Лента контента

Сегодня — 120 лет. Ровно столько прошло с того дня, когда в Кристиании тихо остановилось сердце старого норвежца, который за свою жизнь умудрился разозлить практически всех. Буржуа — пьесой «Кукольный дом». Консерваторов — «Призраками». Феминисток — тем, что сам себя феминистом не считал. И всех сразу — тем, что оказался прав.

Генрик Ибсен. Имя, которое современный человек произносит с уважительным кивком, не особо понимая, за что именно кивает. А зря. Подождите — давайте сначала про дверь.

В 1879 году Нора Хельмер — персонаж пьесы «Кукольный дом» — взяла и ушла от мужа. Просто. Оделась, сказала «до свидания» и хлопнула дверью. Этот звук критики окрестили «выстрелом, услышанным по всему миру». Реакция была такая, будто кто-то действительно выстрелил: пьесу запрещали, переписывали финал — в немецкой постановке Нора оставалась дома, потому что иначе публика демонстративно вставала и уходила, — труппы разгоняли, а актрисы, игравшие Нору, получали письма с угрозами. Не от маргиналов — от «приличных людей».

Представьте масштаб истерики. Женщина. Ушла. Вот и всё.

Ибсен, кстати, немного занервничал от последствий. Говорил, что писал не о феминизме — о человеке, у которого отняли право быть собой. Просто в 1879-м таким человеком чаще всего оказывалась женщина. Тонкое различие, которое политики немедленно проигнорировали, а феминистки немедленно присвоили. Норвежец пожимал плечами и садился за следующую пьесу.

Следующей была Хедда Габлер.

Нора хотя бы уходила — с надеждой, с каким-то смутным будущим впереди. Хедда никуда не шла. Она была заперта — и не мужем, не обществом, а чем-то внутри, чему нет названия даже сейчас. Скука? Слово не то. Ненависть к собственной жизни при полном неумении выстроить другую. Она сожгла рукопись чужого гения просто потому, что могла. Это был её единственный акт власти в мире, где власть ей не полагалась.

Психиатры до сих пор ставят Хедде диагнозы. Буквально — в медицинских журналах выходят статьи с клиническим анализом её поведения. Персонаж, которому уже 136 лет, проходит психиатрическую экспертизу. Скажете — нездоровая традиция? Я скажу — доказательства живучести образа. Ибсен создал женщину настолько реальную, что врачи спорят о её диагнозе.

Но главный его трюк — «Пер Гюнт».

Написан в 1867-м, задолго до феминистской бури. Эпическая поэма-пьеса — четыре-пять часов на сцене, если режиссёр не щадит публику, — о норвежском парне, который всю жизнь врёт себе, что он особенный. Откладывает настоящую жизнь на потом. Скитается по миру. Стареет. Возвращается. И обнаруживает в конце, что за всеми грандиозными планами и приключениями — пустота. Он так ни разу и не стал собой.

Тролли в пьесе живут по принципу «будь достаточен самому себе». Человеческое ему противопоставлено: «будь собой». Разница кажется очевидной — но Ибсен показывает, как большинство людей тихо живут по первому принципу, искренне убеждая себя во втором. В 1867-м. И сегодня. Разницы никакой.

Ибсен прожил 27 лет вне Норвегии — Италия, Германия. Официально никто не изгонял; просто там дышалось легче. Работал методично, почти занудно: каждые два года — новая пьеса, как по расписанию. Держал рядом с рабочим столом живого скорпиона в банке — для вдохновения, якобы. Вернулся на родину в 1891-м — уже знаменитостью. Норвегия встретила с почестями, которых раньше не торопилась оказывать. Старая история: сначала изводят, потом ставят памятники.

Сейчас «Кукольный дом» — самая часто ставимая пьеса в мире. Не Шекспир, не Чехов — Ибсен. Исследование 2006 года зафиксировало примерно 250 постановок по его пьесам ежедневно, по всему земному шару. Это не музейный экспонат — это живой организм, который продолжает размножаться.

Что он дал театру? Проще сказать, чего не дал. Шоу признавался, что учился у него. Чехов — тоже, хотя говорил об этом неохотно. О'Нил, Миллер, Стриндберг — вся современная драматургия вырастает из ибсеновского реализма, из его идеи о том, что на сцене должна быть настоящая жизнь, а не красивые костюмы с пафосными монологами. До него театр развлекал. После — начал неудобно спрашивать.

120 лет — и вопросы всё те же. Кем вы притворяетесь в своей семье? Что именно вы сожгли, чтобы почувствовать хоть какой-то контроль? Откладываете ли настоящую жизнь на потом — как Пер Гюнт откладывал её на следующий день, и снова на следующий, пока не стало поздно? Ибсен не давал ответов. Это было бы слишком просто — и слишком честно для театра. Он просто хлопал дверью и уходил. А мы оставались разбираться.

