. Продавали, как обычно, наследство какого-то разорившегося аристократа — фамильные портреты, которые семья наконец-то могла выставить за дверь, не оскорбив покойных. Публика была скучная: три торговца с Портобелло-роуд, вдова в черном, которая, судя по всему, скупала все подряд, и молодой человек с блокнотом, который ничего не покупал, а только записывал — вероятно, журналист.

Портрет был в шестом лоте. «Неизвестный молодой человек. Масло, холст. Художник — предположительно Бэзил Холлуорд, около 186* года».

Я насторожился. Холлуорд — имя, которое кое-что значит для тех, кто в теме. Блестящий портретист. Погиб при невыясненных обстоятельствах. Работ сохранилось мало. Если подлинник — стоит целое состояние.

Портрет выставили на мольберт. И я — как бы это сказать — замер.

Молодой человек на портрете был красив. Не просто красив — красив так, как бывают красивы греческие статуи или закаты над Темзой: совершенно и немного пугающе. Золотые волосы, голубые глаза, губы, сложенные в полуулыбку — не насмешливую, не добрую, а какую-то... осведомленную. Как будто он знал о зрителе что-то такое, чего зритель сам о себе не знал.

Но странность была не в красоте. Странность была в сохранности. Краски были свежи, словно картину закончили вчера. Ни одной трещинки, ни потемнения лака — ничего, что выдавало бы тридцатилетний возраст полотна.

— Пять фунтов, — сказал я, потому что мозг мой уже считал прибыль.

— Шесть, — сказала вдова.

— Десять.

Вдова поджала губы и замолчала. Портрет стал моим.

Если бы я знал.

Записка вторая. О первых признаках безумия

Я повесил портрет в кабинете, над камином, между чучелом фазана и гравюрой с видом Брайтона. Смотрелся он там, признаюсь, несколько вызывающе — как герцог на фермерском рынке. Но мне нравилось.

Первые три дня ничего не происходило. Портрет висел. Молодой человек полуулыбался. Я занимался делами — оценивал коллекцию фарфора для мистера Пемберли (завысив стоимость на двенадцать процентов, как обычно) и составлял каталог гобеленов для леди Фэрфакс (занизив на пятнадцать, поскольку леди Фэрфакс была клиенткой скаредной и не заслуживала точности).

На четвертый день я заметил.

Я вернулся из конторы вечером, зажег лампу, сел в кресло, и — молодой человек на портрете хмурился.

Я подошел ближе. Нет, не хмурился — это слишком сильно сказано. Но полуулыбка определенно изменилась. Уголки губ, которые утром были приподняты, теперь находились в горизонтальном положении. Выражение лица из «осведомленного» стало «скептическим».

— Чушь, — сказал я вслух. — Освещение.

Я переставил лампу. Эффект не изменился.

— Нервы, — сказал я. — Переутомление.

Я выпил бренди. Это не помогло портрету, но существенно помогло мне.

На следующее утро я составил безупречно честную оценку китайской вазы для доктора Стерна. Не из принципа — просто доктор Стерн был другом моего покойного отца, и мошенничать в этом направлении было бы как-то уж совсем неловко.

Вернулся домой. Посмотрел на портрет.

Полуулыбка вернулась.

Я сел. Встал. Снова сел. Подошел к портрету. Отошел. Снял пенсне, протер, надел, посмотрел снова.

Улыбается. Определенно улыбается. Не широко, не радостно — но одобрительно. Как профессор, чей бестолковый студент наконец-то правильно склонил латинский глагол.

— О нет, — сказал я. — Нет, нет, нет.

Записка третья. Об эксперименте, который не следовало проводить

Человек науки — а я, несмотря на профессию, льщу себя принадлежностью к людям рационального склада — не имеет права отвергать гипотезу, не проверив ее экспериментально.

Я решил проверить.

В понедельник я намеренно завысил оценку серебряного сервиза миссис Хэмптон на тридцать процентов. Пришел домой. Портрет — мрачнее тучи. Губы сжаты, между бровями — складка, которой, я готов поклясться, раньше не было.

