Лента контента

Записка первая. О приобретении, которого не следовало делать

Я, Мортимер Блэквуд, дипломированный оценщик антиквариата, член Королевского общества знатоков прекрасного (секция «Живопись, сомнительная и не очень»), сорока трех лет от роду, холост по убеждению и толст по призванию, имею честь засвидетельствовать нижеследующее.

Двадцать третьего ноября 189* года на аукционе в доме Кристи я приобрел портрет.

Это было ошибкой.

Впрочем, я забегаю вперед. Позвольте начать с обстоятельств, которые привели меня к этому роковому — я не преувеличиваю — приобретению.

На аукцион я попал случайно. То есть не совсем случайно — я шел мимо и зашел, что, строго говоря, является актом воли, а не случая, но воля моя была направлена исключительно на то, чтобы спрятаться от дождя. Лондонский ноябрь, как известно, представляет собой не столько время года, сколько способ существования — мокрый, серый и неизбежный.

В зале было тепло и пахло старым деревом. Продавали, как обычно, наследство какого-то разорившегося аристократа — фамильные портреты, которые семья наконец-то могла выставить за дверь, не оскорбив покойных. Публика была скучная: три торговца с Портобелло-роуд, вдова в черном, которая, судя по всему, скупала все подряд, и молодой человек с блокнотом, который ничего не покупал, а только записывал — вероятно, журналист.

Портрет был в шестом лоте. «Неизвестный молодой человек. Масло, холст. Художник — предположительно Бэзил Холлуорд, около 186* года».

Я насторожился. Холлуорд — имя, которое кое-что значит для тех, кто в теме. Блестящий портретист. Погиб при невыясненных обстоятельствах. Работ сохранилось мало. Если подлинник — стоит целое состояние.

Портрет выставили на мольберт. И я — как бы это сказать — замер.

Молодой человек на портрете был красив. Не просто красив — красив так, как бывают красивы греческие статуи или закаты над Темзой: совершенно и немного пугающе. Золотые волосы, голубые глаза, губы, сложенные в полуулыбку — не насмешливую, не добрую, а какую-то... осведомленную. Как будто он знал о зрителе что-то такое, чего зритель сам о себе не знал.

Но странность была не в красоте. Странность была в сохранности. Краски были свежи, словно картину закончили вчера. Ни одной трещинки, ни потемнения лака — ничего, что выдавало бы тридцатилетний возраст полотна.

— Пять фунтов, — сказал я, потому что мозг мой уже считал прибыль.

— Шесть, — сказала вдова.

— Десять.

Вдова поджала губы и замолчала. Портрет стал моим.

Если бы я знал.

Записка вторая. О первых признаках безумия

Я повесил портрет в кабинете, над камином, между чучелом фазана и гравюрой с видом Брайтона. Смотрелся он там, признаюсь, несколько вызывающе — как герцог на фермерском рынке. Но мне нравилось.

Первые три дня ничего не происходило. Портрет висел. Молодой человек полуулыбался. Я занимался делами — оценивал коллекцию фарфора для мистера Пемберли (завысив стоимость на двенадцать процентов, как обычно) и составлял каталог гобеленов для леди Фэрфакс (занизив на пятнадцать, поскольку леди Фэрфакс была клиенткой скаредной и не заслуживала точности).

На четвертый день я заметил.

Я вернулся из конторы вечером, зажег лампу, сел в кресло, и — молодой человек на портрете хмурился.

Я подошел ближе. Нет, не хмурился — это слишком сильно сказано. Но полуулыбка определенно изменилась. Уголки губ, которые утром были приподняты, теперь находились в горизонтальном положении. Выражение лица из «осведомленного» стало «скептическим».

— Чушь, — сказал я вслух. — Освещение.

Я переставил лампу. Эффект не изменился.

— Нервы, — сказал я. — Переутомление.

Я выпил бренди. Это не помогло портрету, но существенно помогло мне.

На следующее утро я составил безупречно честную оценку китайской вазы для доктора Стерна. Не из принципа — просто доктор Стерн был другом моего покойного отца, и мошенничать в этом направлении было бы как-то уж совсем неловко.

Вернулся домой. Посмотрел на портрет.

Полуулыбка вернулась.

Я сел. Встал. Снова сел. Подошел к портрету. Отошел. Снял пенсне, протер, надел, посмотрел снова.

