Лента контента

Сегодня — 120 лет. Ровно столько прошло с того дня, когда в Кристиании тихо остановилось сердце старого норвежца, который за свою жизнь умудрился разозлить практически всех. Буржуа — пьесой «Кукольный дом». Консерваторов — «Призраками». Феминисток — тем, что сам себя феминистом не считал. И всех сразу — тем, что оказался прав.

Генрик Ибсен. Имя, которое современный человек произносит с уважительным кивком, не особо понимая, за что именно кивает. А зря. Подождите — давайте сначала про дверь.

В 1879 году Нора Хельмер — персонаж пьесы «Кукольный дом» — взяла и ушла от мужа. Просто. Оделась, сказала «до свидания» и хлопнула дверью. Этот звук критики окрестили «выстрелом, услышанным по всему миру». Реакция была такая, будто кто-то действительно выстрелил: пьесу запрещали, переписывали финал — в немецкой постановке Нора оставалась дома, потому что иначе публика демонстративно вставала и уходила, — труппы разгоняли, а актрисы, игравшие Нору, получали письма с угрозами. Не от маргиналов — от «приличных людей».

Представьте масштаб истерики. Женщина. Ушла. Вот и всё.

Ибсен, кстати, немного занервничал от последствий. Говорил, что писал не о феминизме — о человеке, у которого отняли право быть собой. Просто в 1879-м таким человеком чаще всего оказывалась женщина. Тонкое различие, которое политики немедленно проигнорировали, а феминистки немедленно присвоили. Норвежец пожимал плечами и садился за следующую пьесу.

Следующей была Хедда Габлер.

Нора хотя бы уходила — с надеждой, с каким-то смутным будущим впереди. Хедда никуда не шла. Она была заперта — и не мужем, не обществом, а чем-то внутри, чему нет названия даже сейчас. Скука? Слово не то. Ненависть к собственной жизни при полном неумении выстроить другую. Она сожгла рукопись чужого гения просто потому, что могла. Это был её единственный акт власти в мире, где власть ей не полагалась.

Психиатры до сих пор ставят Хедде диагнозы. Буквально — в медицинских журналах выходят статьи с клиническим анализом её поведения. Персонаж, которому уже 136 лет, проходит психиатрическую экспертизу. Скажете — нездоровая традиция? Я скажу — доказательства живучести образа. Ибсен создал женщину настолько реальную, что врачи спорят о её диагнозе.

Но главный его трюк — «Пер Гюнт».

Написан в 1867-м, задолго до феминистской бури. Эпическая поэма-пьеса — четыре-пять часов на сцене, если режиссёр не щадит публику, — о норвежском парне, который всю жизнь врёт себе, что он особенный. Откладывает настоящую жизнь на потом. Скитается по миру. Стареет. Возвращается. И обнаруживает в конце, что за всеми грандиозными планами и приключениями — пустота. Он так ни разу и не стал собой.

Тролли в пьесе живут по принципу «будь достаточен самому себе». Человеческое ему противопоставлено: «будь собой». Разница кажется очевидной — но Ибсен показывает, как большинство людей тихо живут по первому принципу, искренне убеждая себя во втором. В 1867-м. И сегодня. Разницы никакой.

Ибсен прожил 27 лет вне Норвегии — Италия, Германия. Официально никто не изгонял; просто там дышалось легче. Работал методично, почти занудно: каждые два года — новая пьеса, как по расписанию. Держал рядом с рабочим столом живого скорпиона в банке — для вдохновения, якобы. Вернулся на родину в 1891-м — уже знаменитостью. Норвегия встретила с почестями, которых раньше не торопилась оказывать. Старая история: сначала изводят, потом ставят памятники.

Сейчас «Кукольный дом» — самая часто ставимая пьеса в мире. Не Шекспир, не Чехов — Ибсен. Исследование 2006 года зафиксировало примерно 250 постановок по его пьесам ежедневно, по всему земному шару. Это не музейный экспонат — это живой организм, который продолжает размножаться.

Что он дал театру? Проще сказать, чего не дал. Шоу признавался, что учился у него. Чехов — тоже, хотя говорил об этом неохотно. О'Нил, Миллер, Стриндберг — вся современная драматургия вырастает из ибсеновского реализма, из его идеи о том, что на сцене должна быть настоящая жизнь, а не красивые костюмы с пафосными монологами. До него театр развлекал. После — начал неудобно спрашивать.