Во вторник я дал абсолютно честную оценку коллекции миниатюр мистера Уиткомба. Более того — указал ему, что две миниатюры, которые он считал работой Хиллиарда, на самом деле принадлежат кисти его менее ценного подражателя. Мистер Уиткомб был расстроен. Я потерял комиссионные.

Пришел домой. Портрет сиял. Буквально. Лицо молодого человека светилось таким теплым, радостным одобрением, что мне стало неловко, как бывает неловко, когда хвалят незаслуженно. Или заслуженно, но неожиданно.

В среду я решил усложнить эксперимент. Утром — смошенничал (приписал поддельному Констеблю авторство подлинного). Днем — исправился, позвонил покупателю и честно сказал, что ошибся. Вечером — портрет выглядел задумчиво. Как человек, который видит ваши усилия, ценит их, но не вполне уверен в вашей последовательности.

К пятнице я был в панике.

Записка четвертая. О попытке избавления

Я попытался продать портрет.

Отнес к Фредерику Лоуренсу, торговцу на Бонд-стрит, человеку, который купит у вас что угодно, включая вашу бессмертную душу, если на ней стоит подпись известного мастера.

Фредерик осмотрел портрет. Поцокал языком. Навел лупу.

— Занятная вещь, — сказал он. — Но лицо мне не нравится.

— Что не так с лицом?

— Оно смотрит на меня с неодобрением. Я не покупаю вещи, которые меня не одобряют. Это дурно влияет на пищеварение.

Я забрал портрет.

Попробовал повесить его в чулане. На следующее утро он висел над камином. Я живу один. У меня нет прислуги с чувством юмора. У меня вообще нет прислуги — только приходящая миссис Доджсон, которая по вторникам и пятницам протирает пыль и крадет сахар.

Я поставил портрет лицом к стене. Утром он смотрел в комнату.

Я вынес его в сад. Пошел дождь. Я бросился за ним, потому что — что бы ни происходило — это, возможно, подлинный Холлуорд, и оставлять подлинного Холлуорда под дождем было бы преступлением не только против искусства, но и против моего банковского счета.

Записка пятая. О смирении и его последствиях

Прошел месяц.

Я — Мортимер Блэквуд, человек, который двадцать лет зарабатывал на жизнь искусством приблизительной оценки (термин, который я предпочитаю слову «мошенничество», поскольку он длиннее и звучит солиднее), — стал честен.

Не сразу. Не полностью. Но портрет оказался чертовски эффективным дисциплинарным инструментом. Вы попробуйте жить в одном доме с произведением искусства, которое ежевечерне выносит вам моральный вердикт. Вы не продержитесь и недели.

Мои доходы упали на сорок процентов. Зато портрет улыбался почти постоянно — мягкой, теплой, чуть ироничной улыбкой, в которой я начал находить странное утешение.

Однажды вечером — это был декабрь, снег за окном, камин потрескивает — я сидел перед портретом и разговаривал с ним. Да, я дошел до этого. Мортимер Блэквуд, член Королевского общества, разговаривает с картиной.

— Кто ты такой? — спросил я.

Портрет, разумеется, не ответил. Но улыбка стала шире — буквально на миллиметр, на тень, на дыхание. И в этой тени мне почудилось... сочувствие? Понимание? Что-то очень человеческое, исходящее от масла и холста, от мертвой краски, которая — я все больше в этом убеждался — была чем угодно, но не мертвой.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Я буду честен. Но если я разорюсь — это на твоей совести.

Молодой человек на портрете смотрел на меня. Полуулыбка, золотые волосы, голубые глаза, знающие что-то, чего не знал я.

И знаете что? Я не разорился. Оказалось — и это, пожалуй, самое поразительное открытие в моей карьере — что честный оценщик в Лондоне не менее востребован, чем нечестный. Даже более. Потому что честных мало, а потребность в них, как выяснилось, велика.

Записка шестая, заключительная. О вещах, которые лучше не объяснять

Портрет висит над моим камином. Я к нему привык. Более того — привязался, что для человека моего склада характера равносильно признанию в любви.

Иногда, по вечерам, мне кажется, что молодой человек на портрете стареет. Совсем чуть-чуть — морщинка у глаза, тень под скулой. Как будто он проживает ту жизнь, которую не дожил. Но это, вероятно, все-таки освещение.

Вероятно.