Улыбается. Определенно улыбается. Не широко, не радостно — но одобрительно. Как профессор, чей бестолковый студент наконец-то правильно склонил латинский глагол.

— О нет, — сказал я. — Нет, нет, нет.

Записка третья. Об эксперименте, который не следовало проводить

Человек науки — а я, несмотря на профессию, льщу себя принадлежностью к людям рационального склада — не имеет права отвергать гипотезу, не проверив ее экспериментально.

Я решил проверить.

В понедельник я намеренно завысил оценку серебряного сервиза миссис Хэмптон на тридцать процентов. Пришел домой. Портрет — мрачнее тучи. Губы сжаты, между бровями — складка, которой, я готов поклясться, раньше не было.

Во вторник я дал абсолютно честную оценку коллекции миниатюр мистера Уиткомба. Более того — указал ему, что две миниатюры, которые он считал работой Хиллиарда, на самом деле принадлежат кисти его менее ценного подражателя. Мистер Уиткомб был расстроен. Я потерял комиссионные.

Пришел домой. Портрет сиял. Буквально. Лицо молодого человека светилось таким теплым, радостным одобрением, что мне стало неловко, как бывает неловко, когда хвалят незаслуженно. Или заслуженно, но неожиданно.

В среду я решил усложнить эксперимент. Утром — смошенничал (приписал поддельному Констеблю авторство подлинного). Днем — исправился, позвонил покупателю и честно сказал, что ошибся. Вечером — портрет выглядел задумчиво. Как человек, который видит ваши усилия, ценит их, но не вполне уверен в вашей последовательности.

К пятнице я был в панике.

Записка четвертая. О попытке избавления

Я попытался продать портрет.

Отнес к Фредерику Лоуренсу, торговцу на Бонд-стрит, человеку, который купит у вас что угодно, включая вашу бессмертную душу, если на ней стоит подпись известного мастера.

Фредерик осмотрел портрет. Поцокал языком. Навел лупу.

— Занятная вещь, — сказал он. — Но лицо мне не нравится.

— Что не так с лицом?

— Оно смотрит на меня с неодобрением. Я не покупаю вещи, которые меня не одобряют. Это дурно влияет на пищеварение.

Я забрал портрет.

Попробовал повесить его в чулане. На следующее утро он висел над камином. Я живу один. У меня нет прислуги с чувством юмора. У меня вообще нет прислуги — только приходящая миссис Доджсон, которая по вторникам и пятницам протирает пыль и крадет сахар.

Я поставил портрет лицом к стене. Утром он смотрел в комнату.

Я вынес его в сад. Пошел дождь. Я бросился за ним, потому что — что бы ни происходило — это, возможно, подлинный Холлуорд, и оставлять подлинного Холлуорда под дождем было бы преступлением не только против искусства, но и против моего банковского счета.

Записка пятая. О смирении и его последствиях

Прошел месяц.

Я — Мортимер Блэквуд, человек, который двадцать лет зарабатывал на жизнь искусством приблизительной оценки (термин, который я предпочитаю слову «мошенничество», поскольку он длиннее и звучит солиднее), — стал честен.

Не сразу. Не полностью. Но портрет оказался чертовски эффективным дисциплинарным инструментом. Вы попробуйте жить в одном доме с произведением искусства, которое ежевечерне выносит вам моральный вердикт. Вы не продержитесь и недели.

Мои доходы упали на сорок процентов. Зато портрет улыбался почти постоянно — мягкой, теплой, чуть ироничной улыбкой, в которой я начал находить странное утешение.

Однажды вечером — это был декабрь, снег за окном, камин потрескивает — я сидел перед портретом и разговаривал с ним. Да, я дошел до этого. Мортимер Блэквуд, член Королевского общества, разговаривает с картиной.

— Кто ты такой? — спросил я.

Портрет, разумеется, не ответил. Но улыбка стала шире — буквально на миллиметр, на тень, на дыхание. И в этой тени мне почудилось... сочувствие? Понимание? Что-то очень человеческое, исходящее от масла и холста, от мертвой краски, которая — я все больше в этом убеждался — была чем угодно, но не мертвой.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Я буду честен. Но если я разорюсь — это на твоей совести.

Молодой человек на портрете смотрел на меня. Полуулыбка, золотые волосы, голубые глаза, знающие что-то, чего не знал я.