198 лет назад родился человек, которого европейские критики называли «моральным террористом» и «врагом общества». Генрик Ибсен не пытался никому нравиться. Он просто писал правду — и от этой правды у добропорядочных граждан сводило скулы.

Впрочем, начнём с начала. С маленького норвежского городка Шиен, где в 1828 году появился на свет мальчик, которому суждено было перевернуть европейский театр вверх дном. Отец — разорившийся купец. Мать — тихая, религиозная женщина. Семья, которая потеряла всё, когда Генрику было восемь. И именно это — вот что интересно — сформировало в нём острейшее чутьё на ложь. На красивые фасады, за которыми прячется распад.

Он работал аптекарем. Да, именно так. Будущий великий драматург растирал порошки и отмерял микстуры в провинциальной аптеке в Гримстаде. По ночам писал стихи. Пытался поступить в университет — провалился. В 22 года стал отцом-одиночкой: внебрачный сын, которого он почти не видел и которому платил алименты двадцать лет. Не самое романтическое начало биографии, правда?

Но.

Есть в этой биографии момент, который меняет всё. В 1864 году — ему тридцать шесть — Ибсен уезжает из Норвегии. Навсегда. Ну, почти — он вернётся через 27 лет. Живёт в Италии, потом в Германии. И именно в эмиграции, в этом добровольном изгнании, пишет всё то, за что его будут любить и ненавидеть одновременно.

Почему ненавидеть? Расскажу.

В 1879 году выходит «Кукольный дом». Нора Хельмер — жена, мать, украшение дома — хлопает дверью и уходит. Просто уходит. От мужа, от детей, от «своего места» в обществе. Скандал был... грандиозный. Театры требовали изменить финал. Актриса, игравшая Нору в Германии, отказалась уходить со сцены в оригинальной версии — ей была невыносима мысль, что мать бросает детей. Ибсен написал альтернативный финал. Сам. С отвращением, как он потом говорил — «варварская выходка» против собственной пьесы. Но деваться было некуда.

Потом был «Призраки» — про сифилис, наследственность и лицемерие; про то, как общество заставляет женщину жить с мужем-развратником ради «приличий». Норвежские издатели отказывались печатать. Скандинавский театральный союз отклонил. Ибсен нашёл датского издателя. Критики писали, что пьеса — «открытая сточная канава», «нравственное разложение», «атака на фундамент христианской цивилизации». Серьёзные люди. Серьёзные слова.

Ибсен, судя по всему, только усмехался.

А потом — «Гедда Габлер». 1890 год. Женщина, которая не вписывается ни в одну коробочку: не хочет быть матерью, не любит мужа, скучает смертельно, манипулирует людьми из чистого... что? Злобы? Скуки? Жажды хоть какой-то власти в мире, где ей не дали никакой другой? Актрисы дрались за эту роль. Критики не знали, что с ней делать. Персонаж без искупления, без раскаяния, без морали в финале — в викторианскую эпоху это было как плевок в лицо.

Вот что делал Ибсен: он не объяснял своих персонажей. Не оправдывал. Не осуждал. Просто — показывал. С какой-то хирургической холодностью, которая была страшнее любого приговора.

Личная жизнь его, кстати, была — ну, скажем так, запутанная. Жена Сузанна — умная, преданная, терпеливая женщина, которая тянула на себе всё хозяйство, пока он писал. И при этом — череда «вдохновительниц». Молодые поклонницы. Эмили Бардах — восемнадцатилетняя австрийка, которой он писал письма, полные... ну, явно не дружеского участия. Ему тогда было за шестьдесят. Эти отношения — платонические, но электрически заряженные — питали «Гедду Габлер» и «Строителя Сольнеса».

«Пер Гюнт» — поэма-пьеса 1867 года — это вообще отдельный разговор. Гигантский фантасмагорический текст про норвежского фантазёра, который бежит от реальности через горных троллей, арабских танцовщиц и сумасшедший дом. Григ написал к ней музыку — и теперь «Утро» и «В пещере горного короля» знают даже те, кто никогда не слышал имени Ибсен. Мир несправедлив.

Он умер в 1906 году, через четыре года после инсульта, который отнял у него речь и возможность писать. Последнее, что он сказал публично, было — когда сиделка заметила, что ему, кажется, лучше: «Напротив». И это, пожалуй, самый ибсеновский финал из всех возможных.

198 лет. А его Нора всё ещё хлопает дверью. И этот звук до сих пор не стих.

198 лет назад родился человек, который придумал, как убивать мужей в пьесах — и при этом прослыть революционером. Генрик Ибсен. Норвежец, которого обожала вся Европа, кроме, пожалуй, самой Норвегии — по крайней мере, первые лет тридцать его карьеры. Это он. Тот самый.