Я не знаю, кем он был. Я навел справки о Бэзиле Холлуорде: талантлив, исчез бесследно, подозревали убийство. Была какая-то темная история, связанная с неким молодым аристократом — красавцем, повесой, который плохо кончил. Совпадение? Может быть.

А может быть, есть вещи, которые лучше не объяснять.

Я — Мортимер Блэквуд, честный оценщик. Мне этого достаточно.

Портрет улыбается.

Из документов Королевского инженерного корпуса.
Рапорт капитана Эдварда Дж. Уоррена, командира третьей сапёрной роты, приписанной к Особой комиссии по изучению марсианских объектов.
Дата: 14 ноября 189_ года.
Место: котлован десятого цилиндра, Примроуз-Хилл, Лондон.

***

Трусом я себя не считаю. Двенадцать лет на службе Её Величества, Судан, малярийные болота Бирмы — и ни разу, клянусь честью, ни единого разу мне не хотелось бросить всё и бежать. До сегодняшнего утра.

Комиссия прибыла в Лондон 8 ноября. Шесть офицеров, сорок нижних чинов, два фургона с оборудованием и — зачем-то — профессор из Кембриджа, маленький человечек с красными от недосыпа глазами и привычкой бормотать формулы в усы. Фамилия его была Тэтчер, и он, как выяснилось позже, оказался единственным из нас, кто сохранил способность мыслить, когда мыслить стало невозможно.

Задача: расчистить и каталогизировать содержимое десятого — последнего — цилиндра. Те, первые девять, к тому моменту уже были обследованы. Ничего особенного; ну, «особенного» — слово неудачное. Мёртвые марсиане, разложившиеся механизмы, чёрная жижа на дне. Жижа воняла так, что трое рядовых из второй роты потеряли сознание. Но — ничего неожиданного. Мёртвое было мёртвым.

Десятый цилиндр упал на Примроуз-Хилл. Известный факт. Но вот что менее известно: он ушёл в землю глубже остальных. Значительно глубже. Девять цилиндров создали воронки глубиной от двадцати до тридцати футов. Десятый — мы промерили лотом — ушёл на семьдесят два.

Семьдесят два фута.

Профессор Тэтчер назвал это «аномалией грунта». Я назвал это дурным знаком. Но рапорт не место для суеверий, и я этого не записал. Записываю сейчас.

Работы начали 10-го. Копали осторожно — как археологи, а не сапёры. Профессор настоял. Каждый слой грунта — просеять, каждый обломок — пронумеровать. На глубине сорока футов нашли обычное: обшивку цилиндра, куски того серебристого металла, из которого марсиане строили свои машины. Мёртвая красная трава. (К тому времени вся красная трава в Лондоне уже погибла, но здесь, в глубине, она сохранилась — бурая, ломкая, как старые водоросли, и от неё шёл запах. Не гнилостный. Сладковатый, как забродивший мёд. Хуже гнилостного.)

На пятьдесят третьем футе — первый марсианин. Мёртвый. Как и все. Бактерии сделали своё дело; тело представляло собой... Впрочем, описание не для слабонервных. Скажу одно: профессор Тэтчер зарисовал останки в блокнот, не моргнув. Уважаю.

На шестидесятом футе — второй. Тоже мёртвый.

На шестьдесят восьмом мы нашли третьего. И вот тут всё пошло не так.

Не сразу. Рядовой Кокс — молодой парень, фермерский сын из Дорсета, руки как лопаты — наткнулся лопатой на что-то металлическое. Крупное. Мы расчистили: основание боевого треножника. Не собранного — в транспортном, так сказать, состоянии. Сложенное, упакованное. Это нас не удивило: в каждом цилиндре было по нескольку машин в разобранном виде.

Удивило другое. Металл был тёплым.

Ноябрь. Котлован. Семьдесят футов под землёй. Температура воздуха — градусов пять по Цельсию, не больше. А металл — тёплый. Не горячий, нет; но отчётливо, ощутимо теплее окружающего грунта. Я приложил руку и отдёрнул — не от жара, от неожиданности.

— Геотермальный эффект, — сказал Тэтчер, не поднимая глаз от блокнота.

Может быть. Может быть.