И знаете что? Я не разорился. Оказалось — и это, пожалуй, самое поразительное открытие в моей карьере — что честный оценщик в Лондоне не менее востребован, чем нечестный. Даже более. Потому что честных мало, а потребность в них, как выяснилось, велика.

Записка шестая, заключительная. О вещах, которые лучше не объяснять

Портрет висит над моим камином. Я к нему привык. Более того — привязался, что для человека моего склада характера равносильно признанию в любви.

Иногда, по вечерам, мне кажется, что молодой человек на портрете стареет. Совсем чуть-чуть — морщинка у глаза, тень под скулой. Как будто он проживает ту жизнь, которую не дожил. Но это, вероятно, все-таки освещение.

Вероятно.

Я не знаю, кем он был. Я навел справки о Бэзиле Холлуорде: талантлив, исчез бесследно, подозревали убийство. Была какая-то темная история, связанная с неким молодым аристократом — красавцем, повесой, который плохо кончил. Совпадение? Может быть.

А может быть, есть вещи, которые лучше не объяснять.

Я — Мортимер Блэквуд, честный оценщик. Мне этого достаточно.

Портрет улыбается.

Седьмой день. Я пишу это на обороте конторской книги, найденной в развалинах почтамта на Мортлейк-роуд, и рука моя дрожит не от холода.

Марсиане умерли. Все до единого. Об этом знает уже, наверное, каждый, кто выжил, — а выжили немногие. Бактерии, ничтожнейшие из земных организмов, сделали то, чего не смогли ни артиллерия, ни броненосец «Сын грома», ни отчаянная храбрость отдельных безумцев, бросавшихся на треножники с охотничьими ружьями. Ирония, достойная пера Свифта: величайшая цивилизация во Вселенной — если они действительно были таковой — пала жертвой насморка.

Но я хочу рассказать не об этом.

Я хочу рассказать о том, что случилось на седьмой день после того, как последний треножник, шатаясь, рухнул на Примроуз-Хилл. О том, что я видел собственными глазами и о чём никто — я убеждён — ещё не знает.

Лондон в те дни представлял собой зрелище, для описания которого у меня не хватает слов, хотя я и зарабатываю на жизнь (зарабатывал, следует сказать) именно словами. Представьте себе город, через который прошёл не пожар и не наводнение, а нечто принципиально иное — нечто, для чего в нашем языке нет названия. Тепловой луч не просто разрушал здания. Он испарял их. Там, где стоял трёхэтажный дом, оставалась оплавленная яма и запах, похожий на горелый сахар. А рядом — совершенно целая цветочная лавка, с гиацинтами в витрине, засохшими, но стоящими ровно в своих горшках, будто ничего не произошло.

Красная трава — марсианская растительность — уже начинала гнить. Она покрывала берега Темзы сплошным ковром и в первые дни выглядела почти красиво, как если бы кто-то расстелил гигантское бархатное покрывало. Теперь же она разлагалась, и вонь стояла такая, что приходилось дышать через тряпку, смоченную в уксусе.

Я шёл по Риджентс-стрит. Один. Это важно — я был совершенно один. Немногие выжившие держались ближе к окраинам, где было больше еды и меньше трупов. Центр города был пуст. Абсолютно, нечеловечески пуст — и эта пустота была хуже, чем шагающие машины. Машины хотя бы давали тебе врага, цель, направление бегства. Пустота не давала ничего.

Он лежал в переулке за Оксфорд-серкус.

Сначала я принял его за мертвеца. В те дни мертвецы были повсюду, и глаз уже привык скользить мимо них, не задерживаясь, — защитный механизм, о существовании которого я прежде не подозревал. Но что-то заставило меня остановиться. Может быть, поза. Он лежал не так, как лежат мёртвые, — не расслабленно, не неловко, а как-то... собранно. Как человек, который лёг отдохнуть, точно зная, что скоро встанет.

Я подошёл ближе.

Это был не человек.

Нет, нет — позвольте объяснить. Он выглядел как человек. Две руки, две ноги, голова. Одет в обычный твидовый костюм, слегка потрёпанный, но чистый — поразительно чистый для этих дней. Лицо европейского типа, лет сорока, с аккуратно подстриженными усами. Но когда я наклонился к нему и случайно коснулся его руки — я отдёрнул пальцы, потому что его кожа была холодной. Не холодной как у покойника. Холодной как металл. Как латунная дверная ручка зимним утром.

