Лента контента

198 лет назад родился человек, которого европейские критики называли «моральным террористом» и «врагом общества». Генрик Ибсен не пытался никому нравиться. Он просто писал правду — и от этой правды у добропорядочных граждан сводило скулы.

Впрочем, начнём с начала. С маленького норвежского городка Шиен, где в 1828 году появился на свет мальчик, которому суждено было перевернуть европейский театр вверх дном. Отец — разорившийся купец. Мать — тихая, религиозная женщина. Семья, которая потеряла всё, когда Генрику было восемь. И именно это — вот что интересно — сформировало в нём острейшее чутьё на ложь. На красивые фасады, за которыми прячется распад.

Он работал аптекарем. Да, именно так. Будущий великий драматург растирал порошки и отмерял микстуры в провинциальной аптеке в Гримстаде. По ночам писал стихи. Пытался поступить в университет — провалился. В 22 года стал отцом-одиночкой: внебрачный сын, которого он почти не видел и которому платил алименты двадцать лет. Не самое романтическое начало биографии, правда?

Но.

Есть в этой биографии момент, который меняет всё. В 1864 году — ему тридцать шесть — Ибсен уезжает из Норвегии. Навсегда. Ну, почти — он вернётся через 27 лет. Живёт в Италии, потом в Германии. И именно в эмиграции, в этом добровольном изгнании, пишет всё то, за что его будут любить и ненавидеть одновременно.

Почему ненавидеть? Расскажу.

В 1879 году выходит «Кукольный дом». Нора Хельмер — жена, мать, украшение дома — хлопает дверью и уходит. Просто уходит. От мужа, от детей, от «своего места» в обществе. Скандал был... грандиозный. Театры требовали изменить финал. Актриса, игравшая Нору в Германии, отказалась уходить со сцены в оригинальной версии — ей была невыносима мысль, что мать бросает детей. Ибсен написал альтернативный финал. Сам. С отвращением, как он потом говорил — «варварская выходка» против собственной пьесы. Но деваться было некуда.

Потом был «Призраки» — про сифилис, наследственность и лицемерие; про то, как общество заставляет женщину жить с мужем-развратником ради «приличий». Норвежские издатели отказывались печатать. Скандинавский театральный союз отклонил. Ибсен нашёл датского издателя. Критики писали, что пьеса — «открытая сточная канава», «нравственное разложение», «атака на фундамент христианской цивилизации». Серьёзные люди. Серьёзные слова.

Ибсен, судя по всему, только усмехался.

А потом — «Гедда Габлер». 1890 год. Женщина, которая не вписывается ни в одну коробочку: не хочет быть матерью, не любит мужа, скучает смертельно, манипулирует людьми из чистого... что? Злобы? Скуки? Жажды хоть какой-то власти в мире, где ей не дали никакой другой? Актрисы дрались за эту роль. Критики не знали, что с ней делать. Персонаж без искупления, без раскаяния, без морали в финале — в викторианскую эпоху это было как плевок в лицо.

Вот что делал Ибсен: он не объяснял своих персонажей. Не оправдывал. Не осуждал. Просто — показывал. С какой-то хирургической холодностью, которая была страшнее любого приговора.

Личная жизнь его, кстати, была — ну, скажем так, запутанная. Жена Сузанна — умная, преданная, терпеливая женщина, которая тянула на себе всё хозяйство, пока он писал. И при этом — череда «вдохновительниц». Молодые поклонницы. Эмили Бардах — восемнадцатилетняя австрийка, которой он писал письма, полные... ну, явно не дружеского участия. Ему тогда было за шестьдесят. Эти отношения — платонические, но электрически заряженные — питали «Гедду Габлер» и «Строителя Сольнеса».

«Пер Гюнт» — поэма-пьеса 1867 года — это вообще отдельный разговор. Гигантский фантасмагорический текст про норвежского фантазёра, который бежит от реальности через горных троллей, арабских танцовщиц и сумасшедший дом. Григ написал к ней музыку — и теперь «Утро» и «В пещере горного короля» знают даже те, кто никогда не слышал имени Ибсен. Мир несправедлив.

Он умер в 1906 году, через четыре года после инсульта, который отнял у него речь и возможность писать. Последнее, что он сказал публично, было — когда сиделка заметила, что ему, кажется, лучше: «Напротив». И это, пожалуй, самый ибсеновский финал из всех возможных.

198 лет. А его Нора всё ещё хлопает дверью. И этот звук до сих пор не стих.

Сегодня 198 лет со дня рождения человека, которого при жизни называли аморальным провокатором и разрушителем семейных ценностей. Театры отказывались ставить его пьесы. Критики требовали запретить. А публика шла валом. Звали этого скандалиста Хенрик Ибсен — и он буквально вышиб дверь из европейского театра. Причём сделал это руками женщины.