Третий марсианин лежал рядом с механизмом. Или — в нём. Трудно было разобрать, где кончалось тело и начиналась машина. (Позже, в официальном отчёте комиссии, это будет описано как «симбиотическая конфигурация»; я же скажу проще — он был в неё вросший. Или она в него. Как угодно.) Тело было в том же состоянии разложения, что и остальные, — серо-бурая масса, от которой несло сладкой тухлятиной.

Но.

Одно из щупалец — нижнее, левое — было другого цвета. Темнее. И когда Кокс ткнул в него палкой (я запретил прикасаться руками), оно шевельнулось.

Рефлекс, — скажете вы. Посмертный спазм. Газы разложения. Я и сам так подумал. Хотел так думать.

— Назад, — сказал я ребятам. Спокойно. Не повышая голоса. — Все наверх.

Они послушались. Все, кроме Тэтчера.

Профессор стоял над телом — над тем, что было телом — и смотрел. Не на щупальце. На центральную массу. На то место, которое у марсиан (мы узнали это позже, из вскрытий) выполняло функцию мозга.

— Капитан, — сказал он. Голос абсолютно ровный. — Подойдите.

Я подошёл. И увидел.

Пульсация. Слабая, едва заметная, но — пульсация. Ритмичная. Раз в четыре секунды — или в пять; я не мог быть точен, потому что собственное сердце колотилось так, что заглушало всё.

— Это невозможно, — сказал я.

— Очевидно, возможно, — ответил Тэтчер. И добавил тише: — Либо мы неправильно понимаем, что такое смерть. Либо — что такое жизнь.

Мы простояли там восемь минут. Я засёк по часам — у меня тряслись руки, но засёк. За восемь минут пульсация не прекратилась и не усилилась. Просто — была. Равномерная, как метроном.

Потом я приказал эвакуацию. Котлован оцепили. Я отправил срочную депешу в штаб комиссии. Через три часа прибыл генерал-майор Хопкинс с ещё двумя ротами и артиллерийской батареей. Артиллерией — против одного полудохлого марсианина в яме. Я бы рассмеялся, если бы мог.

Ночью — выставили караул. Я не спал. Стоял на краю котлована и смотрел вниз, в темноту. Фонари мы спустили: три керосиновых лампы на верёвках. В их свете дно ямы выглядело как... нет, не подберу сравнения. Как дно ямы, в которой лежит нечто, чему не положено быть живым.

Тэтчер тоже не спал. Сидел на складном стуле, кутался в шинель (я дал свою, у него не было) и что-то писал. Формулы, наверное. Или завещание. Я не спрашивал.

— Если оно выживет, — сказал он в какой-то момент, ни к кому не обращаясь, — если эта конкретная особь переживёт бактериальное заражение... значит, адаптация возможна. Значит, в следующий раз они будут готовы.

Я промолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И генерал Хопкинс, видимо, тоже знал — потому что к утру орудия были наведены на котлован.

К рассвету пульсация прекратилась.

Тэтчер спустился первым — один, запретив кому-либо следовать. Провёл внизу одиннадцать минут. Поднялся. Лицо серое, губы в одну линию.

— Мёртв, — сказал он. — Окончательно.

И добавил, уже тише, уже не для рапорта:

— Но знаете что, капитан? Оно пыталось. Три месяца — в земле, без питания, в чужой атмосфере, заражённое нашими бактериями — оно пыталось выжить. Три месяца.

Мы молча стояли у края. Солнце поднималось над Лондоном — над тем, что от Лондона осталось. Где-то кричала ворона. Обычная ворона, обычное утро. Ноябрьский туман полз по траве. Всё выглядело так мирно, так по-английски, что хотелось выть.

Рапорт закончен. Рекомендую: засыпать котлован. Полностью. Залить бетоном, если возможно. И — поставить караул. Не на месяц. Не на год.

Навсегда.

Капитан Э. Дж. Уоррен
14 ноября 189_ года

P.S. Этот рапорт был засекречен решением комиссии от 22 ноября. Официальный отчёт содержит лишь упоминание о «десятом цилиндре с типичным содержимым». Я записал правду здесь. Не знаю, прочтёт ли кто-нибудь. Надеюсь — да. Надеюсь — нет.