Он открыл глаза.

Я закричал. Стыдно признаться, но я закричал, как кричат дети, — высоко и тонко. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Зрачки были... неправильные. Не круглые. Чуть вытянутые по горизонтали, как у козы, — и того же медно-красного цвета, что и марсианская трава.

— Не бойтесь, — сказал он по-английски. С безупречным произношением. Я бы сказал — оксфордским, если бы не лёгкая, неуловимая неправильность в том, как он произносил согласные. Слишком точно. Слишком аккуратно. Так говорит человек, выучивший язык по книгам и никогда не слышавший, как им пользуются в пивной.

— Кто вы? — спросил я. Голос мой, к моему удивлению, не дрожал.

Он сел. Движение было плавным, но в нём чувствовалась та же неправильность — суставы двигались чуть иначе, чем у человека, словно внутри было на одно сочленение больше.

— Я полагаю, — сказал он, — что на вашем языке ближайшим аналогом будет слово «наблюдатель».

Вот так. Без предисловий, без драматических пауз. Как если бы он сообщил мне свою профессию на светском приёме.

— Наблюдатель? — повторил я тупо.

— Моя задача, — продолжил он, — состояла в том, чтобы документировать... эксперимент. Тот, который вы называете вторжением.

Мне следовало бежать. Мне следовало схватить кирпич и размозжить ему голову. Но я стоял и слушал, потому что — и это самое страшное — мне было интересно. Даже после всего, что я видел. После пепелищ, после луча, после криков. Любопытство — самый живучий из человеческих инстинктов. Оно переживает и страх, и горе, и здравый смысл.

— Эксперимент не удался, — сказал он. — Мои... коллеги недооценили вашу биосферу. Это было... — он помедлил, подбирая слово, — непрофессионально.

Непрофессионально. Сотни тысяч погибших — и слово «непрофессионально». Я почувствовал, как внутри меня поднимается что-то — не гнев, нет, гнев давно выгорел, ещё в те дни, когда я прятался в развалинах с викарием. Что-то другое. Усталость, может быть. Бесконечная усталость от ужаса.

— Что вам нужно? — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я ожидал.

— Уйти, — ответил он просто. — Моя задача выполнена. Но механизм возвращения... повреждён. Ваши бактерии. — Он произнёс это слово так, как врач произносит диагноз. — Они повредили не только моих коллег.

Он посмотрел на небо. На Марс, которого не было видно в дневном свете, но который, я знал, висел там, красной точкой, равнодушной и далёкой.

— Вы хотите, чтобы я вам помог? — спросил я, и сам не поверил собственным словам.

Он улыбнулся. И улыбка эта была самым человеческим, что я в нём видел. Не потому, что она была тёплой — нет, она была скорее грустной. Грустной так, как грустят те, кто знает о мире слишком много и предпочёл бы забыть.

— Помочь мне нельзя, — сказал он. — Но вы можете выслушать. Мне нужно... передать. То, что я наблюдал.

И я сел рядом с ним, на груду битого кирпича посреди мёртвого Лондона, и слушал, пока солнце не зашло за крыши разрушенных домов. То, что он рассказал мне в тот вечер, я не могу — и не буду — записывать здесь. Не сейчас. Мир ещё не готов. Возможно, не будет готов никогда.

Спустя три года после отплытия с острова Монте-Кристо граф объявился в Лондоне — под именем сэра Эдмона Уилмора, с бульдогом по кличке Цезарь и бутылкой двенадцатилетнего ирландского виски в саквояже. Никто из лондонского света не узнал в этом загорелом джентльмене с короткой стрижкой того самого графа, который тремя годами ранее перевернул весь Париж.

Впрочем, Лондон — не Париж. Здесь не любопытствуют. Здесь делают ставки.

***

История эта началась — как начинаются все порядочные истории — с письма. Бертуччо, верный Бертуччо, разыскал его на Корфу и передал конверт, запечатанный незнакомой печатью: лев, держащий в лапе якорь. Внутри — три листка, исписанных мелким, нервным почерком. Женским.

Граф прочёл.

Перечитал.

Сел.

Писала некая миссис Хелен Дарлингтон — вдова, пятидесяти двух лет, из Суррея. Она не просила денег. Не просила защиты. Она просила справедливости; а это, как знал граф лучше всякого живущего, — товар куда более редкий и дорогой.