Нора. Просто Нора. Хлопнула дверью — и ушла. В 1879 году это было примерно как взорвать бомбу в гостиной.

Родился он в 1828 году в норвежском городке Шиен. Мрачноватое местечко, надо сказать; сам Ибсен впоследствии называл своё детство «чем-то вроде затяжного ночного кошмара с редкими просветлениями». Отец — разорившийся купец, человек, который умел тратить деньги с таким же блеском, с каким неспособен был их зарабатывать. Мать — из тех женщин, что молча страдают и никому об этом не говорят; такой типаж Ибсен потом воспроизводил на сцене снова и снова, только каждый раз в новом платье. В общем, идеальное сырьё для великого драматурга.

В 15 лет он ушёл из дома. Аптекарский ученик в захолустном Гримстаде — хуже, пожалуй, только работа могильщика, да и то не факт. Писал стихи по ночам, влюблялся, умудрился завести внебрачного ребёнка от служанки — ребёнка, которого так никогда и не признал. Это важная деталь. Если хотите понять его пьесы про ответственность и моральное лицемерие, вот вам отправная точка.

Потом — театр. Норвежский театр взялся за него с энтузиазмом и выжал досуха. Несколько лет художественным директором в Бергене, потом в Христиании. Провалы. Долги. Насмешки коллег, которые умели критиковать чужое с той особой норвежской основательностью, которая хуже любого яда. Ибсен терпел. А потом сделал единственное, что остаётся, когда терпеть уже нечем: уехал.

27 лет в эмиграции. Германия, Италия — Рим, Дрезден, Мюнхен. Из Норвегии сбежал в 1864 году и вернулся только в 1891-м. «Я должен был уехать, чтобы писать о доме», — говорил он позже. Красиво звучит. На деле, по всей видимости, смотреть на соотечественников без мерзкого холодка под рёбрами он просто не мог.

Именно в эмиграции он написал всё главное. «Пер Гюнт» (1867) — грандиозный фантазёр, трус и эгоист, который всю жизнь ищет себя и в финале с ужасом обнаруживает: искать особо нечего. Григ написал к пьесе музыку. «В пещере горного короля» вы слышали сто раз в рекламе и кино — это оттуда, да.

«Кукольный дом» (1879). Вот тут началось настоящее. Нора Хельмер — образцовая жена, порхает, поёт, танцует тарантеллу; муж называет её «жаворонком» и «белочкой» с такой нежностью, от которой через пять минут хочется бежать. А потом выясняется: жизнь — не кукольный домик, муж — не рыцарь, она сама — не игрушка. Дверь захлопывается. Занавес. Театры в Германии отказывались играть этот финал. Актриса потребовала альтернативную концовку — мол, я мать, не могу играть женщину, бросающую детей. Ибсен написал альтернативный финал — и публично назвал его «варварством». Его можно понять.

Скандал. Слово, которое преследовало его всю карьеру. «Призраки» (1881) — про сифилис, наследственность и лицемерие буржуазного общества. Критики взорвались: «мерзость», «помойная яма». Два года ни один скандинавский театр не брался за постановку. Мировая премьера прошла в Чикаго — там, видимо, приличных людей оскорбить было проще.

«Гедда Габлер» (1890). Финальный гвоздь. Гедда — существо холодное, разрушительное, умное до невозможности и совершенно без выхода. Манипулирует людьми не из злобы — скорее от скуки; это, пожалуй, страшнее. В финале стреляет себе в висок. «Люди так не делают», — говорит один из персонажей. Ибсен молчит. Молчание вообще было его любимым инструментом.

Внешне — суровый старик с белыми бакенбардами, похожий на рассерженного профессора. Ходил на прогулки строго по расписанию. Сидел в любимом кафе. Не терпел шума. Один наблюдательный современник написал: «Он смотрел на людей так, будто уже знал о них что-то очень неприятное». Жена — Сусанна Торесен; терпеливая, умная, всю жизнь рядом. Говорят, именно она держала хозяйство в порядке, пока он сидел и писал про несчастных замужних женщин. Ирония, которую Ибсен предпочитал не замечать.

Почему он важен сейчас? Не потому что «классик» — классиков полно, большинство из них вполне можно не читать. Ибсен важен потому, что придумал современную драму — взял и поставил на сцену обычную гостиную, обычных людей, обычные разговоры. Из которых вдруг оказывалось, что вся жизнь идёт не так. Эта идея прошла потом через Чехова, Стриндберга, Шоу, Брехта, Миллера. Полтора века современного театра — это во многом последствия одного норвежского упрямца, который сидел в Риме и с мрачным удовольствием писал про Норвегию.

Нора ушла. Гедда выстрелила. Пер Гюнт всю жизнь искал себя — и не нашёл. 198 лет прошло. Дверь всё ещё хлопает.

