Лента контента

Сегодня — 120 лет. Ровно столько прошло с того дня, когда в Кристиании тихо остановилось сердце старого норвежца, который за свою жизнь умудрился разозлить практически всех. Буржуа — пьесой «Кукольный дом». Консерваторов — «Призраками». Феминисток — тем, что сам себя феминистом не считал. И всех сразу — тем, что оказался прав.

Генрик Ибсен. Имя, которое современный человек произносит с уважительным кивком, не особо понимая, за что именно кивает. А зря. Подождите — давайте сначала про дверь.

В 1879 году Нора Хельмер — персонаж пьесы «Кукольный дом» — взяла и ушла от мужа. Просто. Оделась, сказала «до свидания» и хлопнула дверью. Этот звук критики окрестили «выстрелом, услышанным по всему миру». Реакция была такая, будто кто-то действительно выстрелил: пьесу запрещали, переписывали финал — в немецкой постановке Нора оставалась дома, потому что иначе публика демонстративно вставала и уходила, — труппы разгоняли, а актрисы, игравшие Нору, получали письма с угрозами. Не от маргиналов — от «приличных людей».

Представьте масштаб истерики. Женщина. Ушла. Вот и всё.

Ибсен, кстати, немного занервничал от последствий. Говорил, что писал не о феминизме — о человеке, у которого отняли право быть собой. Просто в 1879-м таким человеком чаще всего оказывалась женщина. Тонкое различие, которое политики немедленно проигнорировали, а феминистки немедленно присвоили. Норвежец пожимал плечами и садился за следующую пьесу.

Следующей была Хедда Габлер.

Нора хотя бы уходила — с надеждой, с каким-то смутным будущим впереди. Хедда никуда не шла. Она была заперта — и не мужем, не обществом, а чем-то внутри, чему нет названия даже сейчас. Скука? Слово не то. Ненависть к собственной жизни при полном неумении выстроить другую. Она сожгла рукопись чужого гения просто потому, что могла. Это был её единственный акт власти в мире, где власть ей не полагалась.

Психиатры до сих пор ставят Хедде диагнозы. Буквально — в медицинских журналах выходят статьи с клиническим анализом её поведения. Персонаж, которому уже 136 лет, проходит психиатрическую экспертизу. Скажете — нездоровая традиция? Я скажу — доказательства живучести образа. Ибсен создал женщину настолько реальную, что врачи спорят о её диагнозе.

Но главный его трюк — «Пер Гюнт».

Написан в 1867-м, задолго до феминистской бури. Эпическая поэма-пьеса — четыре-пять часов на сцене, если режиссёр не щадит публику, — о норвежском парне, который всю жизнь врёт себе, что он особенный. Откладывает настоящую жизнь на потом. Скитается по миру. Стареет. Возвращается. И обнаруживает в конце, что за всеми грандиозными планами и приключениями — пустота. Он так ни разу и не стал собой.

Тролли в пьесе живут по принципу «будь достаточен самому себе». Человеческое ему противопоставлено: «будь собой». Разница кажется очевидной — но Ибсен показывает, как большинство людей тихо живут по первому принципу, искренне убеждая себя во втором. В 1867-м. И сегодня. Разницы никакой.

Ибсен прожил 27 лет вне Норвегии — Италия, Германия. Официально никто не изгонял; просто там дышалось легче. Работал методично, почти занудно: каждые два года — новая пьеса, как по расписанию. Держал рядом с рабочим столом живого скорпиона в банке — для вдохновения, якобы. Вернулся на родину в 1891-м — уже знаменитостью. Норвегия встретила с почестями, которых раньше не торопилась оказывать. Старая история: сначала изводят, потом ставят памятники.

Сейчас «Кукольный дом» — самая часто ставимая пьеса в мире. Не Шекспир, не Чехов — Ибсен. Исследование 2006 года зафиксировало примерно 250 постановок по его пьесам ежедневно, по всему земному шару. Это не музейный экспонат — это живой организм, который продолжает размножаться.

Что он дал театру? Проще сказать, чего не дал. Шоу признавался, что учился у него. Чехов — тоже, хотя говорил об этом неохотно. О'Нил, Миллер, Стриндберг — вся современная драматургия вырастает из ибсеновского реализма, из его идеи о том, что на сцене должна быть настоящая жизнь, а не красивые костюмы с пафосными монологами. До него театр развлекал. После — начал неудобно спрашивать.

120 лет — и вопросы всё те же. Кем вы притворяетесь в своей семье? Что именно вы сожгли, чтобы почувствовать хоть какой-то контроль? Откладываете ли настоящую жизнь на потом — как Пер Гюнт откладывал её на следующий день, и снова на следующий, пока не стало поздно? Ибсен не давал ответов. Это было бы слишком просто — и слишком честно для театра. Он просто хлопал дверью и уходил. А мы оставались разбираться.

Восьмого февраля 2005 года умер Артур Миллер. Человек, который написал пьесу о неудачливом коммивояжёре — и случайно описал половину населения планеты. Вы думаете, что «Смерть коммивояжёра» — это про Америку пятидесятых? Нет. Это про вашего соседа, который взял ипотеку на тридцать лет и каждое утро надевает галстук, чтобы казаться успешным. Это про вашего отца, который так и не стал тем, кем мечтал. Это, в конце концов, про вас — если вы хоть раз врали на собеседовании.