Муж её, полковник Дарлингтон, скончался при обстоятельствах, которые лондонский коронер признал естественными, а вдова — нет. Полковник якобы упал с лошади во время утренней прогулки. Однако полковник Дарлингтон, как указывала его жена, не ездил верхом уже семь лет — с тех пор, как осколок шрапнели под Лахором раздробил ему коленную чашечку. Лошадь ему подарил за неделю до смерти его компаньон — некий мистер Огастес Бомонт, банкир из Сити, человек, по словам миссис Дарлингтон, «обходительный, как кобра, и столь же тёплый».

Граф свернул письмо. Бульдог Цезарь — рыжая туша с выражением вечного неодобрения на морде — лежал у его ног и храпел. Граф почесал пса за ухом.

— Едем в Лондон, — сказал он.

Цезарь чихнул. Это, по-видимому, означало согласие.

***

Лондон встретил его туманом — не парижской моросью, а настоящей жёлтой мглой, от которой першило в горле и хотелось чертыхаться. Граф снял дом на Мэйфэр — четыре этажа, мрамор в прихожей, камин размером с небольшую усыпальницу. Бертуччо привёз из Марселя Али; Баптистен остался на Корфу — у него случился ревматизм и роман с гречанкой, и неизвестно, что из двух было серьёзнее.

Первый месяц граф потратил на то, на что всегда тратил первый месяц: наблюдение. Он появлялся в клубах — «Уайтс», «Букс», «Реформ» — и слушал. Англичане, в отличие от французов, не сплетничают; они обмениваются сведениями. Разница тонкая — как между ирландским виски и шотландским. И граф, к собственному удивлению, предпочёл ирландский.

«Хаднот двенадцатилетний», — сказал ему бармен в «Уайтсе», наливая янтарную жидкость в стакан. — Рекомендую, сэр.

Граф попробовал. В нём было что-то от торфяного дыма и чуть-чуть — от мёда; а ещё — дерзость. Бурбон был бы напорист. Скотч — задумчив. Этот виски смотрел тебе в глаза и ухмылялся.

Граф заказал ящик.

***

Мистер Огастес Бомонт оказался именно таким, каким описала его вдова: обходительный, гладкий, с голосом мягким, как замша, и глазами — оловянными. Они встретились на скачках в Эпсоме, куда граф явился с намерением проиграть. Это был старый трюк: проигрывая, ты становишься безопасен; а безопасных людей подпускают близко.

Он проиграл восемьсот фунтов. С блеском. Поставил на лошадь по кличке «Императрица» — трёхлетку, которая, судя по форме, не выиграла бы забег даже у Цезаря, а Цезарь, напомним, был бульдогом.

«Императрица» пришла последней.

— Скверная лошадь, сэр, — заметил Бомонт, подходя к нему у ограждения. — Если позволите, в следующий раз обратитесь ко мне. У меня есть... источники.

— Буду признателен, — граф пожал ему руку. Рукопожатие Бомонта было крепким, деловитым, совершенно лишённым тепла.

День, однако, не закончился скачками. К вечеру — граф ещё сам не понял, как это вышло — он оказался на задворках паба «Старый дуб» в Саутуорке, в толпе, ревущей так, будто тут решалась судьба Британской империи. Посреди утоптанного круга стояли двое: мясник из Ламбета — детина фунтов на двести, с кулаками как два окорока, — и граф.

Нет, он не планировал этого.

Просто.

Так вышло.

Бертуччо потом говорил, что виноват виски. Граф считал, что виноват мясник, который посмел высморкаться на Цезаря. Цезарь, впрочем, не обиделся — он спал в углу, — но существуют принципы.

Бой длился четыре раунда. Мясник бил как паровой молот — размашисто, от плеча, каждый удар мог бы свалить быка. Граф уклонялся. Четырнадцать лет замка Иф, потом — тренировки с Али, нубийские приёмы борьбы, которым не учат ни в одной лондонской академии, — всё это превратило его тело в инструмент, настроенный точно, как часовой механизм. В третьем раунде мясник рассёк ему бровь. В четвёртом граф ударил его дважды — коротко, сухо, как ломается ветка — и мясник лёг.

Толпа взревела. Граф выиграл шестьдесят фунтов, платок для брови и уважение трёх дюжин саутуоркских головорезов.