Начать стоит с того, о чём биографы пишут вскользь: в 18 лет Ибсен заделал ребёнка служанке на девять лет старше него. Элсе Йенсдаттер Биркедален — вот её имя, пусть хотя бы здесь оно будет. Сын, Ханс Якоб Хенриксен, родился. Ибсен платил алименты почти четырнадцать лет — не по любви, а потому что закон обязывал. Потом перестал. Потом уехал. Потом стал великим. Биография неловкая. Не героическая.

Отец Ибсена разорился, когда мальчику было восемь. Уютный дом, слуги, светская жизнь — всё это провалилось в долговую яму в один день. Семья перебралась на хутор. Ибсен стал аптекарским учеником в городке Гримстад — маленьком, провинциальном, где все знают про всех. Лучшая школа для будущего драматурга, если вдуматься: жизнь среди людей, которым некуда спрятаться. Сплетни как учебник психологии.

В 22 года он написал первую пьесу. Её поставили один раз. Провал. Написал вторую. Третью. Норвегия его терпела, но без особого энтузиазма — примерно как терпят шумного соседа, у которого нет часов. В 36 лет Ибсен получил государственную стипендию и уехал из страны — сначала в Италию, потом в Германию. На двадцать семь лет. Двадцать. Семь. Это не отпуск. Это эмиграция с хлопком двери.

Там, вдали от норвежских фьордов и норвежского занудства, он написал почти всё главное.

«Пер Гюнт» — 1867 год, фантасмагорическая поэма в стихах, которая про всё сразу: самообман, бегство от себя, тролли как метафора (а может, и не метафора — тролли есть в интернете, например). Там есть сцена с Великой Кривой, где Пер соглашается вместо того, чтобы быть собой — потому что быть собой больно и дорого стоит. Большинство людей — это Пер Гюнт. Просто они не знают, что живут в поэме.

«Кукольный дом», 1879 год. Нора берёт пальто и уходит. Вот это, пожалуй, главное событие в европейском театре XIX века. Не война, не революция — просто женщина хлопнула дверью. На сцене. Перед публикой. Публика не знала, что с этим делать. Одни кричали «позор», другие — «наконец-то». Немецкий театр заставил Ибсена написать альтернативную концовку — чтобы Нора осталась ради детей. Он написал. Назвал это «варварством». Запретил использовать версию при своей жизни. Компромисс — но с зажатым носом.

Почему такой скандал? В 1879 году семья — это святое, жена — принадлежность мужа, как мебель или собственность. И вдруг главная героиня говорит что-то вроде: «Ты мне не муж — ты хозяин куклы». И уходит. Не к другому мужчине. Просто прочь. В никуда. В себя. Это было страшнее любого убийства на сцене — потому что убийство все воспринимали как выдумку, а тут что-то дёрнулось внутри у каждой замужней женщины в зале; и не только у женщин.

«Гедда Габлер», 1890 год — это уже совсем другое. Гедда не жертва и не героиня. Она ядовита, скучает, манипулирует, в итоге стреляется — не из благородства, а из отвращения к тупику, в котором оказалась. Актрисы обожают эту роль. Режиссёры боятся. Потому что Гедда — это когда не знаешь, кому сочувствовать; и это честно и мерзко одновременно.

А «Привидения»? Господи, «Привидения». 1881 год. Сифилис, переданный сыну от отца, — разговор про это на сцене в викторианскую эпоху, когда само слово произносили шёпотом за закрытыми дверями. Критики выступили так, будто Ибсен лично пришёл к ним домой и нагадил на ковёр. «Моральная гниль», «нечистоплотная пьеса» — это ещё мягкие формулировки. Ибсен ответил примерно ничем. Продолжал писать.

В 1891 году он вернулся в Норвегию. Встречали как национального героя — того самого, которого раньше едва терпели. Ирония такая плотная, что её можно было резать ножом и раздавать прохожим. Последние годы — параличи, инсульты, невозможность писать. По легенде, когда медсестра сказала, что ему лучше, он приподнялся и произнёс: «Напротив». Потом умер — в 1906-м, как и жил: не соглашаясь.

Это точный финал для человека, который всю жизнь делал «напротив».

198 лет. Театр до сих пор не знает, что делать с Ибсеном. Ставить — значит признать, что его вопросы не закрыты. Что семья бывает клеткой. Что общественное мнение — это иногда просто организованная ложь. Что люди бегут от себя через горы, через годы, через роли — и почти никогда не добегают. Пер Гюнт живёт. Нора всё ещё хлопает дверью — где-то в том же 1879-м и в 2026-м одновременно. Гедда всё ещё скучает; это страшнее любого злодея.

Юбилей. Поздравляем, Генрик. Напротив.