Миллер обладал редким и раздражающим даром — он умел ткнуть пальцем в больное место так, что вы ещё три дня ходите и чешете. Его пьесы не развлекают. Они ставят диагноз. И за двадцать один год, прошедший с его смерти, этот диагноз не только не устарел — он стал точнее.

Возьмём «Смерть коммивояжёра» — пьесу 1949 года, которая получила Пулитцеровскую премию и с тех пор не сходит со сцен всего мира. Главный герой Вилли Ломан — стареющий продавец, который всю жизнь верил в американскую мечту: работай усердно, будь обаятельным, и успех придёт. Спойлер: успех не пришёл. Вилли провёл жизнь, гоняясь за призраком, и в финале понял, что призрак — это он сам. Звучит депрессивно? Безусловно. Но попробуйте зайти в любой коворкинг, посмотреть на людей с ноутбуками, пьющих овсяное латте и строящих «личный бренд» — и скажите мне, что Вилли Ломан не сидит за соседним столиком. Мы просто заменили чемодан с образцами на аккаунт в LinkedIn.

А «Суровое испытание»? Пьеса 1953 года о салемских ведьмах — казалось бы, историческая драма про семнадцатый век. Но Миллер написал её не про ведьм. Он написал её про маккартизм — про охоту на коммунистов, которая в тот момент разворачивалась в Америке. Сенатор Маккарти тыкал пальцем в людей и говорил: «Он коммунист!» — и этого было достаточно, чтобы разрушить карьеру и жизнь. Точно так же в Салеме 1692 года девочки-подростки тыкали пальцем и кричали: «Она ведьма!» — и этого было достаточно для виселицы. Миллер увидел параллель — и мир содрогнулся.

Самого Миллера, кстати, тоже вызвали на допрос в Комиссию по антиамериканской деятельности в 1956 году. Он отказался называть имена тех, кого видел на собраниях левых. Его приговорили за неуважение к Конгрессу. Приговор потом отменили, но факт остаётся: человек, написавший пьесу об абсурдности охоты на ведьм, сам стал объектом охоты. Если это не ирония, достойная его собственного пера, то я не знаю, что такое ирония.

Но давайте честно: «Суровое испытание» сегодня бьёт ещё больнее, чем в пятидесятые. Культура отмены, публичные обвинения без доказательств, суд общественного мнения в социальных сетях — всё это салемские процессы в цифровую эпоху. Один твит может уничтожить репутацию быстрее, чем любой маккартист. Миллер не мог знать про Twitter, но он знал про человеческую природу. А она, как выясняется, не обновляется.

«Все мои сыновья» — первый большой успех Миллера, 1947 год. Пьеса о фабриканте Джо Келлере, который во время Второй мировой поставлял армии бракованные детали для самолётов. Самолёты разбивались. Пилоты гибли. Келлер знал — но выбрал прибыль и семью. Он говорил себе: «Я делал это ради сыновей». А потом узнал, что его собственный сын покончил с собой от стыда. Название пьесы — «Все мои сыновья» — это момент, когда Келлер понимает: погибшие пилоты тоже были чьими-то сыновьями. Все они были его сыновьями.

Звучит как моральная притча? Может быть. Но вспомните Boeing 737 MAX и два разбившихся самолёта в 2018 и 2019 годах. Триста сорок шесть человек погибли из-за того, что корпорация решила сэкономить на безопасности. Артур Миллер написал эту историю за семьдесят лет до того, как она произошла. Не потому что он был пророком — а потому что жадность не стареет.

Есть ещё один аспект наследия Миллера, о котором редко говорят: он был одним из первых драматургов, сделавших обычного человека трагическим героем. До него трагедия была уделом королей и полководцев — Шекспир, Софокл, все эти ребята в тогах и коронах. Миллер взял продавца. Обычного, уставшего, немолодого продавца — и сказал: его падение не менее трагично, чем падение Гамлета. Критики бесились. Академики спорили. А зрители в зале плакали, потому что узнавали в Вилли Ломане своих отцов.

Миллер прожил восемьдесят девять лет. Он пережил Великую депрессию, маккартизм, был женат на Мэрилин Монро (да, той самой — и это отдельная история, которая могла бы стать его собственной пьесой), получил Пулитцера, Tony Award, был арестован, оправдан, забыт и заново открыт. Его жизнь сама по себе читается как драма в пяти актах.

Но главное — он оставил нам зеркало. Неудобное, честное, без фильтров и ретуши. Пьесы Миллера работают не потому, что они хорошо написаны (хотя написаны они блестяще). Они работают, потому что в них живёт правда о том, кто мы есть на самом деле: люди, которые врут себе, предают ради выгоды, разрушают близких из лучших побуждений и до последнего верят, что заслуживают большего.

Двадцать один год без Артура Миллера. А его пьесы всё ещё идут. В Бродвее, в Лондоне, в маленьких театрах по всему миру. Их ставят, потому что каждое новое поколение открывает в них себя. И каждое новое поколение немного пугается — потому что ничего, по сути, не изменилось. Вилли Ломан по-прежнему едет на встречу, которая ничего не изменит. Абигейл Уильямс по-прежнему указывает пальцем. Джо Келлер по-прежнему подписывает накладную на бракованные детали.

Может быть, в этом и есть настоящее бессмертие писателя — не памятники и премии, а то чувство, когда вы читаете текст семидесятилетней давности и понимаете, что он написан про ваш понедельник.