— Вы, стало быть, боксёр? — спросила его миссис Дарлингтон на следующий день, когда он навестил её в Суррее.

На её лице — красивом, усталом лице женщины, которая слишком долго была сильной — мелькнуло что-то похожее на улыбку. Может быть — впервые за год.

— Я — дилетант, — ответил граф, потрогав рассечённую бровь. — Во всём — дилетант.

— Ерунда, — отрезала она. — Дилетанты не носят такие шрамы.

Она разлила чай. Её руки — в перчатках, несмотря на жару; в доме полумрак, шторы задёрнуты — совершали эту процедуру с точностью хирурга. Цезарь, нарушив все правила приличия, забрался на диван и положил голову ей на колени. Миссис Дарлингтон не возражала.

— Расскажите мне о Бомонте, — попросил граф.

Она рассказала.

***

История была — как бы это выразить — знакомой. Бомонт скупал долги вдов и стариков, а затем, когда те не могли платить, забирал имущество через подставных стряпчих. Полковник Дарлингтон задолжал ему четыре тысячи фунтов — результат неудачных вложений в индийский хлопок. Полковник собирался подать жалобу в суд лорда-канцлера; за неделю до назначенной даты — лошадь, падение, смерть.

Граф слушал. Он давно научился слушать так, что рассказчик чувствовал себя единственным человеком в мире. Это был дар. Или проклятие — зависит от того, с какой стороны стола вы сидите.

— Я не могу доказать убийство, — сказала миссис Дарлингтон. — У меня нет... инструментов.

— У вас есть я, — сказал граф.

Он допил чай. Мерзкий чай, если честно —ережжённый, горький, типично английский. Но виски в доме вдовы не предложишь.

Миссис Дарлингтон посмотрела на него — долго, прямо, как смотрят люди, которые разучились верить, но ещё не разучились надеяться. Ей было пятьдесят два. Ему — бог знает сколько; после замка Иф он перестал считать. Между ними было что-то; не любовь — для любви он был слишком обожжён, а она — слишком разумна, — но нечто вроде узнавания. Два человека, у которых забрали то, что дорого. Два человека, которые не смирились.

— Ваш пёс, — сказала она, почёсывая Цезаря за ухом, — единственный джентльмен в этой комнате.

— Согласен, — ответил граф. И впервые за три года — или пять, или вечность — рассмеялся.

***

План созревал медленно. Граф не торопился — он вообще разучился торопиться. Бомонт был не Данглар, не Фернан и не Вильфор; он был мельче, проще, грязнее. Но в этой грязи была своя система — как в лондонской канализации, которая, говорят, инженерное чудо.

Граф начал с малого. Проигрывал Бомонту в карты — немного, ровно столько, чтобы тот привык считать его дурачком с деньгами. Посещал его приёмы. Пил его вино — дрянное, кстати; Бомонт экономил на вине, что говорило о нём больше, чем любое досье.

Тем временем Бертуччо — неутомимый Бертуччо — рыл. Подкупал клерков. Встречался с бывшим конюхом Бомонта в пабах Уайтчепела. Нашёл аптекаря в Ковент-Гардене, который продал кому-то — он не помнит кому, это было давно, но вот за пять гиней память, возможно, прояснится — склянку с чем-то, от чего у лошади мог случиться приступ бешенства.

Склянку.

Вот оно.

Не яд для полковника. Яд для лошади. Лошадь взбесилась — полковник упал — и никакой коронер не нашёл бы следов. Потому что искал не там.

Граф стоял у окна своего дома на Мэйфэр, смотрел на туман и думал о справедливости. Он когда-то считал себя орудием Провидения. Потом — монстром. Потом — просто уставшим человеком. А теперь? Цезарь подошёл и ткнулся мокрым носом в его ладонь.

Теперь он был человеком с бульдогом, бутылкой ирландского виски и привычкой к кулачным боям по субботам.

И новым планом мести.

— Бертуччо, — позвал он.

— Да, ваше сиятельство?

— Узнайте, когда следующие скачки в Эпсоме. И купите мне лошадь. Хорошую лошадь.

— Слушаюсь. Что-нибудь ещё?

Граф помолчал.

— Ещё ящик «Хаднота». Двенадцатилетнего.

Цезарь одобрительно чихнул.