198 лет назад родился человек, который придумал, как убивать мужей в пьесах — и при этом прослыть революционером. Генрик Ибсен. Норвежец, которого обожала вся Европа, кроме, пожалуй, самой Норвегии — по крайней мере, первые лет тридцать его карьеры. Это он. Тот самый.

Начать стоит с того, о чём биографы пишут вскользь: в 18 лет Ибсен заделал ребёнка служанке на девять лет старше него. Элсе Йенсдаттер Биркедален — вот её имя, пусть хотя бы здесь оно будет. Сын, Ханс Якоб Хенриксен, родился. Ибсен платил алименты почти четырнадцать лет — не по любви, а потому что закон обязывал. Потом перестал. Потом уехал. Потом стал великим. Биография неловкая. Не героическая.

Отец Ибсена разорился, когда мальчику было восемь. Уютный дом, слуги, светская жизнь — всё это провалилось в долговую яму в один день. Семья перебралась на хутор. Ибсен стал аптекарским учеником в городке Гримстад — маленьком, провинциальном, где все знают про всех. Лучшая школа для будущего драматурга, если вдуматься: жизнь среди людей, которым некуда спрятаться. Сплетни как учебник психологии.

В 22 года он написал первую пьесу. Её поставили один раз. Провал. Написал вторую. Третью. Норвегия его терпела, но без особого энтузиазма — примерно как терпят шумного соседа, у которого нет часов. В 36 лет Ибсен получил государственную стипендию и уехал из страны — сначала в Италию, потом в Германию. На двадцать семь лет. Двадцать. Семь. Это не отпуск. Это эмиграция с хлопком двери.

Там, вдали от норвежских фьордов и норвежского занудства, он написал почти всё главное.

«Пер Гюнт» — 1867 год, фантасмагорическая поэма в стихах, которая про всё сразу: самообман, бегство от себя, тролли как метафора (а может, и не метафора — тролли есть в интернете, например). Там есть сцена с Великой Кривой, где Пер соглашается вместо того, чтобы быть собой — потому что быть собой больно и дорого стоит. Большинство людей — это Пер Гюнт. Просто они не знают, что живут в поэме.

«Кукольный дом», 1879 год. Нора берёт пальто и уходит. Вот это, пожалуй, главное событие в европейском театре XIX века. Не война, не революция — просто женщина хлопнула дверью. На сцене. Перед публикой. Публика не знала, что с этим делать. Одни кричали «позор», другие — «наконец-то». Немецкий театр заставил Ибсена написать альтернативную концовку — чтобы Нора осталась ради детей. Он написал. Назвал это «варварством». Запретил использовать версию при своей жизни. Компромисс — но с зажатым носом.

Почему такой скандал? В 1879 году семья — это святое, жена — принадлежность мужа, как мебель или собственность. И вдруг главная героиня говорит что-то вроде: «Ты мне не муж — ты хозяин куклы». И уходит. Не к другому мужчине. Просто прочь. В никуда. В себя. Это было страшнее любого убийства на сцене — потому что убийство все воспринимали как выдумку, а тут что-то дёрнулось внутри у каждой замужней женщины в зале; и не только у женщин.

«Гедда Габлер», 1890 год — это уже совсем другое. Гедда не жертва и не героиня. Она ядовита, скучает, манипулирует, в итоге стреляется — не из благородства, а из отвращения к тупику, в котором оказалась. Актрисы обожают эту роль. Режиссёры боятся. Потому что Гедда — это когда не знаешь, кому сочувствовать; и это честно и мерзко одновременно.

А «Привидения»? Господи, «Привидения». 1881 год. Сифилис, переданный сыну от отца, — разговор про это на сцене в викторианскую эпоху, когда само слово произносили шёпотом за закрытыми дверями. Критики выступили так, будто Ибсен лично пришёл к ним домой и нагадил на ковёр. «Моральная гниль», «нечистоплотная пьеса» — это ещё мягкие формулировки. Ибсен ответил примерно ничем. Продолжал писать.

В 1891 году он вернулся в Норвегию. Встречали как национального героя — того самого, которого раньше едва терпели. Ирония такая плотная, что её можно было резать ножом и раздавать прохожим. Последние годы — параличи, инсульты, невозможность писать. По легенде, когда медсестра сказала, что ему лучше, он приподнялся и произнёс: «Напротив». Потом умер — в 1906-м, как и жил: не соглашаясь.

Это точный финал для человека, который всю жизнь делал «напротив».

198 лет. Театр до сих пор не знает, что делать с Ибсеном. Ставить — значит признать, что его вопросы не закрыты. Что семья бывает клеткой. Что общественное мнение — это иногда просто организованная ложь. Что люди бегут от себя через горы, через годы, через роли — и почти никогда не добегают. Пер Гюнт живёт. Нора всё ещё хлопает дверью — где-то в том же 1879-м и в 2026-м одновременно. Гедда всё ещё скучает; это страшнее любого злодея.

Юбилей. Поздравляем, Генрик. Напротив.