120 лет — и вопросы всё те же. Кем вы притворяетесь в своей семье? Что именно вы сожгли, чтобы почувствовать хоть какой-то контроль? Откладываете ли настоящую жизнь на потом — как Пер Гюнт откладывал её на следующий день, и снова на следующий, пока не стало поздно? Ибсен не давал ответов. Это было бы слишком просто — и слишком честно для театра. Он просто хлопал дверью и уходил. А мы оставались разбираться.

198 лет назад родился человек, который превратил театральную сцену в зал суда. Не метафорически — буквально. Его пьесы судили, запрещали, называли «канализацией» и «угрозой семье». Норвежец Хенрик Ибсен умудрился разозлить всех сразу: церковь, критиков, мужей, жён, монархистов и либералов. Редкий талант.

Родился он 20 марта 1828 года в Шиене — небольшом норвежском городке, где пахло лесом, рыбой и провинциальной тоской. Отец разорился, когда Хенрику было восемь. Семья съехала из приличного дома в нечто значительно скромнее; социальное падение мальчик запомнил на всю жизнь. Потом это аукнется в каждой второй его пьесе — этот страх потерять положение, эта тонкая корка приличий поверх настоящего хаоса.

В шестнадцать лет — аптекарский ученик. Работа скучная, городок Гримстад ещё меньше и душнее Шиена. И вот здесь случилось кое-что, о чём биографы пишут осторожно: у него родился внебрачный сын от служанки. Ибсен выплачивал алименты четырнадцать лет. Ребёнка так и не признал. Видел ли он в этой истории материал для будущих драм о двойной морали? Наверное. Хотя, может, просто старался не думать.

Театр. Он добрался до него в двадцать два года — стал штатным драматургом в Бергене. Шесть лет писал пьесы по заказу, смотрел, как актёры коверкают его тексты, учился ремеслу через боль и унижение. Потом переехал в Христианию — нынешний Осло — и там окончательно понял: норвежский театр его не достоин. Или он его — не достоин. В зависимости от угла зрения.

В 1864 году Ибсен уехал из Норвегии. На двадцать семь лет. Жил в Италии, потом в Германии — в Риме, Дрездене, Мюнхене. Писал злые, точные, разрушительные пьесы о стране, которую покинул. Это такой особый жанр: ненавидеть родину на расстоянии, видеть её недостатки с беспощадной ясностью эмигранта и при этом не мочь оторваться.

«Кукольный дом» вышел в 1879 году. Вот тут и грянуло. Нора Хельмер хлопает дверью и уходит от мужа — бросает детей, бросает уют, бросает всё, что полагается ценить порядочной женщине. Европейские театры отказывались ставить пьесу без «правильного» финала. Немецкая актриса заявила, что никогда не сыграет женщину, бросающую детей, — Ибсену пришлось написать альтернативный конец, который он сам называл «варварством». В альтернативной версии Нора остаётся. Смотрит на детей — и остаётся.

Потом — «Привидения». 1881 год. Сифилис, инцест, эвтаназия — всё в одном флаконе. Критики взвыли. «Открытая клоака», «грязная книга» — это реальные цитаты из реальных рецензий. В Лондоне пьесу запретили публично ставить до 1914 года. Ибсен получал письма с угрозами. Он отвечал примерно следующее: он пишет о том, что есть, а не о том, что хотелось бы видеть.

«Хедда Габлер» — 1890 год. Главная героиня — женщина умная, скучающая, разрушительная; она манипулирует всеми вокруг просто потому, что больше нечем заняться. Не злодей, не жертва — что-то между. Актрисы обожали эту роль и боялись её. Психологи до сих пор пишут статьи о «синдроме Хедды». Ибсен, когда его спрашивали, что он имел в виду, пожимал плечами и говорил, что сам не знает. Может, врал. Может — нет.

Шоу называл его учителем. Чехов — внимательно читал и спорил с каждой страницей. Стриндберг ненавидел — а значит, боялся. Без Ибсена не было бы ни О'Нила, ни Миллера, ни Теннесси Уильямса. Половина современной драматургии стоит на том фундаменте, который он заложил, злясь на норвежскую провинцию из итальянской квартиры. 198 лет. А дверь всё ещё хлопает.